25.
Утро на Корсике пахло не кофе и круассанами, а йодом, мокрой скалой и тем тяжёлым, наэлектризованным предчувствием, которое обычно бывает перед землетрясением. Шторм, терзавший остров всю ночь, уполз за горизонт, оставив небо серым, похожим на грязную вату, и этот цвет давил на виски, вызывая глухую, ноющую боль.
Я открыла глаза, и рука привычно скользнула по шёлковой простыне вправо. Пусто. Холодно. Кассиан уже уехал. Он всегда исчезал до того, как я просыпалась, оставляя после себя лишь смятую подушку и невыносимо притягательный запах смеси дорогого табака, сандала, морской соли и звериной, мужской силы. Этот запах въелся в постельное бельё, в шторы, в мою кожу. Казалось, даже если я буду тереть себя мочалкой до крови, я всё равно буду пахнуть им. Пахнуть его властью.
Я потянулась, пытаясь прогнать остатки сна, но мир вокруг предательски качнулся. К горлу, словно по расписанию, подкатил вязкий, горячий ком.
— Чёрт... — простонала я, вжимаясь лицом в подушку, чтобы подавить позыв.
Это были не устрицы, из-за которых я отравилась, как мне казалось. И не вчерашний шторм. Я больше не могла врать самой себе. Моё тело, которое раньше принадлежало мне, теперь вело свою собственную игру. Грудь налилась и болела от любого прикосновения, запахи стали ярче в сотню раз, я чувствовала даже аромат полироли для мебели с первого этажа. И задержка... Я сбилась со счёта дней в этом золотом плену, где время измерялось не часами, а его приездами и отъездами, но мой внутренний календарь бил тревогу.
Мы никогда не предохранялись. Ни разу. Кассиан брал меня жадно, много, с пугающей одержимостью, которая граничила с безумием. Он всегда заканчивал в меня, заполняя собой до краёв, рыча мне в шею грязные слова, от которых бросало в жар. Он метил меня изнутри, присваивал на клеточном уровне. Он был слишком самоуверен, считая, что контролирует даже природу, или ему было просто плевать на последствия. Но мне было не плевать.
Дверь спальни бесшумно отворилась. Эмма. Моя единственная подруга в этом замке Синей Бороды.
— Доброе утро, — её голос был тихим, осторожным. — Я принесла чай с мятой. Мистер Сальтери сказал, что если ты не поешь добровольно, он вернётся и накормит тебя насильно. И, зная его, он не шутил.
Я перевернулась на спину, глядя на неё. Эмма выглядела встревоженной. Она поставила поднос на столик и подошла к кровати, вглядываясь в моё бледное лицо.
— Тебе всё ещё плохо? Врач будет к обеду. Роэль уже звонил в клинику.
При слове «врач» меня обдало ледяным холодом. Врач Кассиана. Человек, купленный с потрохами. Если он войдёт в эту комнату, если возьмёт кровь... И если мои догадки верны, то тайна перестанет быть моей. Это превратится в сухой отчёт по спецсвязи: «Объект беременен».
Нет. Я не позволю.
— Эмма, — я резко села в постели, игнорируя головокружение. — Закрой дверь на замок.
Она моргнула, удивлённая моим тоном, но подчинилась мгновенно.
— Что случилось, Илинка? Ты меня пугаешь.
— Мне нужно, чтобы ты кое-что сделала для меня, — я схватила её за руки, когда она подошла ближе. Мои ладони были ледяными, её тёплыми. — Прямо сейчас. И никто, слышишь, никто не должен знать. Особенно Роэль.
— Всё что угодно. Ты же знаешь.
— Мне нужен тест на беременность.
Эмма замерла. Её глаза распахнулись так широко, что, казалось, заняли половину лица. Она перевела взгляд на мой живот, скрытый одеялом, потом снова на лицо, и в её взгляде читалась смесь ужаса и восторга.
— О боже... — выдохнула она шёпотом. — Ты думаешь?..
— Я не думаю, Эм. Я чувствую. Меня выворачивает наизнанку каждое утро. Меня тошнит от кофе, который я обожала. Я... я наверное беременна. Я чувствую это. Но мне нужно подтверждение.
Эмма закусила губу, нервно оглядываясь на дверь, будто стены могли слышать наши мысли.
— Охрана не выпустит меня в аптеку без разрешения. А если я попрошу, они доложат Кассиану.
— Придумай что-нибудь! — взмолилась я, сжимая её пальцы до боли. — Укради, подкупи, я не знаю... У тебя есть связи среди персонала?
Эмма вдруг хлопнула себя по лбу, её лицо просветлело.
— Подожди! Мне не нужно в аптеку. У меня есть.
— Что?
— У меня есть тест! — зашептала она быстро, захлёбываясь словами. — Лежит в чемодане, на дне. Покупала два месяца назад, была задержка... я испугалась, думала... ну, неважно! Оказалось, просто нервы. Я сейчас!
Она метнулась к двери, но я дёрнула её назад.
— Тихо! Не беги. Если Роэль увидит, что ты нервничаешь, он распотрошит тебя взглядом. Иди спокойно, как будто идёшь за полотенцами.
Эмма кивнула, набрала в грудь воздуха и вышла.
Оставшись одна, я сползла с кровати и подошла к зеркалу. Из зазеркалья на меня смотрела девушка с растрёпанными волосами и лихорадочным блеском в глазах. Я положила руки на живот. Он был абсолютно плоским. Но я знала, что там, в глубине, уже запущен необратимый процесс. Жизнь. Частица Кассиана, которая теперь навсегда стала моей.
Эмма вернулась через бесконечные три минуты. Она сунула мне в руку коробочку, спрятанную в складках передника.
— Давай. Я буду стоять здесь. Если кто-то захочет зайти я начну громко кричать, что уронила вазу.
Я схватила тест и заперлась в ванной. Руки тряслись так сильно, что я едва смогла разорвать упаковку. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая кислород.
Эти несколько минут были пыткой. Я ходила из угла в угол по холодному кафелю, обхватив себя руками. Я думала о Кассиане. О его жестокости. О том, как он убивает людей, не моргнув глазом. О том, как он бывает нежен, когда думает, что я сплю. Ребёнок... Ребёнок всё изменит. Он должен. Это же его кровь.
Я подошла к столику. Две полоски. Яркие, бордовые.
Воздух вышибло из лёгких, словно меня ударили под дых. Я прижала ладонь ко рту, чтобы сдержать крик. Слёзы брызнули из глаз мгновенно, горячие, солёные.
Я распахнула дверь. Эмма стояла, прижавшись спиной к косяку, бледная как мел.
— Ну? — одними губами спросила она.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и показала ей этот кусок пластика, который теперь стоил дороже всего золота мира.
— А-а-а! — Эмма взвизгнула, но тут же зажала рот обеими руками, глуша звук. Её глаза наполнились слезами. Она бросилась ко мне, обнимая так крепко, что рёбра затрещали. — Илинка! Господи! Малыш! Наконец-то! В этом склепе появится жизнь!
Мы стояли посреди комнаты, обнявшись, и плакали, хихикая, как сумасшедшие.
— Он будет так счастлив, — шептала Эмма мне в волосы. — Ты не представляешь... Для таких мужчин, как он, наследник это всё. Ты теперь королева, Илинка. Неприкасаемая.
— Да, — выдохнула я, чувствуя, как страх отступает, сменяясь пьянящим чувством всемогущества. Я носила под сердцем козырь, который побьёт любую карту. — Но пока молчи. Я скажу ему сама.
— А врач? — Эмма отстранилась, глядя на меня с тревогой. — Он будет здесь через два часа.
Я вытерла слёзы и посмотрела на своё отражение. Во мне что-то изменилось. Взгляд стал другим. Жёстче. Увереннее.
— Врача не будет.
Я нашла Роэля в кабинете Кассиана. Он сидел за массивным столом, просматривая записи с камер наблюдения. При моём появлении он поднял голову, и его взгляд, острый, как скальпель, прошёлся по мне.
— Илинка? — он нахмурился. — Кассиан приказал тебе не вставать. Врач уже едет.
Я вошла в кабинет, не спрашивая разрешения, и села в кресло напротив. Я чувствовала себя иначе. Я больше не была просто любовницей его Босса. И это давало мне право диктовать условия.
— Отмени его, Роэль.
Он медленно отложил планшет, скрестив руки на груди.
— Это приказ Кассиана. Я не самоубийца, чтобы его нарушать. И ты тоже не должна играть с огнём.
— Кассиан волнуется зря, — я закинула ногу на ногу, чувствуя себя удивительно спокойно. — Мне не нужен врач. Я знаю, что со мной. Это были проклятые устрицы. Меня вырвало, я выспалась, выпила чаю, и теперь я чувствую себя прекрасно. Посмотри на меня.
Я развела руками, демонстрируя себя. Мои щёки горели румянцем, глаза сияли. Я действительно выглядела так, будто только что выиграла в лотерею.
— Ты выглядишь... странно довольной для человека, который вчера умирал, — прищурился Роэль. — Что ты скрываешь, Илинка?
— Радость от того, что меня перестало тошнить, Роэль. Ты когда-нибудь травился? Это ад. А когда отпускает это рай. Отмени врача. Я не хочу, чтобы меня тыкали иголками и пичкали таблетками без причины. Скажешь Кассиану, что я устроила истерику, начала бить посуду и выгнала доктора взашей. Он поверит, это вполне в моём духе.
Роэль хмыкнул. Уголок его губ дёрнулся в подобии улыбки.
— В это он поверит, да. Ты та ещё заноза, когда хочешь. Ладно, я отменю. Но если тебе станет хуже, или если он узнает, что я пошёл у тебя на поводу он снимет шкуру с нас обоих. И начнёт с меня.
— Договорились. И... Роэль?
— Что?
— Пусть сегодняшний ужин накроют в гостиной. И скачай мне фильм «Дневник памяти».
Роэль закатил глаза так картинно, что я едва сдержала смех.
— Мелодрама? Серьёзно? Ты хочешь убить его скукой?
— Я хочу романтики. Выполняй.
Вечер опустился на особняк мягким, тёмным бархатом. Я ждала. Я надела кремовое трикотажное платье, которое облегало фигуру, но не стесняло движений. Распустила волосы, позволив им кудрями падать на плечи. Я не хотела быть сегодня роковой женщиной в кружевах. Я хотела быть домом. Его домом.
Когда я услышала звук мотора во дворе, мощный, низкий рык его автомобиля, сердце забилось в горле. Кассиан вошёл в холл, и пространство вокруг него словно сжалось. Он был в чёрном пальто, на плечах блестели капли дождя. От него веяло холодом, улицей и проблемами. Он выглядел уставшим, жёсткие складки у губ, тёмный, тяжёлый взгляд. Но стоило ему увидеть меня, спускающуюся по лестнице, как тьма в его глазах немного рассеялась.
— Ты на ногах, — констатировал он вместо приветствия, снимая пальто и бросая его охране, даже не глядя. — Роэль сказал, ты устроила бунт, пригрозила сжечь дом и отменила врача. Ты бессмертная, Илинка?
Я подошла к нему, встала на цыпочки и обвила руками его шею.
— Мне лучше, — прошептала я, касаясь губами его колючей щеки. — Правда, я здорова.
Он замер на секунду, потом его горячие и властные руки легли мне на поясницу, рывком прижимая к себе. Он уткнулся носом в мои волосы, жадно вдыхая.
— Ты пахнешь... сладко, — прорычал он мне в ухо. — Слишком сладко для той, кто вчера блевал дальше, чем видел. Что ты задумала, ведьма?
— Я задумала сделать нам выходной, — я отстранилась, глядя в его чернющие глаза. — Помнишь наш первый просмотр телевизора? «Мистер и миссис Смит»? Глинтвейн, плед...
Кассиан изогнул бровь, и на его губах заиграла порочная, самоуверенная и чертовски сексуальная усмешка.
— Помню, — протянул он низким голосом, от которого у меня по спине побежали мурашки. — Помню, как ты напилась глинтвейна и пыталась доказать мне, что Джоли держит пистолет неправильно. А потом я отнёс тебя в спальню и трахнул так, что ты забыла своё имя. Хочешь повторить сценарий?
Краска залила мои щёки, но я не отвела взгляд.
— Я просто хочу посмотреть фильм, Кассиан. На этот раз я выбрала «Дневник памяти».
Его лицо вытянулось.
— «Дневник памяти»? — переспросил он с таким отвращением, будто я предложила ему съесть дохлую крысу. — Ты издеваешься? Это та хрень, где они два часа ноют о любви, пишут письма и строят дом?
— Да! Это классика!
— Это пытка, Цветок. Женевская конвенция запрещает такие эксперименты над людьми, особенно над уставшими мужчинами, у которых есть пистолет.
— Пожалуйста, — я прижалась к нему теснее, чувствуя, как его тело реагирует на мою близость. — Ради меня. Ты устал, тебе нужно просто лечь, выключить мозг и обнимать меня.
Он закатил глаза, тяжело вздохнул, но я видела, что он уже сдался. Он никогда не мог мне отказать, когда я смотрела на него так.
— Ладно, блять. Но если там будет слишком много соплей, я буду кричать и материться.
— Договорились.
Мы устроились в гостиной. Огромный диван превратился в наше лежбище. Кассиан снял пиджак, расстегнул верхние пуговицы рубашки и вытянулся во весь рост. Я устроилась у него под боком, положив голову ему на грудь, слушая мерный, мощный стук его сердца.
Фильм начался. На столике стояло вино для него и сок для меня.
— Почему сок? — спросил он, прищурившись. — Ты же любишь вино.
— Желудок, — соврала я легко. — После вчерашнего не хочу рисковать.
Он кивнул, принимая ответ, и сделал большой глоток красного вина.
Первые полчаса прошли под его ворчание.
— Серьёзно? — фыркнул Кассиан, глядя, как герой висит на колесе обозрения. — Если бы я хотел привлечь внимание женщины, я бы просто купил этот чёртов парк аттракционов. А этот идиот рискует шеей ради свидания.
— Это романтично! — возмутилась я, толкая его локтем. — Он показывает, что готов на всё.
— Он показывает, что у него нет инстинкта самосохранения. В моем бизнесе такие долго не живут.
Я рассмеялась, уткнувшись в его плечо. Его цинизм был непробиваемым, но именно это мне в нём и нравилось. Он был настоящим. Живым. Грубым, но честным.
Сюжет развивался. Герой строил дом.
— Ну вот, опять, — Кассиан покачал головой. — Строит сам, своими руками. Ты представляешь, сколько времени он теряет? Нанял бы бригаду, загнал бы технику, а сам в это время отжал бы пару бизнесов у конкурентов. И все были бы счастливы.
— Ты неисправим, Сальтери. Ты везде видишь бизнес-план.
— Потому что я умный, Цветок. А этот парень мечтатель. Мечтатели плохо заканчивают.
Но чем дальше шёл фильм, тем тише становился Кассиан. Он перестал язвить. Его рука, которая до этого лениво играла с моими волосами, накручивая пряди на палец, вдруг замерла. Потом медленно скользнула вниз. По плечу. По руке. На талию. И замерла на животе. Я перестала дышать. На экране герои целовались под дождём, музыка нагнетала драматизм, а у меня внутри взорвалась вселенная.
Его большая, горячая и тяжёлая ладонь накрыла мой низ живота полностью. Он сделал это машинально, просто хозяйским жестом, привыкший трогать меня везде, где захочет. Он не знал. Для него там была просто кожа, мягкость, его любимая игрушка. Его большой палец начал медленно, почти гипнотически поглаживать ткань платья, выписывая круги вокруг пупка.
«Ты держишь его, Кассиан», — эта мысль билась в голове, как птица. — «Ты гладишь своего сына или дочь. Ты чувствуешь? Там тепло. Там жизнь. Твоя жизнь».
Меня накрыло такой волной нежности к этому жестокому, циничному мужчине, что слёзы сами собой навернулись на глаза. Я накрыла его руку своей, переплетая наши пальцы, и прижала его ладонь плотнее к себе. Я хотела, чтобы его тепло проникло внутрь, чтобы ребёнок почувствовал отца.
Кассиан слегка напрягся. Он повернул голову ко мне. В полумраке его глаза блестели, как два чёрных алмаза.
— Ты плачешь?
— Это всё из-за фильма, — всхлипнула я, улыбаясь. — Он слишком грустный.
— Идиотский фильм, — проворчал он, но не убрал руку. Наоборот, он придвинулся ближе, его губы коснулись моего виска. — Я же говорил. Не надо было смотреть эту хрень.
— Нет... это хорошо. Мне хорошо с тобой.
Он вдруг резко выдохнул и одним движением перевернул меня, подминая под себя. Я оказалась в ловушке между диваном и его тяжёлым, горячим телом. Его лицо оказалось в сантиметре от моего. Зрачки расширены, дыхание сбито. В штанах я почувствовала твёрдость, он был возбуждён. Сильно возбуждён.
— Мне тоже с тобой хорошо, — прорычал он, и его голос упал на октаву ниже, став хриплым, вибрирующим. — Слишком хорошо. Я хочу тебя, Илинка. Прямо сейчас. Я хочу задрать это платье и трахнуть тебя так, чтобы ты забыла про этого нытика из фильма.
Он прижался пахом к моему бедру, давая понять, что это не пустые слова. Его рука скользнула под подол платья, по бедру вверх, к трусикам. Я задохнулась от желания. Я хотела его. Каждой клеткой. Но страх за ребёнка был сильнее. Вдруг это опасно? Срок маленький, да и вчера мне было плохо...
— Кассиан... — я упёрлась ладонями ему в грудь, мягко, но настойчиво останавливая его. — Пожалуйста... не сейчас.
Он замер. Его рука остановилась на внутренней стороне бедра. Взгляд потемнел, став опасным.
— Ты опять отказываешь мне?
— Нет, — я погладила его по щеке, успокаивая зверя. — Я не отказываю, но мне всё ещё немного не по себе. Желудок ноет. Я боюсь, что если мы начнём... мне станет плохо. Я не хочу испортить всё.
Он смотрел на меня несколько долгих секунд, борясь с желанием. Я видела, как ходят желваки на его скулах. Он мог взять меня силой. Он мог наплевать на моё «не по себе». Но он вздохнул. Тяжело, со стоном разочарования, и уткнулся лбом мне в плечо.
— Чёрт бы побрал твои устрицы, — пробормотал он глухо. — И этот фильм. Ты испытываешь моё терпение, Цветок.
Он скатился с меня, ложась рядом и снова притягивая к себе спиной. Его рука вернулась на мой живот, накрывая его собственническим жестом.
— Спи, — буркнул он. — Пока я не передумал и не трахнул тебя, несмотря на твоё нытьё.
— Спасибо, — прошептала я, накрывая его руку своей и переплетая наши пальцы. — Я люблю тебя.
Он промолчал. Кассиан Сальтери никогда не разбрасывался словами, особенно такими. Для него любовь была слабостью, трещиной в броне, которую он не имел права показать. Но его губы коснулись моего виска. А его рука... Его рука так и не покинула мой живот. Она лежала там тяжёлым, горячим грузом, и я чувствовала жар его ладони даже через ткань платья.
Я закрыла глаза, позволяя темноте гостиной укутать нас, и дала волю воображению.
Каким он будет отцом? Я попыталась представить Кассиана с младенцем на руках, и губы сами собой растянулись в улыбке. Он не будет тем папочкой, который сюсюкает и меняет подгузники, напевая глупые песенки. Нет. Это не про него. Кассиан останется собой, тёмным, опасным, пугающим весь мир. Но для нашего ребёнка он станет чем-то большим, чем просто отец. Он станет крепостью. Он будет учить нашего сына не бояться темноты, потому что сам является её частью. Он научит его смотреть людям в глаза и брать то, что принадлежит ему по праву. Он будет строгим, требовательным, возможно, даже жёстким, но он перегрызёт глотку любому, кто посмеет косо посмотреть на его кровь.
А если будет дочь... Сердце сладко заныло. Если родится девочка, она будет вертеть им, как захочет. Я уже видела это: маленький ангел с его чёрными, как бездна, глазами, который заставляет самого страшного человека во Франции опускаться на колени, чтобы завязать ей бантик. Он будет сходить с ума от ревности к каждому столбу, он построит вокруг неё золотую клетку ещё выше, чем для меня, но он будет боготворить её.
Как он отреагирует, когда узнает? Я представила его лицо. Сначала удивление, потом осознание. Его зрачки расширятся, поглощая радужку, делая взгляд абсолютно чёрным. А потом... потом появится та ухмылка. Самодовольная, хищная, торжествующая. Он не заплачет от умиления. Он не упадёт в обморок. Он притянет меня к себе, положит руку на живот, как сейчас, только уже осознанно, и скажет что-то вроде: «Я же говорил, Цветок, что я всегда попадаю в цель». Он воспримет это как свою личную победу. Как доказательство своего бессмертия.
Я сильнее сжала его пальцы. Мне не терпится увидеть этот взгляд. Мне не терпится подарить ему этот мир, о котором он, возможно, даже не смел мечтать за своими высокими стенами и горами оружия.
Мы справимся. Этот ребёнок не сделает его слабым. Он сделает его непобедимым. Потому что теперь ему будет ради кого сжигать города, и ради кого возвращаться домой живым.
Под мерный, успокаивающий стук его сердца я проваливалась в сон, чувствуя себя самой защищённой женщиной во вселенной. Мой монстр охранял мой покой, а внутри меня разгоралась крошечная искра новой жизни, которая, я была уверена, осветит даже самую непроглядную тьму его души.
Завтра. Я скажу ему завтра. И это будет самый счастливый день в нашей жизни.