17.
Двигатель заглох, и тишина, наступившая в салоне, показалась мне оглушительной, словно вакуум после взрыва сверхновой. Мы стояли у парадного входа, но этот дом больше не казался мне просто зданием из камня и стекла. Теперь это была крепость, пасть чудовища, в которую я добровольно сунула голову, признавшись ему в своих чувствах на той проклятой обочине. Я чувствовала, как вибрирует воздух вокруг Кассиана. Его признание в том, что он «не знает, как это любить», не оттолкнуло меня, а лишь крепче стянуло удавку на шее. Мы были двумя искалеченными душами, которые пытались согреться у пожара, уничтожающего всё вокруг.
Кассиан вышел из машины первым. Его движения были резкими, хищными, лишенными даже намека на усталость. Он распахнул мою дверь, и в салон ворвался холодный ночной воздух, пахнущий зимой и хвоей. Я попыталась спустить ноги на гравий, собираясь выйти сама.
— Ноги поджала. Живо, — его голос хлестнул, как кнут.
Я замерла, подняв на него взгляд.
— У меня есть свои, Кассиан. И они отлично функционируют, в отличие от твоей головы, которая, кажется, перегрелась от собственной важности. Не трогай меня! Я могу идти сама.
Он даже не удосужился ответить. Он просто наклонился, просунул сильные руки под мои колени и спину, вырывая меня из уютного кожаного плена салона. Я оказалась в воздухе, прижатая к его твердой груди, закутанная в его огромное пальто.
— Твои ноги сегодня функционировали слишком активно, — прорычал он мне в макушку, шагая к дому широкими, властными шагами. — Нажимали на педали моей машины, увозя тебя от меня. Танцевали для каких-то пьяных ублюдков в клубе. Лимит исчерпан, Цветок. Теперь ты передвигаешься только так. Или ползком, если я прикажу.
Я фыркнула, уткнувшись носом в ворот его рубашки. От него пахло сандалом, дорогим табаком и опасной энергией, которая всегда окружала мужчин его круга.
— Ты ведешь себя как пещерный человек, который тащит добычу в пещеру, чтобы сожрать, — пробурчала я, чувствуя, как он поднимается по лестнице. Охрана у дверей стыдливо отводила глаза, словно мы были призраками. — Куда мы идем? Моя комната дальше по коридору. Ты пропустил поворот.
Кассиан не остановился. Он прошел мимо двери моей спальни, которая последние дни была моим убежищем, моим маленьким островком безопасности. Он направлялся в конец коридора. Туда, где находились двойные двери из темного дуба. В святую святых. В его спальню.
— Твоя комната там, где спит твой Хозяин, — бросил он коротко, и от звука этого слова по моему позвоночнику пробежала сладкая, пугающая дрожь.
Ударом ноги он распахнул двери. Мы вошли в темноту.
— Забудь про гостевую окончательно, — сказал он, внося меня внутрь. — Я сжег мосты, Цветок. Теперь ты спишь в моем логове.
Комната встретила нас запахом сандала, кожи и холодной мужской одиночества.
— Я не давала своего согласия на переезд! — возмутилась я, хотя мое тело, предательски расслабленное в его руках, говорило об обратном. — То к себе забираешь, то опять ко мне отправляешь, как посылку. Вещи сам перетаскивать будешь, я пальцем не пошевелю.
— А я тебя не спрашивал, — отрезал он. — Вещи перенесут. А ты останешься здесь.
Он не понес меня к кровати. Он свернул в сторону, толкнув бедром дверь в ванную комнату. Вспыхнул свет, яркий и безжалостный, отражаясь от черного мрамора и хромированных деталей. Посредине стояла огромная душевая кабина за стеклянными стенами. Кассиан поставил меня на холодный кафель. Я пошатнулась, но устояла, кутаясь в его пальто, которое теперь казалось единственной защитой от его пронзительного, сканирующего взгляда.
Он стоял напротив, руки в карманах брюк, рубашка расстегнута на груди, волосы растрепаны ветром. Он смотрел на меня так, словно хотел разобрать на атомы.
— Раздевайся, — приказал он. Тон был ровным, будничным, но в нем звенела сталь.
Я сильнее стянула полы пальто на груди.
— Я сама могу принять душ, Кассиан. Выйди. Мне нужно личное пространство.
— У тебя больше нет личного пространства, — он сделал шаг ко мне, вторгаясь в мою зону комфорта. — Я сказал раздевайся. Или я сам сорву с тебя эту блестящую тряпку. От тебя несет этим гадюшником за версту.
— Это дорогие духи! — огрызнулась я, отступая на шаг назад, пока не уперлась бедрами в раковину. — «Шанель», если ты не заметил.
— Это запах чужих взглядов, — прорычал он, и его лицо исказилось гримасой отвращения. — Ты пропиталась ими. Липкими, сальными, грязными взглядами тех ублюдков, которые хотели тебя трахнуть на танцполе. Я чувствую этот запах на твоей коже, в твоих волосах. Меня это бесит. Я хочу это смыть. Сейчас же.
Он подошел вплотную. Его рука метнулась к моему горлу, чтобы схватить лацканы пальто. Он резко дернул их в стороны, и тяжелая шерсть упала на пол, оставляя меня в том самом злополучном серебряном платье.
— Ты параноик, — выдохнула я, чувствуя себя голой под его взглядом, хотя была одета. — Никто меня не трогал. Я танцевала одна.
— Они трогали тебя глазами, — прошипел он. Его пальцы коснулись тонкой бретельки платья. — Этого достаточно, чтобы я хотел снять с тебя кожу и натянуть новую. Но я ограничусь платьем.
Резкий звук разрываемой ткани разрезал тишину ванной. Он не стал искать молнию. Он просто рванул тонкую, дорогую ткань, усыпанную пайетками, словно это была дешевая ветошь. Платье треснуло, обнажая мою грудь, живот, бедра. Оно упало к моим ногам серебристой лужей.
— В мусор, — приговорил он, глядя на груду пайеток с ненавистью. — Чтобы я больше этого дерьма на тебе не видел. Это платье для шлюх, а не для моей женщины.
Я стояла перед ним абсолютно обнаженная, прикрываясь руками, чувствуя, как краска стыда и возбуждения заливает лицо.
— Ты варвар, — прошептала я, глядя в его потемневшие глаза. — Ты уничтожаешь всё, что тебе не нравится. Ты не можешь просто порвать вещь, потому что ревнуешь к воздуху!
— Я уничтожаю конкуренцию, — он схватил меня за запястье и потянул к душевой кабине. — Хотя, что я говорю. Как у меня могут быть конкуренты? Стой смирно и дай мне сделать тебя снова моей. Чистой.
Он открыл стеклянную дверь и буквально втолкнул меня внутрь. Затем, не раздеваясь, прямо в брюках и рубашке, шагнул следом и включил воду на полную мощность. Ледяные струи ударили по коже, заставляя меня вскрикнуть, но через секунду вода стала горячей, обжигающей. Пар мгновенно наполнил кабину, создавая вокруг нас интимный, душный кокон. Он развернул меня спиной к себе, властно надавив ладонями на лопатки, пока моя грудь не вжалась в мокрую плитку душевой.
Кассиан намылил руки. Пена была плотной, пахнущей сандалом. Его ладони легли на мои плечи, сжимая их до сладкой боли. Он не мыл меня, он стирал с меня верхний слой кожи, стирал воспоминания о прошедшем вечере. Он вел руками вниз, по позвоночнику, по ребрам, очерчивая талию, и каждое его касание ощущалось как клеймо.
— Смывай их, — прорычал он мне в самое ухо, и я почувствовала укус его зубов на чувствительной коже шеи, там, где пульсировала вена. — Смывай каждый взгляд, который посмел коснуться тебя сегодня. Я хочу, чтобы эта вода стала черной от грязи, которую ты принесла из клуба.
Его рука скользнула ниже, на плоский живот, а затем резко, без предупреждения между ног. Я вскрикнула, выгнувшись дугой навстречу его руке. Он не был нежен. Его пальцы, скользкие от пены, вторглись в меня, бесцеремонно раздвигая, проверяя, насколько я готова. Он грубо потер клитор, заставляя меня задохнуться от острой вспышки удовольствия, граничащего с болью.
— Смотри-ка, — хрипло усмехнулся он, чувствуя, как мое тело предательски отзывается на его вторжение. — Ты вся мокрая. И это не вода из душа. Ты течешь для меня, Илинка. Даже когда твой рот пытается огрызаться, твое тело знает правду. Оно знает, кому оно принадлежит.
Он вставил два пальца глубоко внутрь, имитируя резкие толчки, и я застонала, царапая ногтями мокрую стену, не в силах сопротивляться этому напору.
— Узкая, — прошептал он, и в его голосе звучал темный, первобытный голод. — Блядски узкая и горячая. Как я люблю.
Он резко вытащил пальцы и прижался ко мне всем телом. Я почувствовала его твердую, как сталь эрекцию, пульсирующую через мокрую ткань его брюк. Он даже не стал их снимать полностью, просто расстегнул молнию, освобождая своего зверя, которому было тесно в одежде.
— Ноги шире, — скомандовал он.
Я подчинилась, расставляя ноги на скользком кафеле, чувствуя свою абсолютную уязвимость перед ним. Он схватил меня за бедра, вдавливая пальцы в мягкую плоть, оставляя следы, которые завтра станут синяками, и его автографами на моем теле.
— Сейчас я выбью из тебя дурь, Илинка. Я заполню тебя так глубоко, что в тебе не останется места ни для кого другого. Ты забудешь свое имя. Ты будешь помнить только моё.
Он вошел одним резким, беспощадным толчком, входя до самого основания. Меня словно насадили на раскаленный штырь. Я закричала, запрокинув голову, но он тут же накрыл мой рот мокрой ладонью, заглушая крик, и толкнулся снова, еще глубже, еще жестче.
— Принимай меня, — рычал он, двигаясь внутри меня с пугающей силой. — Всю длину. До конца. Чувствуешь меня?
— Да... Кассиан... да! — мычала я под его рукой, сгорая в этом пламени.
Вода хлестала нас, гель для душа щипал кожу, но это только усиливало безумие. Он двигался ритмично, жестко, вколачивая меня в стену. Звуки шлепков его тела о мои ягодицы смешивались с шумом воды. Он брал меня не как любовник, а как захватчик, утверждающий свои права на территорию.
— Чья ты? — прошептал он грязно, убирая руку с моего рта и кусая мокрое плечо. — Говори, кому ты принадлежишь? Кто единственный имеет право тебя трогать?
— Ты... — простонала я, чувствуя, как удовольствие скручивается в тугой, горячий узел внизу живота. — Только ты...
— Громче! — он ударил бедрами так сильно, что у меня перехватило дыхание. — Чья ты женщина?
— Твоя! Я твоя, Кассиан! — выкрикнула я, забыв о гордости, забыв обо всем, кроме этого ощущения наполненности им.
— Моя, — подтвердил он с диким удовлетворением, ускоряя темп, переходя на рваные, звериные толчки. — Моя собственность. Моя девочка. Я залью тебя собой так, что ты неделю будешь пахнуть только мной. Никакого "Шанель". Только я. Внутри и снаружи.
Мой оргазм накрыл меня внезапно, словно удар тока. Стены ванной поплыли перед глазами. Я сжалась вокруг него, пульсируя, выкрикивая его имя, царапая кафель, не в силах устоять на ногах. Кассиан зарычал, чувствуя мои спазмы, которые сжимали его член. Он сделал еще три мощных, глубоких удара, вжимаясь в меня до боли, до предела, и с хриплым, утробным стоном излился внутрь. Он наполнял меня горячими толчками, клеймя меня изнутри, смешивая нас в одно целое. Мы замерли, тяжело дыша. Его лоб уперся в мой мокрый затылок. Его рука всё еще сжимала мое бедро, удерживая меня, чтобы я не стекла на пол. Вода продолжала литься, смывая пот и грехи этого бесконечного дня.
Он выключил воду. Молча взял большое пушистое полотенце и начал вытирать меня. Теперь его движения были другими, грубоватыми, но заботливыми. Он промакивал мои волосы, вытирал спину, ноги. Я стояла, как кукла, позволяя ему ухаживать за мной. В этом было что-то глубоко интимное, гораздо более интимное, чем сам секс. Затем он подхватил меня на руки и вынес в спальню. В комнате было прохладно после жара ванной. Он бросил меня на кровать, и сам лег рядом, притягивая меня к себе. Мы лежали в полумраке. Я положила голову ему на грудь, слушая, как постепенно успокаивается его сердцебиение. Моя рука бессознательно выводила узоры на его груди.
— Кассиан... — тихо позвала я, нарушая тишину.
— М? — он лежал с закрытыми глазами, одна рука лениво перебирала мои влажные волосы. — Если ты хочешь спросить, прощу ли я тебе угон, то нет. Ты будешь отрабатывать каждую царапину на бампере «Ламборгини». Натурой. И это будет долго.
Я слабо улыбнулась, ткнувшись носом в его ключицу.
— Да иди ты. Я серьезно.
Я приподнялась на локте, заглядывая ему в лицо.
— Что теперь? Мы... официально вместе? Ну, знаешь, как пара?
Кассиан напрягся. Его рука замерла в моих волосах, а потом перехватила мое запястье. Он открыл глаза, и в них снова появился тот холодный, отчужденный блеск.
— Официально? — переспросил он с едким сарказмом. — Ты хочешь кольцо? Фату? Клятвы у алтаря, пока смерть не разлучит нас, и прочую романтическую чушь?
— А если и хочу? Нормальные люди так и делают, когда... когда любят.
Кассиан холодно усмехнулся, глядя в потолок, где плясали тени.
— Забудь. Я пробовал себя в роли мужа, Илинка. Это хреновая роль. И сценарий дерьмовый. Конец всегда один — кладбище.
Он сжал мою руку сильнее.
— Кольцо на пальце женщины в моем мире это не символ любви, это мишень. Это красная точка лазерного прицела у тебя на лбу. Враги бьют туда, где больно. Жена это самое уязвимое место. Я больше не играю в эти игры. Брак это могила, которую ты роешь собственными руками для того, кого любишь. Я похоронил Ариадну, и я не собираюсь хоронить тебя.
Его слова звучали как приговор, но в них было столько скрытой боли, что я не смогла обидеться.
— Я не прошу тебя жениться на мне, — мягко сказала я. — И я не Ариадна. Я умею стрелять, забыл?
Он промолчал, лишь желваки дернулись на скулах.
— Я знаю, что брак это по любви, — продолжила я, решив зайти с другой стороны. — А у тебя её ко мне нет, как ты утверждаешь. Есть только инстинкты, биология и право собственности. Так?
— Ты сегодня на редкость проницательна, Цветок. Тогда чего тебе надо, если не фаты?
— Я хочу понять иерархию, — твердо сказала я. — Я хочу вступить в твою Семью. Не как жена, а как... часть клана. Чтобы я была не просто «подстилкой Босса», которую прячут в спальне, а кем-то, кого нельзя трогать по праву крови. Кем-то своим.
Кассиан повернул голову и посмотрел на меня с интересом, словно впервые увидел.
— Ты и так под моей защитой. Мое слово закон.
— Этого мало. Слова можно нарушить. А кровь нет.
Я сделала паузу, обдумывая следующий вопрос.
— Кстати... Сальтери это ведь древняя фамилия? Кто её носит, кроме тебя и твоего отца? Есть еще родственники? Дяди, тети, кузены?
Лицо Кассиана помрачнело.
— Родственников по крови почти не осталось. Их вырезали такие же энтузиасты, как твой отец в свое время, во время клановых войн. Мы «вымирающий вид», Илинка. Но фамилию носят не только по крови.
— В смысле?
— Все, кто входит в «Ближний круг», кто является частью Семьи, носят фамилию Сальтери. Это закон. Это знак принадлежности и высшей степени доверия.
— И Роэль? — удивилась я.
— Роэль Сальтери. Начальник охраны периметра — Сальтери. Мой личный юрист — Сальтери. Мой хирург — Сальтери. Только те, кому я доверяю свою жизнь, имеют право носить это имя. Если бы я давал фамилию всем, кто на меня работает, то пол Франции были бы Сальтери. Но это привилегия, и проклятие. Потому что носить эту фамилию, значит быть готовым умереть за Семью в любую секунду.
Я загорелась. Эта идея показалась мне спасательным кругом в океане неопределенности. Быть Сальтери, значит быть под защитой не просто человека, а системы. Я приподнялась на локте, нависая над ним.
— А как вступают в Семью? Ну, если ты не родился Сальтери? У моего отца, в его группировке, был ритуал обмена кровью. Надрезали ладони, смешивали кровь с вином, пили из одной чаши... Это было торжественно.
Кассиан фыркнул с нескрываемым презрением.
— Фу, блять. Как примитивно. Какая-то средневековая антисанитария и цыганские фокусы. Мы цивилизованные люди, Илинка. Мы живем в двадцать первом веке. Мы не режем себе руки, мы предпочитаем резать других. И пить чужую кровь мы тоже не станем, можно подцепить гепатит.
— Ну а как тогда? Татуировка? Клятва верности на коленях? Ну скажи! Мне интересно. Вдруг я захочу стать Сальтери. Вдруг я захочу эту привилегию.
Кассиан медленно повернул ко мне голову. Его лицо стало абсолютно серьезным, каменным. В глазах сгустилась ледяная тьма, от которой мне стало не по себе. Ни тени улыбки, ни намека на шутку.
— Ты правда хочешь знать?
— Да! — выпалила я, хотя уверенности поубавилось.
— Чтобы войти в Семью и получить имя, кандидат должен доказать свою преданность и отсутствие жалости. Нужно убить врага семьи.
Я сглотнула, вспомнив тяжесть пистолета в руке.
— Убить? Ну... я стреляла. Я убивала, ты помнишь. Я смогу, если прижмут.
Кассиан покачал головой, не сводя с меня гипнотического взгляда.
— Нет, Цветок. Пуля в лоб это милосердие. Это слишком просто, для этого есть «пехота». Чтобы стать Сальтери, нужно убить жестоко, извращенно. Так, чтобы другие боялись даже смотреть в нашу сторону. Чтобы легенды о твоей жестокости бежали впереди тебя.
Я нервно хихикнула.
— Ты шутишь.
— Я никогда не шучу о смерти. Обычно это снятие кожи заживо. Медленно, лоскут за лоскутом, специальным семейным ножом. Начиная с ног, чтобы человек оставался в сознании как можно дольше и видел свою собственную плоть.
Я замерла. Картинка, нарисованная его словами, была слишком яркой.
— Или вытягивание жил, — продолжал он, глядя сквозь меня. — Знаешь, как это делается? Надрезают лодыжку, цепляют ахиллово сухожилие крюком и медленно наматывают на вал, вытягивая жилы из тела, как нитки из старого свитера. Человек превращается в марионетку.
Улыбка окончательно сползла с моего лица. Я смотрела в его пустые, черные глаза и понимала: он не шутит. Он это видел, и, что еще страшнее, делал сам.
— Очень смешно, Кассиан, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Прекрати. Ты меня пугаешь.
— А я не смеюсь. Ты спросила — я ответил. Это цена имени Сальтери. Ты готова снять с кого-то кожу ради моей фамилии? Или выколоть глаза ложкой и заставить врага их съесть?
Меня передернуло от ужаса и отвращения. Это было слишком. Это был тот самый монстр, о котором я пыталась забыть в его объятиях.
— Ты... ты больной, — выдохнула я, резко отодвигаясь от него к краю кровати. — Ты чудовище. Психопат.
Я начала пятиться, собираясь встать и убежать, спрятаться от этого разговора.
— Ну его к черту. Я передумала. Я не хочу в твою семью, если там такие правила. Мне и с моей фамилией хорошо жилось. Я пошла в свою спальню. Я не могу... спать с тобой после этого.
Реакция Кассиана была мгновенной, как бросок кобры. Он сделал рывок, его рука железным капканом сомкнулась на моей лодыжке. Он резко дернул меня на себя. Я вскрикнула, падая обратно на подушки. В одно мгновение он навис надо мной, блокируя любой путь к отступлению своим тяжелым телом. Его лицо было совсем близко, и теперь в его глазах плясали злые, довольные искры.
— Куда собралась? — промурчал он.
— Пусти! — я уперлась руками в его твердую, как камень, грудь, пытаясь столкнуть его с себя. — Я не буду ни с кого кожу снимать! Ты псих! Я не хочу быть Сальтери такой ценой!
— Поздно метаться, девочка, — усмехнулся он, перехватывая мои запястья одной рукой и с легкостью прижимая их к изголовью кровати над моей головой. — Вход в Семью — рубль, выход — два. Ты уже вступила.
— Я ничего такого не делала! — возмутилась я, дергаясь под ним. — Я никого не мучила! Я не садистка, как ты!
Усмешка мгновенно исчезла с лица Кассиана. Его взгляд стал острым, пронизывающим, возвращая меня в тот самый день, который я пыталась вычеркнуть из памяти.
— Память отшибло, Цветок? — сказал он, наклоняясь к моему лицу так близко, что я чувствовала жар его дыхания. — А как же тот ублюдок на складе?
Я замерла, чувствуя, как холодок пробежал по спине. Картинки прошлого вспыхнули перед глазами яркими, кровавыми пятнами.
— Ты отрезала ему язык, Илинка, — безжалостно продолжал он, и в его голосе звучала темная гордость. — Ты сама, своей нежной ручкой, вскрыла ему рот и лишила возможности говорить, пока он захлебывался собственной кровью. А потом ты перерезала ему глотку. Ты забыла?
— Это было другое! — выкрикнула я, пытаясь оправдаться перед ним и перед собой. Мое сердце забилось в панике. — Ты руководил мной! Твои руки были поверх моих! Ты управлял каждым моим движением! Я делала это под твоим руководством, ты заставил меня! Я была просто куклой в твоих руках!
Кассиан накрыл своим телом мое, вдавливая меня в матрас, демонстрируя тотальное превосходство.
— Именно, — прорычал он мне в губы. — Мои руки на твоих. Моя воля в твоей голове. Мой голос в твоих ушах. Ты сделала это, потому что я так сказал. Ты стала моим продолжением, моим оружием. Ты инструмент моей мести.
Он освободил одну руку, чтобы провести пальцами по моей шее, там, где билась жилка.
— Неважно, кто направлял нож. Важно, кто держал рукоять. Ты переступила черту вместе со мной в тот день. Ты уже по локоть в крови, Цветок, просто боишься признать, что тебе понравилась власть над чужой жизнью. Ты вступила в Семью в ту самую секунду, когда по моему приказы лезвие ножа коснулось шеи того ублюдка.
Я смотрела на него, тяжело дыша, и понимала, что он прав. Я была связана с ним не только постелью, но и преступлением.
— Ты дьявол, — прошептала я.
— Твой дьявол, — поправил он, и его глаза полыхнули торжеством. — Так что фамилию я тебе дам. Без снятия кожи, этот экзамен ты уже сдала экстерном. Я дам тебе её просто потому, что ты моя собственность. А моя собственность должна быть подписана, чтобы ни одна тварь в этом мире не посмела на неё претендовать. Ты будешь Илинкой Сальтери, хочешь ты этого или нет.
— Самоуверенный ублюдок, — выдохнула я, чувствуя, как сопротивление тает под напором его безумной логики.
— Твой ублюдок, — кивнул он. — Привыкай. Теперь это твоя реальность. И другой у тебя не будет.