26.
Счастье это самый коварный, самый изощренный яд, который когда-либо изобретало человечество. Оно не убивает мгновенно, как пуля. Нет, оно вливается в вены сладким, густым, тягучим сиропом, затуманивает рассудок постепенно, сантиметр за сантиметром, заставляя видеть мир через призму идеально отшлифованного розового стекла. Оно скрывает острые углы реальности, о которые ты неизбежно разрежешься в кровь, но пока ты под кайфом ты слеп. Ты глух. Ты беззащитен.
Я была под кайфом. Я была пьяна не вином, к которому не притронулась за просмотром фильма, боясь навредить крошечной жизни внутри меня, и не морским воздухом Корсики, пропитанным солью и свободой. Я была пьяна иллюзией. Иллюзией, которую сама же и соткала из его долгих взглядов, из тяжести его рук, из того, как он дышал мне в волосы, когда мы смотрели этот чертов фильм.
Я проснулась в гостиной, на широком бархатном диване, где мы провели этот вечер. В комнате царил густой, вязкий полумрак, разбавляемый лишь тусклым светом уличных фонарей, пробивающимся сквозь панорамные окна. Экран телевизора давно погас, оставив нас в тишине спящего дома, который больше не казался мне враждебным.
Я пошевелилась, чувствуя приятное тепло, и обнаружила на плечах тяжесть шерстяного пледа. Сердце пропустило удар, а затем забилось в ритме нежности, от которой перехватило дыхание. Он укрыл меня. Не разбудил, не потащил сонную наверх, не бросил здесь замерзать. Кассиан Сальтери, дьявол во плоти, человек, чье имя заставляет дрожать правительство Франции, заботливо подоткнул края пледа, чтобы мне было тепло, пока я сплю. Этот простой, почти бытовой жест отозвался в груди волной такой пронзительной благодарности, что к глазам подступили слезы.
Рядом было пусто. Диван остыл. Я медленно села, протирая глаза и откидывая волосы с лица. В доме было тихо, но это была не та мертвая, зловещая тишина, что пугает меня в первые дни. Это была уютная тишина нашей крепости. Я опустила ладонь на низ живота, поверх мягкой ткани платья, и губы сами собой растянулись в глупой, мечтательной, абсолютно счастливой улыбке.
Там, внутри, жила моя тайна. Наше продолжение. Крошечная искра, которая совсем скоро разгорится в пламя. Я так и не решилась сказать ему вечером, испугавшись разрушить магию момента, но сейчас... Сейчас, в этой интимной ночной тишине, момент казался идеальным. Я представила его лицо. Как исчезнет эта вечная складка между бровей, как расширятся его черные зрачки, когда он поймет, что круг смерти, начатый моим отцом, разорван новой жизнью.
Он, наверное, в кабинете. Мой король, который никогда не спит, охраняя границы своей империи.
Я спустила ноги на пол. Ворс ковра приятно щекотал босые ступни. Я поправила сбившееся платье, разгладила складки на бедрах и пошла по коридору, ступая бесшумно, словно тень. Я представляла, как войду к нему, сонно щурясь от яркого света лампы. Как он повернется в своем массивном кожаном кресле, услышав мои шаги, и его строгий, всегда напряженный взгляд смягчится, наполнится тем темным огнем, который предназначался только мне. Я подойду к нему, заберусь к нему на колени, обвивая руками его мощную шею, вдохну его запах табака, дорогого алкоголя и чернил, и прошепчу ему на ухо: «У нас будет малыш, Кассиан».
В конце коридора было темно. Лишь из-под массивной двери кабинета пробивалась тонкая, как лезвие бритвы, полоска света. Я подошла почти вплотную. Я уже подняла руку, чтобы толкнуть тяжелую створку, ведь он сам дал мне это право, сам впустил меня в свою жизнь, вытащив из ада, но моя рука замерла в сантиметре от дерева, когда я услышала смех. Это был смех Роэля.
— ...блять, Кассиан, я, конечно, все понимаю, но это уже перебор. Ты видел себя со стороны? Семья из рекламы кукурузных хлопьев, мать твою. Не хватает только золотистого ретривера у камина.
Я застыла. Упоминание «семьи» кольнуло странным предчувствием. Роэль звучал расслабленно, но с той долей издевки, которую он позволял себе только наедине с Кассианом.
— Заткнись, Роэль, — голос Кассиана прозвучал глухо, с той характерной пьяной хрипотцой. Но в нем не было злости. Была усталость и... самодовольство? — Я делаю то, что нужно.
— То, что нужно? — фыркнул Роэль, и я услышала звон стекла, кто-то наливал новую порцию. — То мы сидели с тобой в этом гребаном театре три часа, Кассиан. Три часа я слушал, как какая-то толстая баба визжит арии, только потому, что ты хотел пялиться на Илинку, пока она сидела с Адрианом. Ты заставил меня торчать в ложе, как идиота, только чтобы убедиться, что француз не трогает её руками. Это не «нужно», брат. Это одержимость. Ты ведешь себя как влюбленный школьник.
Мое сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, мешая дышать. Я прижалась ухом к прохладному дереву двери. Он был там? В театре? Когда я была с Адрианом в Париже, когда я думала, что он забыл меня... он следил за мной? Это было одновременно пугающе и... сладко. Ревность. Дикая, собственническая ревность.
— Я не влюбленный школьник, — голос Кассиана стал жестче, холоднее. — Я собственник. Адриан трогал то, что принадлежит мне. Я должен был убедиться, что моя инвестиция в безопасности.
— Инвестиция? — Роэль рассмеялся, но смех оборвался резко. — Хватит врать мне, Кассиан. Ты построил ей оранжерею. Ты укрываешь её пледом, пока она спит. Ты смотришь на неё так, будто она центр твоей гребаной вселенной. Ты поплыл. Ты забыл, кто она такая.
— Я ничего не забыл! — рявкнул Кассиан, и звук удара стакана о стол заставил меня вздрогнуть. — Не смей учить меня, Роэль. Я помню всё. Я помню каждый день.
— Тогда почему ты тащишь в постель дочь того, кто убил твою жену? — голос Роэля стал тише, но от этого острее. — Георге Ферару подстроил аварию. Фура смяла в гармошку машину с Ариадной... она была беременна твоим ребенком. Ты спишь с дочерью убийцы Ариадны. Как у тебя член на неё встает, зная, чья в ней течет кровь?
Я зажала рот рукой, чтобы не закричать. Воздух в коридоре кончился.
— Встает отлично, — голос Кассиана стал ледяным, циничным, страшным. — Потому что когда я трахаю её, я не думаю о любви, Роэль. Я думаю о деньгах.
Тишина. Мертвая тишина, в которой рухнул мой мир.
— О деньгах? — переспросил Роэль с сомнением. — У тебя вся Франция в кармане, Кассиан. Правительство жрет с твоих рук, полиция охраняет твои грузы. У тебя триллионы. Ферару был мелкой сошкой по сравнению с тобой, 1 к 1000. Зачем тебе его жалкие крохи?
— Потому что денег много не бывает! — заорал Кассиан, и в этом крике была не алчность, а какая-то болезненная принципиальность. — Да, Ферару был никем. Мелкий Барон, возомнивший себя королем. Но он был крысой, которая умела прятать. Его «Общак» это не крохи, Роэль. Там огромные суммы. Грязные, кровавые деньги, которые он копил годами. И они должны быть моими. Это компенсация. Это плата за Ариадну. За моего нерожденного сына. Я выжму из этой фамилии всё, до последнего цента.
Я сползла по стене, чувствуя, как ноги превращаются в вату. Пол был холодным, но мне было все равно. Меня бил озноб.
— Но ты тянешь, — заметил Роэль. — Если тебе нужны только бабки, почему не надавить? Сыворотка, гипноз... Мы могли бы вскрыть её память за сутки.
— И получить овощ? — огрызнулся Кассиан. — Её психика и так держится на честном слове. Если я применю силу, она замкнется. Её мозг заблокирует эту песню, и я потеряю код навсегда. Это тонкая игра. Она должна доверять мне. Абсолютно. Безоговорочно. Она должна видеть во мне Бога.
Я слушала, и каждое слово вырезало кусок живой плоти из моей души.
— Мне нужна эта колыбельная, — продолжал он, и я представляла, как он ходит по кабинету, хищный, расчетливый. — Вся эта нежность. Оранжерея. Фильмы. Пледы. Это стратегия, блять! Я даю ей иллюзию семьи. Иллюзию счастья. Только когда она будет чувствовать себя в полной безопасности, её подсознание откроет шлюзы.
— Ты гениальный ублюдок, брат, — хмыкнул Роэль. — Но она верит тебе. Я вижу. Она смотрит на тебя как на икону.
— Вот именно, — самодовольно произнес Кассиан. — Она уже готова. Позавчера она почти спела. Она вся дрожала от любви, шептала мне признания... Еще пара дней такой «нежности», и она сама отдаст мне всё на блюдечке.
— А потом? — спросил Роэль. — Когда ты получишь код. Что будет с ней?
— Ничего, — равнодушно бросил Кассиан. — Я дам ей денег, куплю дом где-нибудь в Швейцарии, подальше от меня. Пусть живет, выращивает свои цветы. Но здесь, рядом со мной, её не будет.
— Ты выгонишь её?
— А зачем она мне? Чтобы каждый день видеть её лицо и вспоминать аварию? В ней кровь Ферару, Роэль. Кровь убийцы. Я сплю с ней, и каждый раз мне приходится давить в себе желание свернуть ей шею. Я терплю её только ради денег. Это просто бизнес.
Мир рухнул. Тихо. Без взрыва. Просто схлопнулся в черную дыру, поглотив всё: надежду, любовь, будущее. Моя рука судорожно сжала ткань платья на животе.
А этот ребенок? Тот, что сейчас внутри меня? Тот, чьё сердце бьется благодаря нам обоим? Для него этот ребенок будет не чудом. Он будет внуком того, кто раздавил его жену фурой. Он будет живым напоминанием о боли. Ошибкой. Грязью. Он никогда не полюбит его. Он никогда не полюбит меня. Я вспомнила, как он укрывал меня пледом. Как я умилялась этому жесту. Боже, какая я дура. Он укрывал не любимую женщину. Он берег инструмент. Сейф, который еще не открылся. Я была сломлена. Он раздавил меня, даже не касаясь. Раздавил сильнее, чем та фура раздавила его жену. Потому что я была жива, и мне предстояло жить с этим знанием.
Мне захотелось ворваться туда. Кричать. Бить его. Уничтожить. Сказать ему, что я беременна, только чтобы увидеть отвращение в его глазах, а потом умереть прямо там, на ковре. Но я не сдвинулась с места. Во мне проснулся страх. Дикий, животный страх за моего ребенка. Если он узнает... Если он узнает сейчас, когда он пьян и откровенен в своей ненависти... Он заставит меня избавиться от него. Я была одна. Абсолютно одна в логове зверя, который притворялся принцем.
Мне нужно было уйти. Спрятаться. Вернуться в свою роль, пока я не придумаю, как спасти нас. Я медленно, опираясь рукой о стену, поднялась. Ноги были ватными, но я заставила их двигаться. Я развернулась и побрела прочь по темному коридору. Обратно в гостиную. Туда, где на диване лежал этот проклятый плед, ставший саваном моей любви.
Я дошла до дивана и рухнула на него. Сил не было. Я легла, натянула плед до самого подбородка, пытаясь унять дрожь. Зубы стучали так громко, что казалось, этот звук разбудит весь дом.
— Ты... ты чудовище, — шептала я в подушку, и мой голос срывался на хрип. — Я ненавижу тебя. Будь ты проклят, Кассиан Сальтери.
Слезы текли по вискам, горячие, злые. Я положила руки на живот, обнимая своего малыша.
— Прости меня, — шептала я, давясь беззвучными рыданиями. — Прости, маленький. Я такая дура. Я думала, что я дарю тебе отца. А я привела тебя к волку, который сожрет меня вместе с тобой.
Я не знала, сколько я так пролежала. Время потеряло смысл. Я просто лежала и смотрела в темноту, чувствуя, как внутри разрастается ледяная пустыня. А потом я услышала шаги. Кассиан. Он выходил из кабинета. Я замерла. Я закрыла глаза, заставив себя дышать ровно. Я должна была сыграть свою роль. Последнюю роль в этом спектакле.
Он подошел к дивану. Я чувствовала виски, табак и этот проклятый парфюм, который я так любила. Сейчас от этого запаха меня мутило. Он постоял надо мной минуту. Я чувствовала его взгляд. Тяжелый, давящий. Взгляд владельца, который проверяет сохранность имущества. Затем он наклонился. Его рука коснулась моего плеча, поправила плед.
— Спишь, Цветок? — прошептал он.
В его голосе звучала нежность. Идеальная, бархатная, фальшивая насквозь. Та самая стратегия, которой он так гордился перед Роэлем.
Я не шелохнулась. Он присел на край дивана. Его рука скользнула под плед и легла мне на талию. Горячая. Властная. А потом она снова сдвинулась на живот. Меня пронзило током отвращения. Мне хотелось скинуть его руку, закричать, укусить его. Как он смеет? Как он смеет трогать моего ребенка своей грязной, лживой рукой сразу после того, как говорил, что мечтает свернуть мне шею?
— Скоро все закончится, — прошептал он в тишину, поглаживая меня. — Ты вспомнишь, Цветочек. И мы будем в расчете.
Эти слова стали приговором. Я лежала, чувствуя его прикосновение, как клеймо, и понимала: Илинки больше нет. Той девочки, которая верила в любовь, больше не существует. Осталась только мать, которая должна защитить свое дитя от его собственного отца.
Ты хочешь песню, Кассиан? Ты её получишь. Ты подавишься этими деньгами. Я отдам тебе всё, что ты хочешь. И я исчезну. Ты останешься со своими триллионами в пустом доме, и это будет твоим наказанием.
Он наклонился и поцеловал меня в висок.
— Спокойной ночи, — сказал он и встал.
Я слушала его удаляющиеся шаги. Он ушел наверх, в нашу спальню. В постель, которая теперь была для меня осквернена. Я открыла глаза. В темноте гостиной они были сухими. Слезы кончились.
Я осталась одна. В огромном, холодном мире, где любовь была лишь стратегией по изъятию денег.