31.
Утро не наступало. Оно вползало в сознание вязкой, горячей субстанцией, пахнущей сандалом и мужской кожей. Я медленно разлепила веки, чувствуя, как ресницы царапают кожу. Кассиан не спал. Он сидел в глубоком кресле напротив кровати, вытянув длинные ноги в черных брюках. Белоснежная рубашка, расстегнутая на три верхние пуговицы, открывала вид на смуглую, литую грудь, покрытую жесткими темными волосами. Он выглядел не как человек, который провел ночь без сна. Он выглядел как хищник, который сторожил свою добычу, ожидая малейшего движения, чтобы сомкнуть челюсти. В его руке дымилась сигарета, но он не курил. Пепел длинным серым червем нависал над хрустальной пепельницей. Его взгляд черный, непроницаемый, как сама бездна был прикован к моему лицу. Он сканировал меня. Разбирал на атомы. Изучал каждый вздох, каждое движение ресниц.
— Проснулась, — его голос прозвучал низко, с той самой опасной вибрацией, от которой у меня всегда сводило низ живота. Это был не вопрос. Это была констатация факта. — Я уже начал думать, что ты решила впасть в кому, лишь бы не разговаривать со мной.
— Который час? — мой голос был похож на хруст сухого листа. Горло пересохло, тело ныло, напоминая о вчерашнем безумии на балконе.
— Десять. Лежать, — команда хлестнула по воздуху, как удар кнута.
Я дернулась, пытаясь приподняться на локтях, но его взгляд стал тяжелее свинца.
— Кассиан, мне нужно в ванную. Не заставляй меня чувствовать себя инвалидом.
Он затянулся сигаретой, медленно выпустил струю дыма в потолок, и только потом его губы искривились в порочной, циничной усмешке.
— Ты не инвалид, Илинка. Ты хрусталь. А я единственный, кто знает, как с ним обращаться, чтобы он не превратился в крошево.
Он одним текучим движением затушил сигарету, встал и в два шага преодолел расстояние до кровати. Матрас прогнулся под его весом, когда он навис надо мной, блокируя собой весь мир.
— У тебя три минуты, — прорычал он мне в губы, прежде чем бесцеремонно сдернуть одеяло.
Я осталась перед ним в одной шелковой сорочке, которая не скрывала ровным счетом ничего. Его взгляд скользнул по моим бедрам, задержался на груди, где сквозь ткань проступали соски, и потемнел. Это был взгляд голодного зверя, которому показали мясо, но запретили есть.
— Кассиан... — выдохнула я, чувствуя, как жар приливает к щекам.
— Молчи, — он подхватил меня на руки. Мои ноги оторвались от пола, и я инстинктивно обвила его шею. — Ходить сама ты не будешь. Ламберт сказал: покой. Я обеспечу тебе покой, даже если мне придется приковать тебя к этой кровати наручниками. И поверь, мне эта идея нравится все больше с каждой секунду.
Он нес меня в ванную. Его пальцы впивались в мое тело, оставляя невидимые ожоги.
— Дверь не закрывать. Если я услышу хоть один подозрительный звук, я вынесу эту дверь вместе с косяком. Ты меня поняла?
— Ты параноик, Сальтери.
— Я твой мужчина. А это значит, что я имею право быть кем угодно, пока ты дышишь.
Завтрак напоминал допрос в гестапо, только вместо лампы в лицо был стейк. Огромный, сочный рибай с кровью, занимавший половину тарелки.
— Ешь.
— Мясо с утра? Кассиан, меня стошнит. Я хочу йогурт или тост.
— Йогуртом будешь кормить своих подружек. Тебе нужен белок. Жри, Илинка.
Он сел напротив, сцепив пальцы в замок. Его аура заполняла собой всю комнату, вытесняя воздух.
— Ты слишком тощая. Я чувствую каждый твой гребаный позвонок, когда обнимаю тебя. Мой наследник не должен питаться твоими нервами и воздухом. Он должен расти на крови и мясе. Как его отец.
— Ты говоришь о ребенке как о питбуле, которого готовишь к боям.
— А кем он, по-твоему, вырастет в этом доме? Балериной? — он хмыкнул, но в глазах не было веселья. — Он Сальтери. Ему придется грызть глотки еще до того, как он научится ходить.
Я ела под его пристальным надзором. Каждый глоток давался с трудом, но спорить с Кассианом в таком состоянии было равносильно самоубийству.
— Сегодня я уеду, — сказал он, когда тарелка опустела наполовину. — Нужно проверить периметр. Завтра важный прием.
— Очередной важный прием? Опять твои скучные юристы в серых костюмах?
— Хуже. Я собираю Совет из глав других кланов. Испания, Германия, Англия, Россия, Италия.
Вилка со звоном выпала из моих рук на фарфор.
— Ты... что? Ты везешь сюда всех Боссов Европы? Сюда? В наш дом?
— Именно так. Завтра они увидят твой живот. И каждый из этих ублюдков, каждый гребаный король своего муравейника, распишется кровью под тем, что ты неприкосновенна.
— Они не согласятся. Зачем им это?
— Потому что я предложу им сделку, от которой отказываются только мертвецы. Я создаю железный купол, Илинка. Любой, кто косо посмотрит в твою сторону, получит пулю в лоб от шести стран одновременно. Я свяжу их интересы, их деньги, их жизни с твоей безопасностью. Ты станешь их религией.
От масштаба его замысла по спине пробежал холодок. Он собирался развязать или предотвратить мировую войну ради меня.
— Расскажи о них.
— О, это тот еще зверинец, — он криво усмехнулся. — Тьяго из Испании бешеный бык, который не видит краев. Ульрих из Германии ледяной ублюдок, который разделывает людей в подвале под классическую музыку. Алистер из Лондона... псих с справкой, но гениальный стратег. Демьян из России танк, который сначала стреляет, потом думает. И Алессио... итальянец. Самый хитрый лис из всех.
— И ты хочешь собрать их всех в одной комнате? Они же перегрызут друг другу глотки.
— Не перегрызут. Потому что в этой комнате буду я. А я самый страшный зверь в этом лесу.
Он уехал через час, оставив после себя запах дорогого парфюма и ощущение вакуума. Но вакуум быстро заполнился.
— Знакомься, — Кассиан представил мне трех мужчин, которые вошли в гостиную перед его отъездом. Они были огромными, как скалы, и смотрели не на меня, а сквозь меня, сканируя пространство. — Это Тень, Клык и Скала.
— Ты серьезно? Это клички из дешевого боевика?
— Это позывные людей, которые прошли горячие точки и выжили там, где дохли крысы. Они будут с тобой везде. Тень у двери спальни. Клык на периметре террасы. Скала твоя личная тень. Если ты идешь в туалет, то он стоит под дверью. Если ты хочешь подышать воздухом, то он дышит рядом.
— Кассиан, это тюрьма!
— Я защищаю тебя! — рявкнул он, хватая меня за плечи и встряхивая. В его глазах снова мелькнул вчерашний страх. — Я не могу потерять тебя, Илинка. Я не переживу вчерашнее ещё раз. Я не переживу, если кто-то тронет тебя. Потерпи. Ради него.
Он положил руку мне на живот, и я сдалась. Чертов манипулятор. Он ушел, а я осталась в золотой клетке под присмотром трех церберов.
Ближе к обеду тишину особняка, нарушаемую лишь тяжелым дыханием Скалы, который действительно стоял в углу гостиной, как мебель, разорвал звонкий, возмущенный женский голос.
— Уберите свои лапы, неандертальцы! — визгливый, возмущенный голос Камиллы заставил охрану вздрогнуть. — Это от Кутюр! Если вы поставите хоть одну затяжку на этом шелке, я вырежу вам почки и продам на черном рынке!
Она влетела в гостиную, как тропический ураган. Узкие джинсы, шпильки, которые могли служить холодным оружием, и белый жакет. За ней, сгибаясь под тяжестью пакетов, плелся водитель.
— Илинка! Кассиан конченый психопат. Меня обыскали! Меня! Крестную мать! Они даже проверили мою помаду на наличие детонатора.
— Он просто волнуется, — я улыбнулась, чувствуя облегчение. С Камиллой этот склеп становился похож на дом.
— Волнуется? Он построил здесь Форт-Нокс! Водитель, свалите все на диван и исчезните, пока я вас не покусала.
Когда мы остались одни, она плюхнулась рядом, откидывая волосы назад.
— Я привезла приданое, — заявила она, вытаскивая из пакета крошечный черный боди. — Смотри. Надпись: «Daddy's Boss». Чтобы Кассиан не забывал, кто на самом деле будет крутить его яйцами.
Мы смеялись, перебирая эти вещи, и на какое-то время мрак отступил.
— Как Роэль? — спросила я, разглядывая вещи.
Камилла замерла. Её лицо, обычно живое и насмешливое, вдруг стало серьезным. В глазах мелькнула тень, не страха, но загнанности.
— Этот Кинг-Конг... Он купил дом. Нет, не дом, а крепость, как у вас, и просто перевез меня. Ты представляешь? Я прихожу в отель, а моих вещей нет. Звоню ему, а он ржет в трубку: "Куколка, я изменил твой адрес проживания. Жду к ужину".
— И ты поехала?
— Я поехала, чтобы убить его! Я разбила об его голову вазу. Китайский фарфор, между прочим!
— И что он?
— А что он? — Камилла нервно закусила губу, отводя взгляд. — Он даже не поморщился. Стряхнул осколки, посмотрел на меня так, будто я десерт, который он оставил на потом, и сказал: "Еще одна ваза, и я трахну тебя прямо на ковре среди осколков".
— И ты испугалась?
— Я... — она замялась, её щеки порозовели. — Я разозлилась. Илинка, он ненормальный. Он запирает меня. Он контролирует каждый мой шаг. Но он еще ни разу... ну, ты понимаешь. Он играет со мной. Он ждет, когда я сама приползу. Ублюдок.
— Но ты ведь не приползешь?
— Черта с два! — фыркнула она, но в этом звуке было мало уверенности. — У меня показ в Париже через месяц. Если он не пустит меня, я устрою ему такую войну, что он сам купит мне билет, лишь бы я свалила.
Вечер опустился на Корсику густой синевой. Кассиан вернулся, когда солнце уже село. Он вошел в гостиную, на ходу расстегивая пиджак и вытаскивая галстук из воротника. От него пахло улицей, бензином и мужской усталостью. Он увидел меня и остановился. Его взгляд скользнул по горе пакетов, по разбросанным вещам, и на его губах появилась теплая, почти мальчишеская улыбка. Он подошел, наклонился и поцеловал меня глубоко, собственнически, заявляя права на мои губы и дыхание.
— Я дома, — выдохнул он мне в рот.
Потом он взял с дивана тот самый черный боди. Покрутил его в своих огромных руках, на фоне которых вещь казалась кукольной.
— "Босс Папочки". Камилла купила, да? Узнаю почерк. Нагло, но стильно. Моему сыну пойдет.
Он упал на диван рядом, притянул меня к себе, зарываясь лицом в волосы. Его рука легла на мое бедро, сжимая его по-хозяйски.
— Началось.
Телефон на столе ожил, вибрируя и подпрыгивая от входящего вызова. Кассиан, не разжимая объятий, нажал на громкую связь.
Алессио Висперти, Италия.
— Buonasera figlio di puttana, — раздался из динамика голос, пропитанный пороком, вином и ленивой властью. — Надеюсь, я не прерываю твой оргазм?
Я почувствовала, как краска заливает лицо. Кассиан лишь лениво усмехнулся, его большой палец начал поглаживать внутреннюю сторону моего бедра.
— Завидуй молча, Алессио. Или у тебя в Риме закончились шлюхи, и ты решил подрочить на мой голос?
— Ха! Острый язык, люблю это. Ты в курсе, что вся Европа гудит? Говорят, Сальтери размяк. Встал на колени перед бабой. Кассиан, скажи мне, что это пиздеж, иначе я потеряю веру в человечество.
— Придержи свой язык, итальянец. Завтра ты увидишь то, ради чего стоит сжечь Рим во второй раз. И если ты ещё хоть раз пошутишь про мою женщину, я вырежу твой язык и скормлю его твоим же любовницам.
— Угрозы? Возбуждает. Кстати, везу тебе вино, которое старше твоей прабабки. И надеюсь, ты спрятал красивых девушек? Я не люблю спать один.
— Спрятал. Но для тебя найду пару восьмидесятилетних девственниц. Тебе понравится, ты же любишь антиквариат.
— Ублюдок. До завтра.
Снова звонок. Тьяго Веласкес, Испания.
— Hola, cabrón! — в трубке стоял рев турбин, но голос Тьяго перекрывал его. Он звучал как оголенный провод. — Я щас пристрелю пилота. За что я ему вообще деньги плачу? Сука, он трясет самолет так, будто везет картошку, а не мою жену!
— Тьяго, успокойся. Как поживает Изабелла? Жива?
— Жива... — тон испанца мгновенно изменился. Стал тихим, болезненным, одержимым. — Спит. Моя девочка спит у меня на плече. Я держу её руку уже три часа, она даже не шевелится. Кассиан, если хоть один твой ублюдок посмотрит на неё, если кто-то подумает о ней грязно, я выпотрошу его прямо на твоем ковре.
— Никто её не тронет. Но и ты держи себя в руках. Моя женщина беременна. Ей нахер не нужны твои сцены ревности.
— Беременна? Сальтери, ты серьезно? Блять, ну ты даешь... Это святое. Я привезу ей четки, которые моя бабка намолила, они от сглаза. И от таких мудаков, как мы. Береги её, брат. Иначе какой смысл во всем этом дерьме?
— До завтра, псих.
Следующий. Ульрих фон Дорн, Германия.
— Сальтери, — голос немца был холодным, ровным, лишенным эмоций. Никаких приветствий. Просто факт.
— Ульрих. Ты успеваешь?
— Борт 771, буду в 18:00.
— Ты один? Без свиты?
— А нахер мне свита? — в голосе Ульриха проскользнула ледяная надменность профессионала, который знает цену жизни и смерти. — Толпа создает шум. Шум мешает думать. Я приеду один. Мне достаточно скальпеля во внутреннем кармане, чтобы закрыть всем рот. Твоя охрана проверена?
— Моя охрана лучше твоей, Ульрих.
— Сомневаюсь, но проверю лично. До встречи.
Алистер Кейн, Англия.
— Быть или не быть! — проревел в трубку голос, в котором аристократизм смешался с безумием уличного бойца. — Здарова, француз! Ты еще не сдох от пафоса?
— Алистер, ты принял таблетки?
— В жопу таблетки! От них член вялый и мысли серые! Но Грейс... моя святая Грейс заставила меня выпить эту дрянь. Она едет со мной. Сказала, что хочет посмотреть в глаза самому страшному человеку Франции. Наивная. Она думает, что сможет отмолить наши грехи.
— Ты оставил биту дома, Алистер?
— Люсиль?! Ты просишь оставить дома мою девочку? Ты охренел, Сальтери? Она часть моего шарма! Ладно... возьму кастет. Он лучше подходит к смокингу. Но если мне станет скучно, я кому-нибудь врежу. Обещаю.
— Врежь себе. До завтра.
И последний. Демьян Соболев, Россия.
— Да, — тяжелый бас, как удар кувалды по бетонной плите.
— Демьян. Будешь?
— Буду.
— Один?
— С охраной и с мясом.
— Мясом?
— Эскортница. Говорить не хочу, связь дерьмо. Увидимся.
Кассиан отбросил телефон на диван, словно тот был раскаленным углем. Он откинулся на спинку, закрыл глаза и выдохнул, разминая шею.
— Вот и всё. Паноптикум в сборе.
Он повернулся ко мне, и его глаза вспыхнули темным огнем. Он притянул меня к себе, усаживая к себе на колени, несмотря на мое сопротивление. Его рука скользнула под мое платье, накрывая низ живота горячей, властной ладонью.
— Ты собрал монстров. Они же психи.
— Они короли, Илинка, как и я. Нарциссы, садисты, убийцы. Каждый из них считает себя Богом в своей стране. Но завтра они будут есть у меня с руки. Знаешь почему?
— Почему? — я провела пальцами по его щетине.
— Потому что у меня есть то, чего нет у них. У меня есть ты, и мой сын внутри тебя. Это делает меня уязвимым, да. Но это же делает меня бессмертным. Я глотку перегрызу любому за вас. И они это почувствуют. Запах крови и истинного безумия они уважают больше всего.
Я смотрела в его черные глаза и видела там ад, который он готов был разверзнуть ради меня. И мне не было страшно стоять на краю этой бездны. Потому что Дьявол держал меня за руку.