29.
Секунда. Всего одна секунда отделяла меня от вечности. Я уже чувствовала этот полет, это сладкое падение в объятия ледяной воды, которая смоет с меня грязь предательства и боль любви. Моя нога, босая и онемевшая от холода, уже искала опору в пустоте, а тело накренилось вперед, готовое отдаться гравитации. Я закрыла глаза, позволяя ветру целовать мое лицо в последний раз, и в моей голове воцарилась звенящая, хрустальная тишина.
И вдруг эту тишину разорвал грохот. Звук был таким резким, таким чужеродным в моей симфонии смерти, что я инстинктивно дернулась, едва не сорвавшись раньше времени. Я обернулась.
За стеклом балконной двери стоял он. Кассиан. Он дергал ручку, яростно, безумно, словно хотел вырвать её с корнем. Дверь, запертая на замок, не поддавалась. Я видела его лицо, искаженное гримасой первобытного ужаса, который я никогда, ни разу за все время нашего знакомства не видела. Его губы шевелились, выкрикивая мое имя, но толстое стекло глушило звуки, превращая его крик в немое кино.
Наши взгляды встретились. В его черных глазах, обычно холодных и расчетливых, сейчас полыхал ад. Он увидел меня, стоящую на самом краю парапета, босиком, с волосами, разметавшимися по ветру, похожую на черного ангела, готового рухнуть в преисподнюю.
Он ударил ладонью по стеклу.
— Илинка! — донеслось до меня приглушенно. — Слезь! Блять, слезь оттуда немедленно!
Я смотрела на него, и во мне не шелохнулось ничего, кроме усталости. Поздно, Кассиан. Ты опоздал. Твои триллионы не купят тебе крылья, чтобы поймать меня. Я медленно, глядя ему прямо в глаза, отрицательно покачала головой. Нет.
Это "нет" стало спусковым крючком. Лицо Кассиана исказилось в зверином оскале. Он что-то прорычал, я увидела, как напряглись жилы на его шее, и с размаху, не жалея себя, ударил кулаком в стекло. Раз. Другой. Звон разбитого стекла резанул по ушам, перекрывая шум прибоя. Осколки брызнули во все стороны, сверкая в свете ламп, как бриллианты, которых в этом доме было в избытке. Он просунул руку в образовавшуюся дыру, не обращая внимания на то, как острые края впиваются в его дорогой пиджак и плоть, и повернул замок.
Дверь распахнулась с грохотом, ударившись о стену. Кассиан влетел на балкон вместе с порывом ветра. С его правой руки капала кровь, заливая манжету белоснежной рубашки, но он даже не смотрел на рану. Он смотрел только на меня.
— Илинка! — его голос, сорванный, хриплый, ударил меня физически. — Стой! Не двигайся, сука, не смей двигаться!
Он сделал шаг ко мне, готовый броситься, сбить меня с ног, втащить обратно в свою золотую клетку. Но я была быстрее. Моя рука скользнула к бедру, в разрез платья. Холодная сталь Вальтера легла в ладонь. Я выхватила пистолет и вскинула руку. Кассиан замер, как вкопанный. Но дуло смотрело не на него. Я медленно, глядя ему в глаза, приставила холодное дуло к своему виску. Мир вокруг застыл. Даже ветер, казалось, перестал дышать, испугавшись той драмы, что разворачивалась на краю бездны.
— Не подходи, — тихо сказала я. Мой голос не дрожал. — Сделай хоть шаг, Кассиан, и я нажму на курок. Клянусь памятью отца, я нажму. И ты получишь не просто труп, а труп с размозженной головой. Красивая картинка для твоих гостей, правда?
Кассиан поднял руки, тот самый жест капитуляции, который он не делал никогда. Его грудь ходила ходуном, дыхание вырывалось с хрипом. Кровь с его руки капала на мраморный пол балкона.
— Илинка... — прошептал он, и в этом шепоте было больше боли, чем в любом крике. — Убери пушку. Пожалуйста. Девочка моя, убери этот чертов ствол.
— Я не твоя девочка, — ответила я, чувствуя, как слезы снова застилают глаза. — Я твой сейф. Твой инструмент. Твоя стратегия. Разве не так ты сказал Роэлю? "А зачем она мне? Чтобы каждый день видеть её лицо и вспоминать аварию? В ней кровь Ферару, Роэль. Кровь убийцы. Я сплю с ней, и каждый раз мне приходится давить в себе желание свернуть ей шею. Я терплю её только ради денег. Это просто бизнес.".
Лицо Кассиана побелело так, что стало сливаться с его рубашкой.
— Ты слышала... — выдохнул он.
— Я слышала, как ты продал меня, — я вдавила дуло сильнее в висок. Было больно, но эта боль отрезвляла. — Я слышала, как ты смеялся над моей любовью. Как ты планировал выкинуть меня, когда получишь код. Ты получил его, Кассиан? Ты проверил флешку? Там всё есть. Забирай свои деньги и дай мне уйти.
— Да пошли эти деньги нахер! — заорал он вдруг, и его крик, полный ярости и отчаяния, эхом отразился от скал. — Я сожгу их! Я сожгу этот дом, я сожгу весь этот гребаный мир, если с твоей головы упадет хоть волос!
Он сделал микроскопический шаг вперед.
— Стой! — я взвела курок. Щелчок прозвучал как приговор.
— Не стреляй... — Кассиан замер, и я увидела, как в его глазах, в этих черных безднах, плещется настоящий, животный страх. Он боялся. Великий Босс, который смотрел в дула автоматов с ухмылкой, сейчас дрожал. — Илинка, послушай меня... Умоляю тебя, послушай.
— Зачем? Чтобы ты снова солгал? Чтобы придумал новую стратегию?
— Это не было стратегией! То, что я говорил Роэлю... Это была маска! Блять, ты не понимаешь? В моем мире нельзя любить! Любовь это мишень на лбу! Если бы Роэль, если бы мои люди, если бы враги узнали, что я схожу по тебе с ума... что я готов ползать у твоих ног... они бы ударили по тебе! Они бы использовали тебя, чтобы уничтожить меня!
Он говорил быстро, захлебываясь словами, его руки дрожали в воздухе, словно он пытался удержать меня на расстоянии своей силой воли.
— Я должен был быть жестким! Я должен был показать, что контролирую ситуацию! Я врал ему, Илинка! Я врал самому себе! Я пытался убедить себя, что ты мне не нужна, потому что... потому что я до смерти боялся того, что ты со мной сделала!
— Ты лжешь...
— Пристрели меня! — вдруг рявкнул он, распахивая пиджак и подставляя грудь под невидимый прицел. — Давай, стреляй в меня, Илинка! Убей меня, если хочешь. Мне плевать! Но не смей трогать себя. Не смей забирать у меня твою жизнь!
— Забирать у тебя? Я для тебя дочь врага.
— Ты для меня всё, Цветок. — он рухнул на колени.
Время остановилось. Кассиан Сальтери. Босс мафии. Человек, который не «кланялся королям». Он стоял на коленях на грязном полу балкона, в осколках стекла, и смотрел на меня снизу вверх взглядом побитой собаки. За его спиной, в разбитом проеме двери, я заметила движение. Люди. Гости. Они собрались в зале, и смотрели на нас. Я видела бледное лицо Адриана. Я видела испуганные глаза Камиллы, которая зажала рот рукой. Я видела Роэля, застывшего с каменным лицом. Я видела десятки глаз, полных шока. Они видели падение своего идола. Они видели, как страшный Кассиан Сальтери молит женщину о пощаде.
Но Кассиану было плевать. Он не смотрел назад. Он смотрел только на меня.
— Я люблю тебя, — произнес он, и его голос сорвался на хрип. — Слышишь? Я люблю тебя, Илинка. Больше, чем власть. Больше, чем деньги. Больше, чем месть за Ариадну. Да, твой отец убил её. Но ты... ты стала моей семьей. Ты вытеснила всю тьму из меня. Я не могу дышать без тебя.
Слезы текли по его щекам, смешиваясь с кровью, которую он размазал по лицу, когда вытирал пот.
— Я прослушал твою запись... Я услышал, как ты сказала: "Наверное, когда ты будешь слушать эту запись, меня уже не будет". Я не дослушал. Я вырвал флешку, разбил ноутбук и побежал сюда. Я чуть не сдох от страха, пока бежал по этому коридору.
— Ты не дослушал? — переспросила я. Значит, он не знает про ребенка.
— Мне плевать, что там дальше! Мне плевать на коды, на пароли. Я отдам всё! Я перепишу на тебя всё состояние. Если ты захочешь мы уедем прямо сейчас. Я брошу Семью, брошу бизнес. Мы купим дом в глуши, будем выращивать твои чертовы пионы и сажать картошку, если ты захочешь. Я буду носить тебя на руках. Только живи, Илинка! Живи ради себя! Живи ради меня, умоляю...
Он полз ко мне на коленях по битому стеклу.
— Я чудовище, я знаю, — шептал он, приближаясь. — Я делал тебе больно. Я заставлял тебя проходить через ад. Но я клянусь, я проведу остаток жизни, вымаливая у тебя прощение. Просто опусти пистолет. Пожалуйста, Цветок, не гаси мой свет.
Я смотрела на него и видела, как рушатся стены. Босс Франции исчез. Остался просто мужчина. Мужчина, который любил настолько сильно, что это разрушило его эго. Моя рука задрожала. Тяжесть пистолета стала невыносимой.
— Ты обещаешь? — спросила я тихо, как ребенок. — Ты обещаешь, что это не игра?
— Клянусь своей жизнью, — выдохнул он, оказавшись у моих ног. — Клянусь каждым ударом сердца.
Я разжала пальцы. Кассиан рванулся вверх, как пружина. Он вырвал пистолет из моей руки и отшвырнул его далеко в сторону, в темноту моря. В ту же секунду он сдернул меня с перил, подхватывая на руки, прижимая к себе так сильно, что у меня хрустнули ребра. Мы рухнули на пол балкона, он накрыл меня собой, словно закрывая от пули. Он дрожал. Его трясло крупной, неуемной дрожью.
— Живая... Живая... — шептал он, целуя мое лицо, мои волосы, мои руки. Он целовал меня везде, куда мог дотянуться, смешивая свои слезы с моими. — Дура. Какая же ты дура. Как ты могла? Как ты могла подумать, что я смогу жить без тебя?
Я уткнулась носом в его окровавленную рубашку, вдыхая запах его пота, крови и безумной любви. И только сейчас я поняла, что я тоже жива. Что я не хочу умирать.
Тишину нарушил громкий, судорожный всхлип. Кассиан замер. Он медленно поднял голову, словно только сейчас вспомнил, что мы не одни. Он обернулся. В проеме двери стояли они. Вся "элита". Адриан, бледный как полотно. Сантино с открытым ртом. Роэль, который держал рыдающую Камиллу. Она плакала навзрыд, размазывая тушь, потрясенная этой сценой. В их глазах был шок. Они увидели слабость Босса. Они увидели его душу.
В глазах Кассиана вспыхнула ярость. Босс Франции вернулся на долю секунды, чтобы защитить свое сокровенное. Он поднялся, поднимая меня вместе с собой, и прижал мою голову к своей груди, закрывая от их взглядов.
— Чё вылупились?! — заорал он так, что стекла в соседних окнах, казалось, задребезжали. — Съебались все! Вон отсюда!
Его голос был подобен раскату грома. Толпа дрогнула. Никто не посмел возразить. Люди начали пятиться, исчезая в глубине зала, напуганные этой первобытной мощью. Роэль кивнул Кассиану, коротко, с уважением и потащил рыдающую Камиллу прочь. Адриан задержался на секунду. Он встретился со мной взглядом. В его глазах была печаль, но и облегчение. Он увидел, что я выбрала жизнь. Он кивнул и тоже ушел.
Мы остались одни. На балконе, усыпанном осколками, под светом звезд. Кассиан снова повернулся ко мне. Его гнев исчез так же быстро, как и появился. Осталась только бесконечная, болезненная нежность. Он взял мое лицо в ладони, стирая большими пальцами слезы с моих щек.
— Прости меня. Прости меня за всё. За подвал, за Адриана, за каждое грубое слово. Я буду лечить тебя, Илинка. Каждый день. Я зацелую каждый твой шрам.
Я смотрела на него и верила. Впервые за долгое время я верила ему безоговорочно.
— Кассиан... — начала я, и мой голос дрогнул. — Ты сказал, что не дослушал запись.
— Нет, — он покачал головой, гладя мои волосы. — Я услышал, что ты прощаешься, и меня как током ударило. Я не мог слушать дальше. Что там было? Еще какие-то коды? Плевать я на них хотел.
Я взяла его руку, с разбитыми костяшками, в крови, и положила её на свой живот. На черный бархат платья.
Кассиан замер. Он посмотрел на свою руку, потом на мой живот, потом мне в глаза. В его взгляде появилось непонимание, смешанное с робкой, невероятной надеждой.
— Цветок? Что это значит?
— Там был не только код, — прошептала я, глядя ему в глаза. — Я сказала тебе на записи, что я беременна, Кассиан.
Тишина. Секунда. Две. Три. Я видела, как эта информация проникает в его мозг, как она взрывается там фейерверком. Его глаза расширились до невероятных размеров. Его рот приоткрылся. Он перестал дышать.
— Что?
— Я беременна, — повторила я тверже, и улыбка — робкая, слабая, но настоящая тронула мои губы. — У нас будет ребенок. Твой сын или дочь. Внук Ферару и Сальтери.
Кассиан смотрел на меня, и я видела, как в его глазах собираются слезы. Настоящие мужские слезы счастья, которых он не стеснялся.
— Блять... — прошептал он потрясенно. — Ты беременна? От меня?
— От тебя, дурак. От кого же еще?
Он издал звук, похожий на смех и рыдание одновременно. Он рухнул передо мной на колени снова, но теперь не от горя, а от благоговения. Он прижался лицом к моему животу, обхватил меня руками за талию.
— Ребенок... — бормотал он в бархат платья. — Мой ребенок. Господи, Илинка... Ты носишь моего наследника. Мою кровь.
Он целовал мой живот через ткань. Он целовал его так, словно это была величайшая святыня в мире. Он плакал, и его плечи тряслись.
— Я думал, я проклят, — шептал он. — После Ариадны я думал, у меня никогда больше не будет шанса. А ты подарила мне жизнь.
Потом он резко вскинул голову. Его лицо сияло. Это был не Босс. Это был просто счастливый мужчина, который только что выиграл в лотерею у самой судьбы. Он вскочил на ноги, подхватывая меня на руки, как пушинку.
— Ты беременна! — закричал он, кружа меня по балкону. — Ты беременна!
Я рассмеялась, обнимая его за шею. Ветер раздувал мое платье, но теперь это были не крылья смерти, а крылья свободы.
— Кассиан, поставь меня! У меня голова кружится!
— Нет, я никогда тебя не отпущу, Цветок
Он, держа меня на руках, рванул с балкона обратно в зал. Он перешагнул через разбитое стекло, не замечая хруста, и влетел в огромное помещение, где еще толпились растерянные гости. Музыка молчала. Все смотрели на нас. Роэль успокаивал Камиллу, Адриан стоял у двери, Сантино нервно пил воду. Кассиан остановился посреди зала. Он выглядел безумным: растрепанные волосы, окровавленная рука, расстегнутая рубашка, горящие глаза. И я на его руках, босая, в черном платье.
— Слушать всем! — заорал он так, что люстры звякнули. Его голос был полон такой дикой, необузданной радости, что она затопила весь зал.
Люди вздрогнули, поворачиваясь к нам.
— Я буду отцом! — проревел Кассиан, поднимая меня выше, словно демонстрируя миру свое главное достижение. — Слышите, ублюдки?! Я буду отцом! У нас будет ребенок!
Тишина длилась секунду, а потом зал взорвался. Первой среагировала Камилла. Она взвизгнула, вырвалась из рук Роэля и, забыв про тушь и слезы, бросилась к нам.
— Я знала! Я знала! — кричала она, подпрыгивая вокруг нас. — Теперь я тетя Камилла! Я буду крестной! Только попробуйте не взять меня в крестные!
Роэль подошел следом, его лицо расплылось в широкой, искренней улыбке. Он хлопнул Кассиана по плечу так, что тот пошатнулся.
— Поздравляю, брат! — гаркнул он. — Ты попал! Теперь памперсы вместо патронов.
— Пошел ты. — счастливо огрызнулся Кассиан.
Сантино подбежал, пожимая руку Кассиана и бормоча поздравления. Даже Адриан, стоявший у дверей, улыбнулся. Грустно, светло, прощально. Он поднял бокал в нашу сторону, салютуя, и я кивнула ему в ответ. Кассиан поставил меня на ноги, но не отпустил. Он прижал меня к себе, игнорируя всех вокруг.
— Я люблю тебя, — сказал он мне прямо в губы, и в его глазах, все еще влажных от слез и безумных от счастья, я видела свое будущее. Не черную дыру, в которую я собиралась шагнуть, а бесконечное, сияющее небо. — Я люблю тебя, мамочка моего сына.
Я слабо улыбнулась, чувствуя, как его пальцы, испачканные в его же крови, нежно гладят мою скулу.
— Или дочери, Кассиан, мы этого еще не знаем. Но я тоже тебя люблю, будущий папочка.
Он издал низкий, рокочущий звук, смесь смеха и рычания, и снова впился в мои губы. Это был поцелуй не просто страсти, это был поцелуй-клятва. В нем был вкус соли, железа и того самого адреналина, который бурлил в наших венах.
Вокруг нас шумела толпа. Камилла что-то восторженно кричала, Роэль смеялся, Сантино хлопал в ладоши, но для меня все звуки слились в далекий, незначащий гул. Время замедлилось, сворачиваясь в точку, где существовали только мы двое. Я закрыла глаза, позволяя этому моменту пронзить меня насквозь. Господи, какая же странная, какая жестокая и прекрасная шутка эта жизнь. Всего двадцать минут назад я стояла там, на холодном камне, босая, обдуваемая ветром, и смотрела в черную пасть бездны. Я была пустой. Я была мертвой. Я держала руку на животе и прощалась с миром, уверенная, что в нем нет для меня места. Я была готова разбить свое тело о скалы, лишь бы не чувствовать этой раздирающей боли предательства. Я думала, что ненавижу его. Я думала, что он мое проклятие, мой палач, который выпотрошил мою душу ради банковского счета. А сейчас... Сейчас я стояла в центре залитого светом зала, в черном платье, которое должно было стать моим саваном, а стало моим триумфальным знаменем. Меня держали руки того же самого мужчины. Того, кто разбил стекло голыми руками, чтобы вытащить меня с того света. Того, кто ползал передо мной на коленях в осколках, умоляя остаться. Того, кто готов был сжечь свои деньги ради одного моего вдоха. Как тонка эта грань. Тоньше лезвия бритвы. Шаг влево и ты летишь в пропасть. Шаг вправо и ты взлетаешь к солнцу. Мы оба были сломлены. Мы оба были искалечены прошлым, кровью наших семей, местью и ложью. Мы резали друг друга по живому, мы играли в жестокие игры, мы причиняли боль, пытаясь защититься. Наша любовь была похожа на войну, где нет победителей, только выжившие. Но, может быть, именно так и выглядит настоящая любовь в нашем мире? Не ванильная сказка с единорогами, а вот эта грязь, кровь, разбитые стекла и крик отчаяния, переходящий в крик счастья? Он мое Чудовище. Властное, эгоистичное, жестокое. Но он единственное Чудовище, которое смогло полюбить меня так, что его собственная тьма отступила.
Я посмотрела на него. Кассиан сиял. Он выглядел безумным, растрепанным, с расстегнутой рубашкой, но он никогда не был так красив. В его глазах больше не было той ледяной пустоты. Там была жизнь. Там было обожание. Он убийца моих родителей. Это правда, которую я никогда не забуду. Но он же спаситель моей души. И отец нашего ребенка. Жизнь не черно-белая. Она оттенки серого, смешанные с багровым. И я выбрала свой оттенок.
Я положила голову ему на плечо, чувствуя, как бешено колотится его сердце. Оно билось в унисон с моим. И с тем крошечным, третьим сердцем, которое зародилось внутри меня вопреки всему. Мы выжили, Кассиан. Мы прошли через ад, мы сгорели дотла, но мы восстали из пепла. И теперь нас трое.
— Ты дрожишь, — прошептал он мне в макушку, крепче прижимая к себе, словно боясь, что я растворюсь в воздухе. — Тебе холодно?
— Нет, — ответила я, открывая глаза и глядя на разбитую дверь балкона, за которой осталась моя смерть. — Мне тепло. Впервые за очень долгое время, Кассиан, мне по-настоящему тепло.
Он поцеловал меня в висок.
— Пойдем, — сказал он властно, но с бесконечной заботой. — Хватит с нас этого цирка. Я уношу свою семью домой.
И под аплодисменты гостей, под восторженный визг Камиллы и одобрительный гул мужчин, он понес меня прочь из этого зала. Не как трофей. Не как вещь. А как самое драгоценное, что у него есть. Как свою жизнь.