32.
Вечер опускался на побережье не мягкой вуалью, а тяжелым бархатным занавесом, отрезая нас от остального мира, запирая внутри особняка, который сегодня должен был превратиться в самое опасное место на карте Европы. Воздух в доме сгустился, стал плотным, наэлектризованным, пропитанным запахами дорогих духов, оружейной стали и того особого, вибрирующего предвкушения, которое бывает перед грозой или перед казнью. Я стояла перед огромным зеркалом в нашей гардеробной, но не узнавала женщину, которая смотрела на меня с той стороны стекла. Это была не та испуганная девочка, которую Кассиан когда-то запер в подвале. И даже не та, что позавчера стояла на краю балкона, готовая отдать свою жизнь ветру. На меня смотрела Королева. Кассиан сам выбрал это платье. Когда я попыталась возразить, потянувшись к привычному черному шелку, он перехватил мою руку, его пальцы сомкнулись на моем запястье холодным капканом, и он покачал головой.
— Нет. Черный это цвет траура или покорности. Сегодня ты не покорна, и мы никого не хороним. Сегодня ты огонь, который согревает этот ледяной склеп.
Он достал из чехла платье цвета густой, венозной крови. Алый, переходящий в бордовый, оттенок вина, которое выдерживали в дубовых бочках столетиями. Оно было создано, чтобы сводить с ума. Тяжелый, струящийся атлас облегал тело, как вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб, каждую линию, но при этом оставлял простор для фантазии. Закрытое спереди, с длинными рукавами и высоким воротом, оно казалось целомудренным, но стоило мне повернуться, как вырез на спине, уходящий опасно низко, до самой поясницы, обнажал позвоночник, делая меня уязвимой и неприкасаемой одновременно. Волосы мне уложили в сложную, высокую небрежную гульку, из которой выбивались тугие, блестящие локоны, падающие на шею и ключицы, словно змеи, искушающие Еву.
Дверь гардеробной открылась, и в зеркале за моей спиной появился он. Кассиан. Мое дыхание перехватило, застряло где-то в горле острым комом. Если я была огнем, то он был тьмой, которая этот огонь питала. Он был в смокинге идеально скроенном, черном, как грех, который сидел на его широких плечах так, словно он родился в нем. Белоснежная рубашка создавала резкий контраст с его смуглой кожей, а бабочка была развязана и небрежно висела на шее, придавая ему вид утомленного хищника, который только что вернулся с охоты.
Он подошел ко мне неслышно, как тень, и встал позади. Его глаза, черные бездны, в которых можно было утонуть и не захотеть спасения, встретились с моими в отражении. Он не смотрел на платье. Он смотрел сквозь него. Он смотрел на меня так, словно хотел сожрать меня прямо здесь, на этом пушистом ковре, наплевав на гостей, на протокол и на весь мир.
— Ты выглядишь... — он запнулся, и его голос упал до опасного шепота, от которого у меня подкосились колени. — Пиздец. Ты выглядишь как грех, ради которого я готов переписать Библию.
Он положил свои большие, горячие ладони мне на талию, и жар его тела прожег атлас, достигая кожи. Его пальцы скользнули ниже, накрывая пока еще плоский живот, где билась новая жизнь. В этом жесте было столько собственничества, столько звериной гордости, что я едва не застонала.
— Красный, — прошептал он, наклоняясь и касаясь губами моей открытой шеи, посылая разряды тока по позвоночнику. — Цвет опасности. Цвет власти. Сегодня они все будут смотреть на тебя. Каждый ублюдок за этим столом будет желать тебя. Но они будут знать, что прикоснуться к тебе, значит подписать себе смертный приговор.
— Ты делаешь меня мишенью, Кассиан? — спросила я, откидывая голову назад, на его плечо, позволяя ему целовать чувствительную впадинку за ухом.
— Я сделаю тебя идолом. Мишень это жертва, а идолу поклоняются. Ты будешь сиять среди них, Илинка. Среди этих серых, грязных душ ты будешь единственным светом. И этот свет принадлежит только мне.
Он развернул меня к себе лицом, его руки скользнули по моей спине, касаясь обнаженной кожи. Я вздрогнула от контраста его горячих ладоней и прохладного воздуха.
— Я люблю тебя.
— А я болен тобой, — он накрыл мои губы своими в жадном, собственническом поцелуе, который грозил испортить мою помаду, но мне было плевать. Он целовал меня так, словно хотел выпить мое дыхание, забрать мою душу и спрятать её в своем кармане.
Когда он отстранился, его глаза были мутными от желания.
— Пойдем, — хрипло сказал он, поправляя мой локон. — Гости уже собираются. Пора показать чудовищам, кто здесь настоящая Королева.
Мы спускались по широкой мраморной лестнице, и каждый шаг отдавался гулким эхом в моей груди. Кассиан держал меня под руку, его хватка была железной, но бережной, словно он вел меня не к столу, а к алтарю. Внизу, в огромном холле, залитом светом хрустальных люстр, уже собрался тот самый «зоопарк», о котором говорил Кассиан. Пять королей преступного мира и их спутницы. Они замолчали, стоило нам появиться на верхней площадке. Мое красное платье было единственным ярким пятном в этом море черных смокингов и сдержанных вечерних нарядов. Я чувствовала себя горящим факелом, брошенным в бочку с порохом.
Первым я заметила Тьяго Веласкеса. Испанец был именно таким, каким я его представляла: высоким, жилистым, с лицом, на котором застыло выражение вечного вызова. Его глаза горели лихорадочным блеском. Рядком с ним стояла Изабелла. Она была похожа на фарфоровую куклу, миниатюрная, в нежно-кремовом кружевном платье, с огромными карими глазами, полными мягкости. Тьяго не просто держал её за руку, он вцепился в неё, переплетая их пальцы так, словно боялся, что если отпустит, она исчезнет. Он что-то шептал ей на ухо, не сводя с неё одержимого взгляда, и Изабелла улыбалась ему, робко, нежно, покорно. Она была водой, которая гасила его пожар.
Чуть поодаль, словно ледяная скульптура, стоял Ульрих фон Дорн. Немец. Он был один. Высокий, идеально сложенный, с холодными серыми глазами за стеклами очков в тонкой оправе. Его смокинг сидел безупречно, ни одной складки. Он смотрел на нас с Кассианом с вежливым равнодушием, но я чувствовала, как его взгляд анализирует, разбирает на детали, ищет уязвимости. Он был похож на скальпель, стерильный и смертоносный.
Алистер Кейн размахивал бокалом с виски, что-то громко рассказывая своей спутнице. Британец был красив той порочной, дьявольской красотой, которая привлекает и отталкивает одновременно. Его волосы были в художественном беспорядке, а улыбка напоминала оскал чеширского кота. Рядом с ним стояла Грейс. Она была в скромном темно-синем платье, закрытом до горла. На её шее висел простой серебряный крестик, который она нервно теребила пальцами. Она смотрела на Алистера с благоговением и страхом, как смотрят на божество, которое может покарать или помиловать.
Демьян Соболев, русский медведь, возвышался над всеми, как гора. Широкий, мощный, с лицом, словно вырубленным из камня. Он молчал, его тяжелый взгляд из-под густых бровей был направлен в никуда. Рядом с ним скучала невероятно красивая брюнетка в откровенном платье, которое больше показывало, чем скрывало. Эскортница. Он даже не смотрел на неё.
И, наконец, Алессио Висперти. Итальянец стоял у камина, держа бокал с вином за ножку так изящно, словно это был стебель цветка. Он был ослепительно красив, смуглый, с наглыми глазами и улыбкой, которая обещала грехопадение прямо здесь и сейчас.
— Benvenuti! — воскликнул Алессио, первым нарушая тишину. Его голос был пропитан медом и ядом. — Кассиан, ты заставил нас ждать. Но глядя на твою спутницу... я понимаю, почему ты задержался.
Взгляды всех мужчин скрестились на мне. В них было восхищение, зависть, похоть и расчет. Но я чувствовала, как рука Кассиана на моем локте напряглась, превращаясь в камень.
— Глаза, Алессио, держи их при себе. Иначе я вырву их и подарю тебе на память.
Мы спустились. Кассиан подвел меня к гостям, но не отпустил. Он держал меня так, словно презентовал самый дорогой бриллиант на своей короне, к которому никому не позволено прикасаться.
— Знакомьтесь. Илинка, моя женщина, и мать моего будущего ребенка.
Тишина стала звенящей. Первым среагировал Тьяго. Он перевел взгляд с меня на Кассиана, и в его бешеных глазах мелькнуло уважение.
— Madre de Dios, — выдохнул он. — Значит, слухи не врали. Сальтери создал жизнь. Мои поздравления, брат. Изабелла, — он дернул свою жену за руку, — Поздравь их.
— Поздравляю, — голос Изабеллы был тихим, мелодичным, как звон колокольчика. Она посмотрела на меня с такой искренней теплотой, что мне захотелось улыбнуться. — Пусть Дева Мария хранит вас и малыша.
— Спасибо, — ответила я, Тьяго тут же притянул жену к себе, уткнувшись носом в её волосы, словно подзаряжаясь от неё.
— Дети это хаос, — протянул Ульрих, его голос был ровным, лишенным эмоций. — Но хаос, который продолжает наш род. Рационально. Поздравляю, Кассиан. Надеюсь, генетика не подведет.
— Моя генетика безупречна, Ульрих. В отличие от твоих манер.
Алистер Кейн сделал шаг вперед, галантно склонился и, прежде чем Кассиан успел среагировать, поцеловал воздух в сантиметре от моей руки.
— О, браво! — воскликнул он, выпрямляясь и сверкая безумными глазами. — Красное, цвет крови и страсти. Вы выглядите как богиня войны, миледи. Кассиан, ты везучий сукин сын. Грейс, молись! Молись за них, иначе я сам начну молиться, а ты знаешь, что Бог не любит слушать мои бредни!
Грейс вздрогнула, сжала свой крестик и прошептала:
— Храни вас Господь. Это благословение.
Демьян просто кивнул. Коротко. Весомо. Его взгляд скользнул по моему животу, и на секунду в этом каменном лице проступило что-то человеческое. Тоска? Боль? Это исчезло так быстро, что я решила, что мне показалось.
— Прошу к столу, — скомандовал Кассиан, увлекая меня в обеденный зал.
Ужин напоминал танец на минном поле. Длинный стол, накрытый белоснежной скатертью, был уставлен хрусталем и серебром. Свечи в массивных канделябрах отбрасывали пляшущие тени на лица гостей, делая их черты еще более резкими и хищными. Кассиан сидел во главе стола. Я по правую руку от него. Это было нарушение этикета, но это было заявление: "Она равна мне". Воздух был густым от тестостерона, запаха жареного мяса и дорогого вина. Мужчины ели так, как жили — жадно, агрессивно, с аппетитом хищников.
— Как там твои порты в Марселе, Кассиан? — лениво спросил Алессио, вращая бокал с красным вином. — Слышал, у тебя были проблемы с таможней. Или ты просто решил, что платить налоги это для бедных?
— Проблемы с таможней решаются одной пулей, Алессио, — ответил Кассиан, разрезая стейк. Нож скрежетнул по фарфору, и этот звук заставил всех замолчать на секунду. — А налоги... Я и есть налог, на жизнь.
— Красиво сказано, — хмыкнул Алистер, играя вилкой. — Быть или не быть, платить или убить. Я предпочитаю второе. Это веселее. Грейс, дорогая, ты не ешь. Поешь, иначе у тебя не будет сил молиться за мою грешную душу ночью.
Грейс покраснела, опустив глаза в тарелку. Алистер смотрел на неё с такой смесью обожания и безумия, что становилось жутко. Он положил свою руку поверх её ладони, сжимая до белизны.
— Она святая, вы знаете? Моя личная монахиня. Она думает, что спасет меня. Наивная. Но я люблю, когда она пытается.
Тьяго, сидевший напротив, вообще не смотрел в тарелку. Он кормил Изабеллу, сам. Отрезал крошечные кусочки мяса и подносил к её губам, игнорируя взгляды остальных.
— Ешь, mi alma, — шептал он по-испански, и его голос был хриплым от страсти. — Тебе нужны силы. Ты такая бледная. Если ты упадешь в обморок, я сожгу этот дом.
Изабелла послушно открывала рот, её щеки пылали, но она не сопротивлялась. Она смотрела на него с такой безграничной нежностью, что становилось неловко, словно мы подглядывали за чем-то интимным.
Ульрих ел молча. Его движения были выверенными, точными. Он препарировал перепелку так, словно проводил операцию на сердце. Ни одной лишней эмоции. Ни одного лишнего слова. Он был пугающе идеален в своем одиночестве.
Дверь кухни открылась, и вошла Эмма, неся поднос с новой бутылкой вина. Она была в простой униформе, её волосы были собраны в тугой пучок, открывая изящную шею. Она подошла к столу, чтобы наполнить бокал Алессио. Итальянец, который до этого травил какую-то байку про римского прокурора, замолчал на полуслове. Он поднял глаза. Их взгляды встретились. Эмма дрогнула, вино едва не плеснуло через край. Алессио замер. Его зрачки расширились, в них вспыхнул огонь, который сжигает города. Он смотрел на неё не как на служанку. Он смотрел на неё так, словно увидел призрака, которого искал всю жизнь.
— Bella... — прошептал он одними губами.
Эмма быстро отвела взгляд, залилась краской и, наполнив бокал, поспешно ретировалась. Алессио проводил её взглядом, поворачиваясь всем корпусом. Его маска весельчака треснула. Кассиан заметил это. Он переглянулся со мной и едва заметно ухмыльнулся.
— Господа, — голос Кассиана перекрыл гул разговоров. Он поднялся, держа бокал.
Все замолчали. Даже Алистер перестал играть ножом. Даже Тьяго оторвался от губ Изабеллы. Кассиан обвел всех тяжелым, властным взглядом.
— Я собрал вас здесь не для того, чтобы пить вино и обсуждать поставки кокаина. Я собрал вас, чтобы объявить о будущем.
Он протянул руку мне. Я встала, чувствуя, как дрожат колени, но рука Кассиана давала мне опору. Мое красное платье шуршало в тишине. Я чувствовала на себе взгляды этих монстров. Они смотрели на меня с восхищением. Я была единственной яркой точкой в этом мрачном зале. Я была жизнью среди смерти. Кассиан положил свою большую, горячую ладонь на мой живот, поверх красного атласа. Это был жест абсолютной власти и абсолютной защиты. В этот момент в дверях сверкнула вспышка. Я вздрогнула, но Кассиан удержал меня. Его личный фотограф сделал кадр. Кадр, который завтра будет лежать на столе у каждого криминального Босса Земли.
— Мой наследник, — произнес Кассиан, и его голос гремел, отражаясь от стен. — Внутри этой женщины растет будущее клана Сальтери. И сегодня я создаю железный купол над ней.
Он посмотрел в глаза каждому.
— Я собрал вас здесь, чтобы дать слово. Любой, кто посмеет угрожать моей женщине или моему ребенку, станет врагом не только Франции. Он станет врагом Испании, Германии, Италии, Англии и России. Мы утопим его в крови. Мы сотрем его имя из истории.
Повисла тишина. Плотная, тяжелая. Первым поднялся Тьяго. Он сжал руку Изабеллы и поднял свой бокал.
— Дети это святое, — сказал он хрипло, глядя на Кассиана. — Тот, кто тронет беременную женщину, не мужчина. Он падаль. Испания с тобой, брат. Кровь за кровь. Мой нож — твой нож.
Ульрих встал следом. Его лицо было непроницаемым.
— Рационально, — кивнул он. — Стабильность Европы зависит от стабильности наших союзов. Нападение на Сальтери я буду расценивать как нарушение баланса. Германия гарантирует поддержку. Мой скальпель в твоем распоряжении.
Алистер вскочил на стул. Да, прямо ногами на дорогую обивку. Он поднял бокал высоко над головой, расплескивая вино.
— За маленького монстра! — заорал он. — Пусть он родится с зубами и перегрызет этот скучный мир. Англия в деле! Если кто-то тронет твою Королеву, я лично приеду и сыграю ими в крикет их собственными головами! Аминь, Грейс?
— Аминь, — прошептала Грейс, закрыв глаза.
Демьян, не вставая, просто поднял свой стакан с водкой.
— Слово, — буркнул он. И в этом коротком слове было больше веса, чем в тысяче клятв.
Алессио, все еще поглядывая на дверь кухни, медленно поднялся. Он улыбнулся своей порочной улыбкой.
— Италия любит красивые истории, — промурлыкал он. — И красивых женщин. За твою женщину, Кассиан, и за твоего наследника. Пусть он будет таким же удачливым сукиным сыном, как его отец. Моя семья с тобой.
— Пьем, — сказал он.
И они выпили. Красное вино, похожее на кровь, скрепило этот союз чудовищ.
Когда ужин закончился, Тьяго утащил Изабеллу в сад, Алистер показывал Грейс коллекцию оружия, Ульрих и Демьян ушли курить сигары, а мы с Кассианом остались одни на террасе. Ночь была прохладной, но меня грел жар его тела. Он стоял позади меня, обнимая за талию, его подбородок лежал на моем плече.
— Ты была великолепна, — прошептал он, и его губы коснулись моей шеи. — Ты видела, как они смотрели на тебя? Они готовы были упасть к твоим ногам. Ты затмила их всех.
— Они страшные люди, Кассиан. Но они любят своих женщин. По-своему. По-больному.
— Мы все больны, Илинка, — он развернул меня к себе. — Любовь в нашем мире это болезнь. Но это единственное, что делает нас живыми.
Он посмотрел на меня своим темным, жадным взглядом.
— А теперь... — его голос стал хриплым. — Гости заняты. А я хочу снять с тебя это чертово красное платье. Я терпел весь вечер. Я сходил с ума, глядя, как этот атлас обтягивает твое тело.
— Здесь? — я улыбнулась, чувствуя, как внутри разгорается ответный огонь.
— Плевать где. Я хочу тебя сейчас.
Он подхватил меня на руки и понес в дом, подальше от глаз чудовищ, в наше личное логово, где не было ни политики, ни клятв, только мы двое и бесконечная, пожирающая нас страсть. Он нес меня по лестнице, не обращая внимания на стук моих каблуков, которые иногда задевали перила. Я обвила его шею руками, уткнувшись носом в ворох его черных волос, вдыхая запах, который действовал на меня сильнее любого наркотика. Запах власти. Запах самца, который только что заставил половину Европы склонить перед ним голову, но сейчас думал только о том, как задрать мое платье.
— Кассиан, гости...
— К черту гостей, — прорычал он, и вибрация его голоса отдалась в моей груди. — Пусть перегрызут друг друга. Пусть сожгут особняк. Мне плевать. Сейчас существуем только мы.
Он выбил дверь нашей спальни ногой. Удар был таким сильным, что дерево жалобно скрипнуло. Мы влетели в темноту комнаты, разбавленную лишь лунным светом, падающим через панорамные окна. Он не донес меня до кровати. Он впечатал меня в стену рядом с дверью, так, что из легких выбило воздух, но эта боль была сладкой. Я почувствовала холод стены спиной и испепеляющий жар его тела спереди.
— Ты издевалась надо мной весь вечер, — прошипел он, нависая надо мной. Его глаза в полумраке казались двумя черными дырами. — Ты сидела там, в этом чертовом красном платье, и улыбалась им. Ты позволяла им пожирать тебя взглядами.
— Ты сам выбрал это платье, — напомнила я, тяжело дыша. Мои руки легли на его плечи, сжимая дорогую ткань пиджака.
— Я выбрал его, чтобы показать им, чего они никогда не получат. Но я не учел одного... — он наклонился, и его губы, горячие и требовательные, прошлись по моей шее, кусая нежную кожу. — Я не учел, что сам сойду с ума от желания сорвать его с тебя прямо на столе, на глазах у других Боссов.
Его руки скользнули вниз, по атласу платья, очерчивая мои бедра, сжимая ягодицы. Он рывком подтянул меня вверх, заставляя обхватить его талию ногами.
— Сними это. Я хочу видеть твою кожу. Я хочу видеть, как ты принадлежишь мне.
Я потянулась к молнии на спине, но мои пальцы дрожали. Кассиан не выдержал. Он развернул меня, рванул молнию вниз с таким звуком, будто разрывал ткань времени. Платье, этот алый грех, соскользнуло с плеч, упало к ногам кровавой лужей, оставив меня в одном кружевном белье и чулках. Он замер. Его взгляд скользнул по моему телу, медленно, жадно, почти осязаемо. Он смотрел на меня так, как верующий смотрит на икону, которую собирается осквернить.
— Пиздец... — выдохнул он. — Ты идеальна.
Кассиан скинул пиджак, не глядя, куда тот упадет. Его пальцы, обычно ловкие с оружием, сейчас лихорадочно расстегивали рубашку. Пуговицы отлетали, ударяясь о паркет. Он обнажил торс, и я невольно потянулась к нему, касаясь шрамов, мышц, чувствуя, как под смуглой кожей бешенным ритмом бьется его сердце. Он подхватил меня снова, бросая на кровать. Матрас спружинил. Я не успела опомниться, как он уже был сверху, накрывая меня собой, вдавливая в простыни своей тяжестью. Он был тяжелым, огромным, подавляющим, но именно это чувство полной беспомощности под ним, заводило меня сильнее всего.
— Ты моя, — рычал он, целуя меня. Это был не поцелуй, это было клеймение. Он кусал мои губы, его язык проникал в мой рот, властно исследуя, подчиняя. — Скажи это. Скажи, чья ты.
— Твоя... Только твоя, Кассиан.
Он сорвал с меня белье. Ткань затрещала, но нам было все равно. Его рука скользнула между моих ног, и я выгнулась дугой, вскрикнув от бесстыдного, острого удовольствия. Его пальцы были грубыми, мозолистыми, но двигались с опытной точностью, которая заставляла мир взрываться фейерверками. Он знал мое тело лучше, чем я сама. Он знал каждую точку, каждый нерв.
— Мокрая... — простонал он, и в его голосе смешались триумф и мука. — Ты течешь для меня, Цветок. Ты так сильно меня хочешь.
Он расстегнул брюки, освобождая свою эрекцию. Он был твердым, как сталь, и горячим, как лава. Кассиан навис надо мной, уперевшись руками в подушку по обе стороны от моей головы. Его лицо было искажено страстью, глаза горели лихорадочным блеском.
— Смотри на меня. Я хочу видеть твои глаза, когда войду в тебя.
Он вошел. Медленно. Мучительно медленно, растягивая меня, заполняя собой до отказа. Я впилась ногтями в его плечи, запрокинув голову, не в силах сдержать стон. Он был огромным. Он заполнял собой все пространство, все мысли, всю меня.
— Кассиан... — простонала я, чувствуя, как мы становимся единым целым.
Он замер на секунду, давая мне привыкнуть, а потом начал двигаться. Сначала плавно, почти нежно, помня о ребенке, помня о том, что я хрусталь. Но страсть была сильнее контроля. Его толчки становились резче, глубже, требовательнее. Он вбивался в меня, выбивая из меня имя, выбивая из меня душу. Это был танец двух стихий. Он был штормом, я была морем, которое принимало его ярость. Мы двигались в одном ритме, зверином, первобытном. Кровать скрипела, наши тела, покрытые испариной, скользили друг о друга.
— Боже... — шептал он, целуя мою шею, ключицы, грудь. — Как же мне хорошо с тобой. Ты сводишь меня с ума, Илинка.
Он перехватил мои запястья одной рукой, прижимая их к подушке над головой, полностью лишая меня возможности двигаться. Теперь я была абсолютно в его власти. Он смотрел на меня сверху вниз, и в этом взгляде было столько любви, смешанной с темной одержимостью, что у меня перехватило дыхание.
— Ты чувствуешь? — хрипел он, наращивая темп. — Чувствуешь, как я глубоко? Я касаюсь твоей души, Илинка.
— Да... Да! Кассиан, пожалуйста еще...
Удовольствие накатывало волнами, скручивая внутренности в тугой узел. Я металась под ним, кусала губы, умоляя его не останавливаться. Мир сузился до ощущений: его кожа на моей, его запах, его тяжесть, его твердость внутри меня. Он отпустил мои руки, подхватил меня под бедра, приподнимая, чтобы войти еще глубже, под самым немыслимым углом.
— Моя... — рычал он с каждым толчком. — Моя женщина. Моя жизнь. Моя королева.
Я чувствовала, как приближается пик. Он был близко, этот сладкий обрыв. Кассиан почувствовал это. Он ускорился, его движения стали рваными, беспощадными. Он вбивал в меня свое желание, свою власть, свою любовь.
— Вместе, — скомандовал он, глядя мне в глаза. — Давай, Цветок, рассыпься для меня.
И я рассыпалась. Оргазм ударил током, выгибая тело, заставляя кричать его имя. Я сжала его мышцами, пульсируя вокруг него, и это стало для него последней каплей. Кассиан зарычал, уткнувшись лицом мне в шею, и сильно толкнулся в последний раз, изливаясь в меня горячими толчками.
— Я люблю тебя, Илинка. Блять, как же я тебя люблю...
Мы рухнули на подушки, переплетенные конечностями, мокрые, задыхающиеся. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумела кровь. Кассиан не вышел из меня. Он остался лежать сверху, перенеся вес на локти, чтобы не раздавить меня, и покрывал мое лицо мелкими, влажными поцелуями лоб, веки, нос, щеки.
— Жива? — спросил он через минуту, восстанавливая дыхание. В его голосе вернулась ленивая, довольная хрипотца.
— Едва. Ты обещал быть нежным.
— Я был нежным, по меркам Сальтери.
Мы лежали в тишине, нарушаемой только нашим дыханием и далеким шумом вечеринки внизу. Реальность начала медленно возвращаться.
— Кассиан... Там гости, они же ждут. Нас будут искать. Это неприлично...
— Плевать я хотел на них, — проворчал он, неохотно скатываясь с меня и падая на спину, притягивая меня к своему боку.
— Они подумают, что мы...
— Они подумают, что я трахаю свою женщину. И будут абсолютно правы.
— Но мы не можем просто исчезнуть!
Кассиан закатил глаза, потянулся к тумбочке и взял свой телефон.
— Ты неисправима. Тебе нужно было родиться дипломатом, а не женщиной мафиози.
Он набрал номер, не глядя на экран.
— Роэль? — бросил он в трубку. Голос его мгновенно стал жестким, деловым, хотя он все еще лежал голым в постели, поглаживая мою грудь.
— ...где вы, мать твою? — донеслось из динамика. — Тут Алистер пытается научить официантов играть в крикет вилками, а Тьяго почти подрался с Демьяном из-за политики!
— Разгони этот цирк, — лениво приказал Кассиан. — Ужин окончен. Разведи всех по комнатам. Ульриху бутылку виски, Тьяго успокоительное, Алистеру его бабу. Прессе скажи, что официальная часть завершена.
— А вы? Мне что им сказать? Что хозяин дома исчез?
Кассиан посмотрел на меня. Его взгляд скользнул по моим растрепанным волосам, по припухшим губам, по засосу, который уже начинал наливаться цветом на моей шее. Он ухмыльнулся.
— Скажи им, что я занят. Скажи, что я занят очень важными переговорами, которые нельзя прерывать до утра.
— Переговорами? Я понял. Спокойной ночи, постарайтесь не разнести спальню.
Кассиан отбросил телефон и снова навис надо мной.
— Ну вот. Проблема решена.
— Ты ужасный хозяин, — улыбнулась я, обнимая его за шею.
— Зато я охренительный любовник, — он поцеловал меня в нос. — И теперь, когда мы разобрались с политикой иди ко мне. Я еще не закончил вести с тобой переговоры.