24.
Корсика в феврале напоминала капризную, разъяренную любовницу. Она хлестала скалы ледяными плетьми волн, выла ветром в дымоходах и швыряла горсти дождя в бронированные стекла особняка Сальтери, словно пытаясь добраться до тех, кто прятался внутри. Этот остров не прощал слабости, и, возможно, именно поэтому Кассиан выбрал его своим домом. Они были похожи, этот кусок суши, торчащий посреди Средиземного моря, и мужчина, который теперь владел моим телом и, кажется, душой. Оба дикие, опасные и завораживающе красивые в своей жестокости.
Я стояла у окна нашей спальни, кутаясь в тонкий кашемировый кардиган, надетый поверх шелковой сорочки. Нашей спальни. Даже спустя недели мой язык все еще спотыкался об это словосочетание, пробуя его на вкус с осторожностью сапера. Раньше эта комната была запретной зоной, святилищем дьявола, куда вход был заказан под страхом смерти. Теперь же здесь, среди тяжелой мебели из темного дерева и запаха сандала, витали ароматы моих духов и кремов. Мои вещи лежали на креслах, моя книга забыта на тумбочке рядом с его пистолетом. Мы спали в одной постели, переплетаясь конечностями, дышали одним воздухом, и я, наивная дура, начинала верить, что эта близость означает нечто большее, чем просто право собственности.
За стеклом бушевал шторм. Небо и море слились в единую чернильную массу, и лишь редкие вспышки маяка вдалеке разрезали эту тьму. Мне было холодно. Озноб пробирал до костей, несмотря на то, что камин пылал, а система климат-контроля поддерживала идеальную температуру. Последние дни мое тело бунтовало: то бросало в жар, то накрывала такая слабость, что хотелось лечь на пол и не двигаться. Запахи стали резче, цвета ярче, а эмоции оголились, как провода под напряжением.
Дверь за моей спиной открылась без стука. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто вошел. Воздух в комнате мгновенно изменился, стал плотнее, тяжелее, пропитался электричеством. Каждый волосок на моем теле встала дыбом, инстинктивная реакция жертвы на хищника, которую я давно научилась принимать за трепет влюбленности.
— Ты снова гипнотизируешь шторм, Цветок? — его голос прозвучал низко, с хрипотцой, от которой внутри все сжалось в сладкий узел. — Море тебя не услышит. Оно, как и я, глухо к мольбам. Оно берет только то, что хочет.
Я медленно обернулась. Кассиан Сальтери стоял в центре комнаты, и он был великолепен в своей небрежной, пугающей мощи. Черная рубашка расстегнута на верхние пуговицы, открывая загорелую кожу и жесткие линии ключиц. Рукава закатаны, обнажая предплечья, перевитые венами и мышцами, которые напоминали стальные тросы. Он выглядел уставшим, под глазами залегли тени, на щеках проступила темная щетина, делая его лицо еще более хищным, но это была не слабость. Это была усталость зверя, который весь день держал глотку мира в своих зубах.
Он смотрел на меня. В его взгляде не было нежности в привычном понимании. Там была жажда. Голод. Собственничество. Так смотрят на редкий бриллиант, который заперт в самом надежном сейфе.
— Я ждала тебя, — тихо произнесла я, чувствуя, как щеки заливает румянец.
Кассиан хмыкнул, и этот звук был полон самодовольства. Он медленно двинулся ко мне, но не как человек, идущий к своей женщине, а как танк, сминающий поле битвы.
— Ждала? — он остановился в шаге от меня, нависая скалой. От него пахло дождем, дорогим табаком, металлом и виски. Запах греха. — И как именно ты ждала? Мокрая и готовая, или просто скучала, глядя в окно?
Его прямолинейность всегда била наотмашь. Он не тратил время на прелюдии слов, он сразу бил в цель, в самые низменные инстинкты.
— Ты невыносим, Кассиан.
— А ты бледна, как смерть, — он проигнорировал мой выпад. Его большая ладонь поднялась и легла мне на шею. Жесткие и мозолистые пальцы, привыкшие к курку пистолета сжались чуть сильнее, чем нужно. Это было на грани боли и наслаждения. Он заставил меня поднять голову. — Твой пульс бьется, как у пойманной птицы. Что с тобой? Роэль сказал, ты не выходила из комнаты весь день.
— Мне здесь спокойнее, — честно ответила я, глядя в его черные, бездонные глаза. — Внизу слишком много... пространства. Слишком много чужих людей. А здесь ты. Даже когда тебя нет, здесь пахнет тобой.
В его глазах мелькнуло что-то странное. Удовлетворение? Триумф? Он шагнул еще ближе, вжимаясь своим пахом в мой живот. Я почувствовала, что он возбужден. Он всегда был возбужден. Его либидо было таким же бесконечным, как его власть.
— Правильный ответ, — прорычал он, склоняясь к моему лицу. Его губы почти касались моих, но он не целовал, дразня меня. — Ты должна чувствовать себя в безопасности только здесь. В моей постели. Под моим одеялом. Под моим весом. Весь остальной мир хочет тебя сожрать, Илинка. И только я хочу тебя сохранить.
— Сохранить? — переспросила я шепотом, чувствуя, как его рука скользит с шеи вниз, по плечу, и бесцеремонно сжимает мою грудь через тонкий шелк. Сосок мгновенно затвердел, отозвавшись ноющей болью.
— Сохранить для себя, — поправил он, и его губы накрыли мои в жестком, властном поцелуе.
Он целовал так, будто наказывал. Язык ворвался в мой рот, исследуя, подчиняя, заставляя отвечать. Я застонала, цепляясь за его плечи, пытаясь удержать равновесие. Мир вокруг поплыл. Тошнота, которая мучила меня весь день, отступила на второй план, заглушенная всплеском адреналина.
Кассиан оторвался от меня так же резко, как и начал. Его дыхание было тяжелым.
— Я хочу тебя, — заявил он, глядя на мои припухшие губы. — Прямо сейчас. На этом чертовом подоконнике, чтобы ты видела шторм, пока я буду вдалбливать тебя в стекло.
Внутри все сжалось. Я хотела его. Боже, как я его хотела. Но тело предательски заныло. Слабость накатила новой волной, к горлу подступил ком.
— Кассиан... — я мягко отстранилась, упираясь ладонями ему в грудь. Под пальцами билось его сердце. — Пожалуйста... не сейчас. Мне нехорошо.
Его брови сошлись на переносице. Взгляд стал колючим, сканирующим.
— Нехорошо? — он отступил на шаг, но не отпустил меня взглядом. — Ты отказываешь мне, Цветок?
— Нет, — поспешно ответила я, испугавшись холода в его голосе. — Я никогда тебе не отказываю. Просто... меня мутит весь день. Наверное, что-то съела или это из-за давления. Шторм...
Он громко вздохнул, и отошел к столику с алкоголем. Звон стекла о стекло прозвучал как выстрел.
— Ты слишком хрупкая, блять, — бросил он через плечо, наливая себе порцию виски. — Твой отец, великий Ферару, вырастил из тебя оранжерейную розу. Чуть подул ветер и ты вянешь. Как ты вообще выжила в этом мире до встречи со мной?
Упоминание отца резануло по живому. Я прошла к креслу у камина и опустилась в него, поджимая ноги.
— Он берег меня.
Кассиан повернулся, держа стакан в руке. Он сделал глоток, не сводя с меня глаз.
— Берег? — он усмехнулся, и эта усмешка была острой, как бритва. — Он был Бароном, Илинка. «Королем металла». Человеком, который плавил не только сталь, но и людей. Ты хоть представляешь, сколько крови было на руках того, кто гладил тебя по головке перед сном?
— Представляю и знаю, — твердо ответила я, поднимая подбородок. — Я не была слепой. Я видела его охрану. Я видела оружие в его кабинете. Я знала, откуда берутся деньги. Но для меня он был не Бароном. Он был папой.
Кассиан подошел к креслу. Он двигался бесшумно, как хищник. Он опустился на корточки передо мной, раздвинув ноги, и оказался на одном уровне с моим лицом. Его брюки натянулись на мощных бедрах. Близость его тела излучала жар.
— Расскажи мне, — потребовал он. В его голосе не было мягкости, только холодное любопытство вивисектора. — Каким он был? Твой святой папочка-убийца.
— Он не был святым. Но он любил нас. Маму и меня.
Я посмотрела на огонь в камине, вспоминая.
— Он приходил домой поздно, пахнущий дымом и металлом. Иногда порохом. Но прежде чем войти ко мне в комнату, он всегда мыл руки. Долго, с щеткой, чтобы не испачкать меня своей «работой». Он садился рядом, и его голос... этот голос, который отдавал приказы убивать, становился мягким. Он читал мне сказки. Он строил для меня этот кукольный домик, где не было боли.
Кассиан слушал внимательно. Он сделал еще глоток, и я увидела, как дернулся его кадык.
— Он создал иллюзию, — жестко сказал он. — Иллюзию безопасности. Стены, которые рухнули от одной взрывчатки. Но твоя мать... — он сменил тему, и тон его голоса неуловимо изменился. Стал вкрадчивым. — Она ведь не была частью его мира?
— Нет. Мама была... светом. Она была пианисткой. Отец говорил, что она единственное чистое, что есть в его жизни. Он боготворил её, Кассиан. Он смотрел на неё так, как... — я запнулась. Как ты никогда не посмотришь на меня.
— Как? — он подался вперед, поставив стакан на пол. Его рука накрыла мое колено, сжимая его. — Договаривай.
— Как на Божество.
Кассиан хмыкнул.
— Опасная слабость. Делать из женщины идола, значит подставлять горло под нож. Но музыка... — он снова вернулся к этому. — Я читал досье на неё. Она была талантлива.
— Она была волшебной. В доме всегда звучала музыка. Даже когда отцу было тяжело, когда были проблемы с поставками или войны кланов она садилась за рояль, и в доме наступал мир.
— Память хитрая сука, — вдруг произнес Кассиан, и его пальцы начали медленно поглаживать мое бедро, поднимаясь выше, задирая край шелковой сорочки. — Она стирает лица, но оставляет звуки. Запахи. Ощущения. Что ты помнишь, Илинка? Действительно помнишь, а не придумала себе от тоски?
Его прикосновения сбивали с толку. Он говорил о моих мертвых родителях, а его рука уже скользила по внутренней стороне бедра, подбираясь к самому сокровенному. В этом был весь Кассиан, он смешивал святое и грязное, боль и удовольствие.
— Я помню её голос, — прошептала я, чувствуя, как низ живота наливается тяжестью. — Колыбельную.
Рука Кассиана замерла в сантиметре от моих трусиков.
— Колыбельную? — переспросил он. Его глаза потемнели еще сильнее, зрачки расширились, поглощая радужку. — Какую? Моцарт? Брамс?
— Нет. Это была её песня. Она придумала её сама. Отец говорил, что эта мелодия наш секрет. Что она стоит дороже всего его золота.
В комнате повисла тишина. Только треск поленьев и вой ветра за окном. Кассиан смотрел на меня так пристально, словно пытался прочитать код, выжженный на сетчатке моих глаз.
— Дороже золота... — медленно повторил он. — Красиво и очень в стиле Ферару. Прятать самое ценное в воздухе.
— Что?
— Ничего, — он убрал руку с моего бедра, но не отстранился. Наоборот, он придвинулся ближе, обхватил мое лицо обеими ладонями, заставляя смотреть только на него. — Ты помнишь её? Эту песню?
— Да. Она всегда в моей голове, когда мне страшно.
— Спой мне.
Просьба прозвучала как выстрел. Я опешила.
— Кассиан... это глупо. Я не певица.
— Мне плевать, — отрезал он. Его большие пальцы гладили мои скулы, надавливая на точки за ушами, вызывая странную дрожь. — Я хочу услышать. Я хочу знать, что успокаивало дочь моего... — он сделал паузу, — Что успокаивало тебя. Спой, Цветок. Откройся мне. Или ты хранишь секреты от того, кто трахает тебя каждую ночь?
Его грубость, смешанная с этой странной интимностью, действовала гипнотически. Мне хотелось ему угодить. Хотелось показать, что я доверяю ему все, даже самые хрупкие осколки своего прошлого.
— Это очень грустная мелодия, — предупредила я.
— Я люблю грусть. В ней больше правды, чем в смехе. Ну же, спой для меня.
Я закрыла глаза. В темноте век всплыл образ мамы, ее волосы, тонкие пальцы на клавишах, запах лаванды. Мелодия зазвучала в голове, ясная, чистая. Я набрала воздух в грудь.
«Спи, моё золото, в темной воде...» — пропела я внутри себя.
Я открыла рот, и первый звук уже готов был сорваться с губ. Но в этот момент запах виски, исходящий от Кассиана, смешался с тяжелым ароматом его парфюма и душным теплом камина. Этот коктейль ударил мне в нос, как химическая атака. Желудок, который до этого просто ныл, внезапно скрутило судорогой. К горлу подкатила горячая, кислая волна. Я дернулась, вырываясь из его рук.
— Илинка?
— Нет... — прохрипела я, зажимая рот ладонью. — Пусти...
Я вскочила с кресла, едва не сбив его с ног, и бросилась в ванную. Я влетела туда, упала на колени перед унитазом, и меня вывернуло наизнанку. Спазмы сотрясали тело, слезы брызнули из глаз. Меня рвало желчью и водой, горло горело огнем.
Я слышала, как он вошел следом. Он не брезговал. Кассиан Сальтери видел вещи и похуже, чем блюющая женщина. Когда спазмы прекратились, я без сил прижалась лбом к холодному ободку унитаза, дрожа всем телом.
— Закончила? — его голос был ровным, без капли сочувствия, но и без отвращения. Просто констатация факта.
Он нажал на кнопку слива. Шум воды показался мне оглушительным. Затем он включил кран в раковине, намочил полотенце и, наклонившись, грубовато вытер мне лицо.
— Вставай, — приказал он, подхватывая меня под мышки и ставя на ноги, как сломанную куклу. — Ты выглядишь дерьмово.
Я посмотрела в зеркало. Он был прав. Бледная кожа с зеленым оттенком, красные глаза, спутанные волосы. Рядом с ним, мрачным и безупречным в своей силе, я казалась мокрой мышью.
— Прости, — прошептала я, полоща рот водой. — Я испортила вечер. Ты хотел... а я...
Кассиан стоял, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки на груди. Он смотрел на меня тем самым нечитаемым взглядом.
— Ты думаешь, меня остановит то, что тебя вырвало? — он криво усмехнулся. — Я не брезгливый, Илинка. Но трахать труп я не хочу. А ты сейчас похожа на труп.
Его цинизм ранил, но одновременно и приводил в чувства. Он не жалел меня, и это не давало мне окончательно расклеиться.
— Я пойду лягу, — сказала я, проходя мимо него в спальню.
Он поймал меня за локоть на пороге. Не больно, но крепко.
— Завтра я вызову врача. И мне плевать на твои возражения. Если ты беременна или больна чем-то серьезным, я должен знать.
— Я не беременна, — сказала я автоматически, хотя внутри кольнуло ледяное предчувствие. Мы не предохранялись. Никогда. — Это просто отравление или нервы.
— Посмотрим, — он отпустил меня.
Я забралась в постель, натягивая одеяло до самого подбородка. Меня бил озноб. Кассиан погасил основной свет, оставив только тусклый торшер. Он быстро разделся, оставшись в одних боксерах. Его тело было картой насилия, шрамы, бугры мышц.
Он лег рядом. Матрас прогнулся. Я ждала, что он отвернется, но он притянул меня к себе спиной, властно, по-хозяйски. Его горячее тело обжигало мою ледяную спину. Тяжелая рука легла мне на живот, накрывая его полностью.
— Ты горячая, — пробормотал он мне в затылок, зарываясь носом в волосы. — Спи.
Я закрыла глаза, чувствуя себя в безопасности в кольце его рук. Он был моим монстром, который охранял мой сон.
Я уже проваливалась в зыбкую темноту, когда услышала его шепот. Он был тихим, почти нежным, но от смысла слов кровь должна была застыть в жилах. Если бы я могла понять их смысл.
— Ты вспомнишь эту песню, Цветок, — шептал он, и его пальцы на моем животе чуть сжались, словно он хотел прощупать то, что было внутри. — Ты вытащишь её из своей памяти. Я залезу тебе в голову, я вскрою твой череп, если придется, но я достану эту мелодию. Твой папаша заплатил жизнью, но этого мало. Ты заплатишь мне голосом.
Сквозь сон я улыбнулась, не разбирая слов, реагируя только на интонацию. Мне показалось, он говорит о любви. Мне показалось, он просит меня не забывать родителей.
— Я спою... — пробормотала я в полубреду, прижимаясь плотнее к убийце моих родителей. — Завтра...
— Завтра, — эхом отозвался он.