27.
Самые страшные раны наносят не враги, которые стоят напротив тебя с направленным в грудь пистолетом. От врага ты ждешь удара, твое тело напряжено, адреналин кипит в крови, готовя тебя к битве или бегству. Нет. Самые смертельные, несовместимые с жизнью раны наносят те, кому ты доверяешь свою спину. Те, кто держит тебя за руку, пока другой рукой точит нож. Предательство любимого человека не похоже на выстрел, это медленное вспарывание живота тупым лезвием, когда ты смотришь в его родные глаза и видишь там не раскаяние, а холодный, циничный расчет.
Я лежала на диване в гостиной, укрытая тем самым шерстяным пледом, который еще вчера казался мне символом высшей заботы, а теперь душил меня, как пропитанная хлороформом тряпка. Тишина в доме была оглушительной. Она давила на перепонки, звенела в ушах похоронным набатом, возвещая о кончине той наивной девочки, которая верила, что чудовище можно расколдовать поцелуем.
Чудовища не меняются. Они просто учатся лучше носить маски принцев, чтобы жертва сама, добровольно, с блаженной улыбкой на губах, легла на алтарь.
Я не знала, который сейчас час. Серый, безрадостный свет, пробивавшийся сквозь панорамные окна, не давал подсказок, это могло быть раннее утро или глубокий полдень. Время для меня остановилось ровно в тот момент, когда я услышала голос Кассиана за дверью кабинета. Эти слова выжгли во мне все живое, превратив душу в пепелище, где гуляет ледяной ветер.
Я пошевелилась, и тело отозвалось ноющей болью, словно меня били палками. Тошнота подступила к горлу, не привычный утренний токсикоз, а глубокое, нутряное отвращение к самой себе, к этому дому, к воздуху, которым я дышала. Я села, сбрасывая плед на пол. Мне хотелось сжечь его. Мне хотелось содрать с себя кожу, которую касались его руки.
Шаги на лестнице заставили меня замереть. Тяжелые, уверенные, хозяйские. Он шел. Кассиан спускался вниз, на ходу застегивая запонки на белоснежных манжетах. Он выглядел безупречно, дьявол в костюме от кутюр, повелитель этого мира, только что заключивший выгодную сделку с собственной совестью. Он был свеж, полон энергии, его черные волосы были слегка влажными после душа, а от всего его облика веяло подавляющей, звериной мощью, которая раньше заставляла мои колени дрожать от желания, а теперь от ужаса.
Он заметил меня, и его губы тронула легкая, снисходительная улыбка.
— Проснулась, Спящая Красавица? — его голос прозвучал низко, с хрипотцой. Он подошел к дивану, возвышаясь надо мной, как скала. — Я не стал тебя будить ночью. Ты так сладко спала под этот дурацкий фильм, что я решил не тревожить твой покой.
Я посмотрела на него снизу вверх. В его глазах не было ни тени подозрения. Конечно. Зачем ему подозревать свой идеальный инструмент?
— Спасибо, — мой голос был похож на скрежет металла о стекло. Сухой. Мертвый. — Я... отключилась.
— Я заметил, — он хмыкнул, присаживаясь на край дивана. Его рука потянулась ко мне, и я, собрав всю волю, которая осталась в моем истерзанном теле, не отшатнулась. Я позволила ему коснуться моей щеки. Его пальцы были горячими, жесткими. — Ты ледяная, Илинка. И бледная, как смерть. Тебе нездоровится?
Меня тошнит от тебя. От твоей лжи. От того, что я ношу твоего ребенка.
— Просто слабость, — выдавила я, глядя в его черные, бездонные глаза, в которых когда-то видела вселенную. — Погода меняется.
— Тебе нужно прийти в себя, Цветок, — его тон стал деловым, властным. Он убрал руку с моего лица и посмотрел на часы. — Сегодня важный день. У меня куча встреч в городе, я уеду прямо сейчас. Но завтра вечером здесь будет жарко.
— Жарко? — переспросила я равнодушно.
— Я собираю верхушку. Нам нужно легализовать новые маршруты через порты, и мне нужны подписи этих старых бюрократов. Я хочу, чтобы ты была рядом. Ты теперь носишь фамилию Сальтери, ты часть Семьи. Я хочу, чтобы каждый ублюдок в этом зале видел и помнил, кому принадлежит самая роскошная женщина Франции.
Он говорил обо мне как о породистой лошади, которую нужно вывести в манеж, чтобы поднять престиж конюшни. Раньше я бы увидела в этом его собственническую любовь. Теперь я видела только ценник.
— Хорошо, я буду там.
Кассиан довольно кивнул. Он наклонился, перехватил мой подбородок пальцами, заставляя поднять голову, и впился в мои губы поцелуем. Это был не поцелуй любви. Это был поцелуй хозяина. Жесткий, требовательный, с привкусом кофе и ментола. Он словно ставил на мне печать перед тем, как уйти.
— Стилисты приедут к обеду. Выбери платье. Такое, чтобы у меня встал член за секунду, как только я увижу тебя на лестнице. И чтобы у всех остальных мужиков потекла слюна, но они боялись даже поднять на тебя глаза, зная, что я вырву им кадыки. Поняла меня?
— Поняла.
— Умница.
Он развернулся и пошел к выходу. Дверь захлопнулась за ним с тяжелым, глухим звуком, отрезая меня от мира, от света, от жизни.
Я осталась одна. Я медленно поднялась с дивана. Меня шатало. Я побрела к лестнице, цепляясь за перила, поднимаясь наверх, в нашу спальню, в место, которое должно было быть храмом нашей любви, а стало плахой.
Я вошла в комнату, пропитанную его запахом. Этот аромат сандала, кожи, опасности раньше действовал на меня как афродизиак. Теперь он душил. Я подошла к тумбочке, открыла ящик и достала диктофон. Маленькая черная коробочка. Мой единственный свидетель. Мой последний исповедник.
Я села на пол, прислонившись спиной к кровати. Ноги на ковре, руки обнимают колени. Я чувствовала себя маленькой, жалкой и бесконечно одинокой. Я нажала кнопку записи. Красный огонек мигнул, как глаз зверя в темноте.
— Кассиан, — начала я. Голос предательски дрогнул, но я сделала глубокий вдох, загоняя слезы обратно в глотку. Я не буду плакать перед ним. Даже в записи. — Ты победил. Ты так долго ждал этого момента. Ты выстраивал сложные схемы, плел паутину из лжи, играл в семью, подарил мне оранжерею и свою фамилию... Твоя стратегия сработала и я вспомнила.
Я горько усмехнулась, глядя в пустоту.
— Знаешь, сначала я хотела сказать тебе спасибо. Правда. За то, что ты дал мне крышу над головой, защиту, за то, что заставил меня снова почувствовать себя женщиной, а не затравленным зверем. Я любила тебя, Кассиан. Боже, как я тебя любила и люблю. Я смотрела на тебя и видела Бога. Я думала, что ты моя награда за все страдания. Мой темный рыцарь, который сжег ради меня мир. Но потом я поняла. Ты не сжег мир ради меня. Ты сжег его вместе со мной. Ты думаешь, я забыла? Ты думаешь, твои поцелуи стерли мне память? Я помню всё, Кассиан. Я помню тот майский день когда ты нажал на кнопку детонатора. Ты взорвал машину, в которой были мои родители. Ты убил их. Ты отнял у меня маму и папу, сделав меня сиротой в одночасье. А потом... потом ты начал свою игру. Ты заставил меня бежать. Ты гнал меня по всей Европе, как дичь на охоте. Я пряталась в вонючем мотеле Болгарии, я спала в одежде, вздрагивала от каждого шороха. Это был ты. Ты был моим кошмаром. А когда я попала к тебе... Ты помнишь, что ты сделал со мной? Ты сделал из меня убийцу, Кассиан. Ты ломал меня, наслаждаясь процессом. А тот подвал? Ты запер меня там, в темноте и сырости. Сначала ты морил меня голодом, а потом приходил и кормил с рук, как собаку. Ты протягивал мне кусок мяса через прутья, хотел заставить меня унижаться. Ты дрессировал меня. Ты хотел видеть во мне покорность. Ты стоял у меня за спиной и направлял нож, когда я перерезала горло мужчине и отрезала ему язык. Ты лепил из меня монстра по своему подобию. И я стала им. Ради тебя. Потому что я думала, что только так смогу быть рядом с тобой.
Я судорожно вздохнула, чувствуя, как гнев поднимается внутри горячей, удушливой волной.
— А потом ты сделал самое страшное. Ты выкинул меня. Ты отдал меня Адриану, как надоевшую вещь, как использованную подстилку. Ты продал меня. Ты предал меня за вонючие три порта. Я жила с этой болью, я пыталась собрать себя по кускам... И ты вернулся. Ты забрал меня обратно, направив на Адриана пистолет. Я, дура, думала, что это ревность. Я думала, ты понял, что не можешь без меня. А ты просто понял, что в моей голове лежат деньги. Ты вернул не любимую женщину. Ты вернул сейф с кодом.
Слеза все-таки скатилась по щеке, но я смахнула ее резким движением.
— Я желаю тебе... нет, смерти ты не заслужил. Смерть это слишком милосердно. Я желаю тебе жизни, Кассиан. Долгой, бесконечной жизни в твоем золотом замке. Я желаю тебе, чтобы каждый цент из денег моего отца, которые ты так жаждешь, жёг тебе руки как раскаленный уголь. Чтобы ты захлебнулся в своем золоте. Чтобы ты купил себе весь мир, но остался в нем абсолютно, тотально одиноким.
Я положила руку на живот, накрывая его ладонью. Мой голос дрогнул, став тихим, почти шепотом.
— Наверное, когда ты будешь слушать эту запись, меня уже не будет. Я не смогу жить в мире, где любовь это просто бизнес-план, а «семья» это стратегия по изъятию денег. Ах да, Кассиан... Я забыла тебе сказать. Маленький сюрприз. Деталь, которую не учел твой гениальный ум. Я беременна.
Я горько усмехнулась в тишину.
— Я ношу твоего ребенка. Твоего сына или дочь. Ты сказал Роэлю, что тебе не нужна кровь Ферару в твоем доме? Что ты ненавидишь её? Что ты терпишь меня только ради денег? Поздравляю, Босс. Ты получил свое желание. Нас не будет. Я забираю его с собой. Он никогда не родится в этом доме лжи. Он никогда не назовет тебя папой. Он никогда не узнает, что его отец чудовище, которое готово променять родную кровь на деньги. Это моя месть тебе. Ты останешься бесплодным королем на груде золота. А теперь... Теперь я дам тебе то, ради чего ты устроил весь этот спектакль. Твой код. Твой ключ. Твои грязные деньги. Слушай внимательно, Кассиан Сальтери. Это стоит дороже твоей души, которой у тебя нет.
Я закрыла глаза. В памяти всплыл образ мамы. Дождливый вечер, отец курит у камина, а она перебирает клавиши рояля и напевает мне. Колыбельная семьи Ферару. Песня, которая была защитой, а стала проклятием.
Я начала петь. Мой голос дрожал, ломался, но мелодия лилась чисто, пронизывая тишину комнаты могильным холодом.
«Спи, моё золото, в темной воде, Там, где не сыщет горя нигде. Сталь укрывает, огонь бережёт, Кто ключ повернёт тот покой обретет. Раз это пепел, что ветром гоним. Два это пламя, что стало чужим. Три это ворон, что весть принесет. Четыре предатель у черных ворот. В жилах металла секрет схорони, Имя забытое всуе верни. Кровью за кровь, и душой за металл. Спи, мой король, ты так сильно устал.»
Я пела, и с каждым словом чувствовала, как обрывается последняя нить, связывающая меня с этим миром. Я отдавала ему всё. Наследие отца. Жизнь матери. Своё будущее.
Когда я закончила, в комнате повисла мертвая тишина.
— Будь ты проклят, любимый, — прошептала я и нажала «стоп».
Щелчок кнопки прозвучал как выстрел в висок. Я вытащила крошечную карту памяти и положила её на тумбочку. Завтра я отдам её ему.
В дверь постучали. Я вздрогнула, поспешно пряча диктофон под подушку, а флешку сжимая в кулаке.
— Войдите!
Дверь распахнулась, и в комнату вплыла Эмма, а за ней целая армия помощников с вешалками.
— Илинка! — Эмма сияла. Бедная, наивная Эмма. — Мистер Сальтери прислал платья. Он сказал, ты должна сиять. Он сказал: «Выбери то, что убьет всех наповал»!
Я встала, чувствуя себя бесконечно старой.
— Покажите.
Они начали доставать наряды. Шелк цвета крови, белое кружево невинности, золото, сапфиры...
— Нет, — я качала головой. — Нет. Это все не то.
— Но что же тогда? — растерялась стилистка.
Мой взгляд упал на черный чехол в самом конце.
— Что там?
— О, это... мы ошибочно его взяли. Слишком мрачное, черный бархат. Это платье скорее для вдовы, чем для жены Босса.
— Покажите.
Она расстегнула чехол. Платье было великолепным. Глубокий, поглощающий свет черный бархат. Длинные рукава, высокий ворот, полностью закрытая грудь, но спина... спина была открыта до самого копчика, всё как любит Кассиан.
— Это.
— Черное? — удивилась Эмма. — Но, Илинка... ты же хотела сообщить ему новость. Может, белое?
— Нет. Я хочу черное. Черный это цвет Сальтери. Цвет власти. И цвет... вечности.
Вечер опустился на особняк. Кассиан вернулся поздно. Я слышала его громкий и властный голос внизу. Он был в предвкушении. Дверь спальни открылась и он вошел. Я стояла у зеркала, прикладывая черное платье к телу. Он замер. Его тяжелый, темный и жадный взгляд скользнул по мне, от босых ног до волос, и впился в бархат.
— Черное? — он усмехнулся, подходя ближе. В его глазах вспыхнул темный, животный голод. От него пахло виски, дорогим табаком и острым запахом тестостерона, который всегда окружал его. — Блять... Это дерзко. Мне нравится.
Он встал сзади. Его горячие, тяжелые ладони легли мне на плечи, сжимая их властно, по-хозяйски. В зеркале мы отражались как хищник и его добыча: он расслабленный, мощный, с расстегнутым воротом рубашки, и я застывшая статуя в траурном бархате.
Кассиан наклонился к моему уху, его дыхание обожгло кожу.
— Я хочу, чтобы ты надела его, — прорычал он, и его голос вибрировал от низкой, грязной похоти. — Этот глухой ворот... Он делает тебя похожей на недотрогу. На святошу. Но я-то знаю, какая ты грязная сука, когда я внутри тебя. Я хочу знать, что под этим чертовым бархатом на тебе нет белья. Ничего. Только твоя мокрая киска, которая ждет меня.
Его ладонь скользнула с плеча вниз. Грубо, сминая ткань платья. Он сжал мою грудь больно, собственнически, и я едва сдержала дрожь омерзения.
— Завтра будет чертовски сложный вечер, — продолжал он, кусая меня за шею, в то время как его рука поползла ниже, на талию, а затем распласталась на животе, вдавливая меня в себя. — Я буду стоять там, жать руки старым импотентам из министерства, обсуждать дела... А сам буду думать только об одном. Как я зажму тебя в туалете или прямо в коридоре, задеру этот длинный подол и трахну тебя раком.
Он прижал меня спиной к своему паху. Я почувствовала твердость его эрекции через ткань брюк. Он был возбужден. Его заводила власть и мысль о том, как он будет обладать мной, пока другие могут только смотреть.
— Мне придется сдерживаться, чтобы не выебать тебя прямо посередине зала, у всех на глазах, — шептал он, и каждое слово было пропитано самодовольством. — Я хочу, чтобы каждый мужик в этом зале давился слюной, глядя на тебя. Чтобы они раздевали тебя глазами, мечтали о тебе, но боялись даже вздохнуть в твою сторону. Потому что ты Сальтери. Ты носишь мою фамилию. Ты часть Семьи и Ближнего Круга. А это значит, что ты неприкасаемая святыня для них и личная шлюха для меня. Но если хоть один рискнет подойти — я вырву ему глаза. Ты — моя, Илинка.
Я стояла, замерев в его руках, и смотрела в зеркало. Он не боготворил меня. Он боготворил себя рядом со мной. Он любил то, как я дополняю его образ всемогущего Босса.
Его рука на моем животе сжалась сильнее. Он гладил своего ребенка, не зная об этом, и шептал мне пошлости о том, как будет меня использовать.
— Ты молчишь, — заметил он, скользнув рукой к бедру и сжав его до синяка. — Тебя это заводит? Мысль о том, что завтра все будут хотеть тебя, но достанешься ты только мне?
Я медленно подняла глаза и встретилась с его взглядом в отражении. В моих глазах была пустыня, но он увидел там покорность.
— Я готовлюсь, Кассиан, — тихо произнесла я. Ровно. Безэмоционально.
— К чему? — он ухмыльнулся, прижимаясь пахом к моим ягодицам.
— К тому, чтобы сделать тебя самым счастливым мужчиной на свете.
Кассиан замер на секунду. Его черные брови поползли вверх, а затем лицо озарила широкая, самодовольная ухмылка.
— Да? — протянул он, разворачивая меня к себе. Его пальцы грубовато взяли меня за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. — И как же ты собираешься это сделать?
— У меня есть для тебя сюрприз, — солгала я, не моргнув глазом. — Завтра. Ты получишь то, чего никак не ожидаешь.
В его глазах заплясали бесы. Он явно подумал о чем-то своем, извращенном и грязном.
— Сюрприз? — он рассмеялся, и этот смех был низким, рокочущим. — Блять, надеюсь, это то, о чем я думаю. Ты вылезешь голой из огромного торта прямо посреди зала? Я всегда мечтал слизывать крем с твоих сисек на глазах у министра финансов.
Его пошлость ударила меня как пощечина, но я даже не дрогнула.
— Это будет... незабываемо, Кассиан, обещаю.
— Заинтриговала, сучка, — он ухмыльнулся и, размахнувшись, звонко, с оттяжкой шлепнул меня по заднице. Звук шлепка эхом разнесся по комнате. — Смотри, не разочаруй меня. Я люблю хорошие десерты и уже весь в предвкушении.
Он подмигнул мне, довольный собой и своей властью, и, насвистывая, направился в ванную, на ходу расстегивая ремень.
Я осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как горит кожа от его шлепка.
«Торт...» — подумала я с горечью. — «Нет, Кассиан. Десертом будет твоя разрушенная жизнь».
Я легла в постель, на самый край, максимально далеко от его подушки, и свернулась в тугой комок. Я накрыла ладонью живот, защищая малыша от ауры этого дома.
— Спи, моё золото, — прошептала я одними губами. — Завтра мы устроим папе такой сюрприз, который он никогда не забудет. Мы подарим ему тишину.
Я закрыла глаза и провалилась в темноту, ожидая рассвета, как единственное избавления от этой бесконечной грязи.