16.
Песня к главе «In A Manner Of Speaking Nouvelle Vague, Camille»
Музыка в клубе продолжала грохотать, сотрясая стены басами, но для меня она превратилась в белый, бессмысленный шум, в далекое эхо чужого праздника. Я стояла посреди танцпола, словно в центре урагана, где царит мертвая тишина перед разрушением. Роэль возвышался рядом со мной незыблемой скалой, отгораживая меня от толпы своей широкой спиной. Он был напряжен до предела, его правая рука покоилась на кобуре под пиджаком, а взгляд метался по входу, ожидая неизбежного. Адреналин от угона и безумной гонки по серпантину схлынул, оставив после себя ледяной, липкий страх, смешанный с болезненной гордостью. Я натворила дел. Я перешла черту. И теперь мне предстояло встретиться с последствиями лицом к лицу. Я стояла в своем вызывающем серебряном платье, которое больше открывало, чем скрывало, и чувствовала себя обнаженной мишенью. Но я не опустила голову. Я вздернула подбородок, глядя на входные двери.
И они распахнулись. Удара об стены не было, но воздух в помещении словно сгустился, став тяжелым и опасным. Охрана клуба, которая еще недавно преграждала мне путь, расступилась в панике, вжимаясь в стены, словно хотели стать невидимыми. В клуб вошел Кассиан. Музыка не стихла, люди продолжали двигаться, но волна оцепенения прокатилась по залу. Все, кто видел его, замирали. От него исходила такая мощная, темная аура смерти и абсолютной власти, что она глушила даже техно-ритмы. Он шел сквозь толпу, не глядя по сторонам, не замечая никого, кроме меня. Люди разлетались с его пути, как сухие листья от ветра.
На ходу, не сбавляя шага, он расстегнул пуговицы своего длинного черного шерстяного пальто. Сдернул его с плеч одним резким движением, оставшись в черной рубашке, которая обтягивала его мощный торс. Ткань натянулась на бицепсах, когда он перехватил пальто в руке. Мои колени предательски задрожали, но я заставила себя стоять прямо, впиваясь ногтями в ладони. Я готовила яд. Я собирала в голове самые колкие, самые злые слова, чтобы бросить их ему в лицо.
Кассиан подошел вплотную. Он был так близко, что я почувствовала жар, исходящий от его тела, смешанный с запахом ночного холода и ярости. Я открыла рот, чтобы ужалить его, но он не дал мне произнести ни звука. Он грубо, без предупреждения набросил на меня свое тяжелое пальто. Ткань накрыла меня с головой, мгновенно окутав запахом табака, сандала и его кожи. Он резко стянул лацканы у меня на груди, сжимая их в кулак, полностью скрывая мое тело, мои ноги, мою спину от чужих глаз. Это не было жестом заботы о том, чтобы я не замерзла. Это была цензура. Это был акт собственника, который накрывает чехлом свой автомобиль, чтобы никто не смел на него смотреть.
— Ты выставила себя на витрину, как дешевый товар, — прорычал он мне в лицо, его глаза были черными от бешенства. — Прикройся. Я не собираюсь делиться видом твоего тела с каждым ублюдком в этом зале.
Меня захлестнула волна возмущения. Я попыталась сбросить тяжелую ткань, вырваться из этого кокона.
— Не смей меня кутать! — закричала я, пытаясь перекричать музыку. — Я не просила меня спасать! И убери руки, ты мне не папочка, чтобы указывать, как одеваться!
— Я не папочка, — его губы искривились в злой ухмылке. — Я тот, кто сейчас вынесет тебя отсюда, даже если для этого мне придется переломать тебе ноги и тащить волоком.
Он не стал ждать моего ответа. Он наклонился и одним движением подхватил меня, закидывая на свое плечо, как мешок с добычей. Мир перевернулся в буквальном смысле. Я повисла вниз головой, глядя на его спину и удаляющийся пол.
— Поставь меня на пол, животное! — я начала колотить его кулаками по широкой спине, дрыгать ногами. — Мы поговорим как взрослые люди! Я не вещь, чтобы меня таскать! У меня есть ноги! Отпусти!
В ответ я получила звонкий, унизительный шлепок по заднице. Его ладонь припечатала меня через ткань пальто так сильно, что место удара начало гореть.
— Заткнись, — бросил он, не сбиваясь с шага. — Твои ноги сегодня завели тебя не туда. Теперь решать буду я.
— Ты пожалеешь об этом! — визжала я, чувствуя, как кровь приливает к лицу от стыда и гнева. — Я тебе глотку перегрызу, Сальтери! Пусти меня немедленно!
— Рычи, сколько влезет, — ответил он равнодушно. — Меня это только заводит. Но из этого клуба ты выйдешь только так. В горизонтальном положении.
Он нес меня через весь клуб, через парковку, где стоял его черный джип сопровождения и тот самый «Ламборгини», который я угнала. Он бросил что-то парковщику, приказывая перегнать спорткар к утру, и подошел к джипу. Водитель распахнул заднюю дверь. Кассиан буквально швырнул меня на кожаное сиденье. Я упала, запутавшись в полах его огромного пальто, пытаясь принять хоть какую-нибудь достойную позу. Он залез следом, захлопнув дверь с такой силой, что машину качнуло. Роэль молча сел на переднее сиденье, рядом с водителем. Он даже не оглянулся, понимая, что сейчас лучше стать невидимым.
Машина плавно тронулась, набирая скорость. Я сидела, кутаясь в его пальто, которое все еще хранило его тепло, и чувствовала, как в салоне сгущается напряжение. Воздух был наэлектризован нашей взаимной ненавистью и подавленной страстью. Молчание Кассиана было невыносимым. Оно давило на уши, оно душило. Он игнорировал меня, словно я была нашкодившим ребенком, которого ведут в угол. Я не выдержала. Мне нужно было выплеснуть этот яд, который разъедал меня изнутри. Мне нужно было задеть его, сделать ему больно, разрушить его маску безразличия.
Я поправила сбившийся воротник пальто и повернула голову к нему. В полумраке его профиль казался высеченным из камня.
— Ну что? — прошептала я, и мой голос был пропитан ядовитой, злой усмешкой. — Доволен собой? Герой-любовник вернулся с войны, спас принцессу. Как поездка, Кассиан? Удалась? Натрахался со шлюхами в Марселе? Полегчало тебе? Или всё еще чешется, м?
Кассиан медленно повернул голову. Он посмотрел на меня тяжелым, уставшим взглядом, в котором сквозила угроза. Его челюсти были сжаты так, что на скулах играли желваки.
— Закрой рот, Илинка, — произнес он ледяным тоном. — Тебя это ебать не должно. Твое дело сидеть дома и ждать, пока я вернусь. А не устраивать блядский цирк с угоном и стриптизом.
Я цокнула языком громко, показательно, вкладывая в этот звук все свое презрение.
— Ну конечно. Как я могла забыть твой кодекс. Хозяин развлекается, трахает все, что движется, снимает напряжение, а верная собака должна сидеть у порога, скулить и вилять хвостом в ожидании кости. Ты жалок, Кассиан. Ты просто жалок в своем лицемерии и двойных стандартах.
Мои слова стали последней каплей. Чаша его терпения переполнилась и взорвалась. Кассиан резко со всей силы ударил ладонью по подлокотнику. Звук удара был оглушительным.
— Стоп! — заорал он. — Тормози, блять!
Водитель ударил по тормозам. Машину занесло, шины взвизгнули по асфальту, и мы резко остановились на обочине пустой ночной трассы. Вокруг был только лес и темнота. Кассиан рычал, глядя в затылок Роэлю.
— Вон. Оба. Пошли вон из машины!
Роэль обернулся, его лицо выражало крайнюю степень недоумения.
— Кассиан, мы на трассе, до дома еще десять километров, тут лес...
— Я сказал вон! — рявкнул Кассиан, и его голос не терпел возражений. — Даю минуту. Если не исчезнете, я начну стрелять. Мне нужно поговорить с ней, без лишних ушей.
Роэль понял, что спорить бесполезно и опасно для жизни. Он кивнул водителю, и они оба вышли в прохладную ночь, оставив нас одних в замкнутом пространстве салона. Двери захлопнулись. Наступила тишина, нарушаемая только нашим тяжелым дыханием.
Кассиан медленно повернулся ко мне. В тусклом свете салонной лампочки его глаза горели смесью бешенства, отчаяния и боли. Он выглядел как зверь, который попал в капкан и грызет собственную лапу.
— Ты хочешь знать про шлюх? — спросил он тихо, но этот шепот был страшнее крика. — Ты так хочешь грязных деталей, Илинка? Хорошо, я скажу тебе. Да, я был с ними. Я снял лучших, самых дорогих, самых умелых сук в Марселе. Я хотел вытравить тебя из себя. Я хотел войти в другую женщину, почувствовать другое тело, услышать другой голос, чтобы не думать о том, как ты стонала подо мной в последнюю ночь.
Он сделал резкое движение, схватив меня за подбородок, заставляя смотреть ему прямо в глаза. Его пальцы были горячими.
— И знаешь что? У меня ни хрена не вышло. Я даже не смог их трахнуть. Я не смог, блять! Потому что каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел твое чертово лицо. Я чувствовал твой запах. Ты проклятие, Илинка. Ты яд, который течет по моим венам.
Я смотрела на него, и моя злость начала уступать место шоку. Мой голос дрогнул.
— Ты... ты не смог?
— Не смог, — он отпустил мое лицо и откинулся на спинку сиденья, глядя в потолок машины. — И это бесит меня больше всего. Я сломан. И сломала меня ты. Маленькая девочка, которая ничего не знает о жизни, поставила меня на колени.
— Это не я тебя сломала, Кассиан, — тихо сказала я. — Это ты сам. Ты боишься чувств. Ты боишься любить. Ты бежишь от себя, а не от меня.
Кассиан горько усмехнулся, не отрывая взгляда от потолка.
— Любить? — переспросил он с издевкой. — Я не знаю, как это любить, Илинка. Меня этому не учили. В моем букваре не было этого слова. Мой отец учил меня ломать кости, считать деньги, видеть предательство за улыбкой и стрелять первым. Он учил меня, что любовь это пуля в сердце. Это слабость, которая убивает быстрее яда.
Он повернул голову ко мне, и его взгляд стал пронзительным, обнажающим душу.
— Я знаю, как хотеть до боли в костях, до невыносимого зуда под кожей. Я знаю, как ревновать до желания убить любого, кто на тебя посмотрит, вырвать ему глаза. Я знаю, как защищать свое, разрывая глотки врагам. Но любовь... для меня это слабость. Это то, из-за чего умерла моя мать. Это то, из-за чего я потерял Ариадну. Я любил их, и они мертвы. Я смерть для тех, кого люблю.
— Ты боишься, — прошептала я, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза от его исповеди. — Ты просто трус, Кассиан. Ты боишься, что я сделаю тебе больно, если ты подпустишь меня ближе. Ты боишься стать уязвимым.
Это слово задело его. Он резко подался вперед, хватая меня за плечи и притягивая к себе. Его лицо оказалось в сантиметре от моего. Я видела каждую морщинку, каждую пору, чувствовала его жар от ярости.
— Я не боюсь боли, дура! — прорычал он. — Я живу с болью всю свою гребаную жизнь! Я ем боль на завтрак! Я боюсь зависимости. Ты стала моим воздухом, и меня это бесит! Я не могу дышать без тебя! Я хотел вытравить тебя в Марселе, но сделал только хуже. Я вернулся злым, голодным, пустым и еще более зависимым.
Его пальцы сжали мои плечи до синяков.
— Ты моя болезнь. Ты вирус в моей крови, который размножается с каждой секундой. И я не хочу лечиться. Я хочу болеть тобой, пока не сдохну.
Я смотрела в его глаза, и мое сердце разрывалось. Он признавался в любви, но на своем, исковерканном языке.
— Тогда почему ты отталкиваешь меня? — спросила я, и мой голос сорвался. — Почему ты ведешь себя как зверь? Почему ты мучаешь нас обоих?
— Потому что я и есть зверь! — крикнул он. — Я не умею по-другому! Я не принц из твоих книжек, который принесет тебе цветы и будет петь серенады! Я умею только брать, владеть, подчинять и ломать!
Он отпустил одно плечо и провел рукой по моей щеке. Его прикосновение было грубым, но в нем сквозила отчаянная, болезненная нежность.
— Я не могу дать тебе нормальную жизнь, Илинка. Я не могу дать тебе покой. Я могу дать тебе только золотую клетку, страсть, от которой сгорают, и кровь врагов на завтрак. Но я не отпущу тебя. Слышишь? Даже не надейся. Ты сдохнешь в моей постели, старухой, но моей. Я никому тебя не отдам.
Я смотрела на него сквозь пелену слез. Он был ужасен и прекрасен в своем безумии.
— Ты невыносим, — всхлипнула я. — Ты эгоист.
— Я знаю. Но я твой эгоист. Скажи, что это не так. Скажи, что ты не ждала меня. Скажи, что ты не хотела, чтобы я ворвался в тот клуб и забрал тебя.
Я не могла врать. Не сейчас.
— Я ждала... — призналась я шепотом. — Я ненавижу тебя, Кассиан, но я ждала тебя каждую секунду. И ты не зверь, — сказала я вдруг, обретая странную уверенность. Моя рука поднялась и коснулась его щетины. — Ты просто идиот, который сам себя загнал в угол своими страхами.
Он дернулся, словно от пощечины, но не отстранился.
— Послушай меня... Давай мы хотя бы попробуем? Не воевать. Не ломать друг друга. Не бегать по кругу, причиняя боль.
— Попробуем что? — скривился он, словно от зубной боли. — Играть в семью? Ты забыла, кто я? Я уничтожаю все, к чему прикасаюсь.
— Тогда уничтожь меня до конца или дай мне жить рядом с тобой! — крикнула я. — Я устала, Кассиан. Я смертельно устала от этих качелей. От того, что ты то прижимаешь меня к сердцу, то швыряешь об стену. От ссор, от шлюх, от твоей паранойи. Я больше не могу так.
— Тогда уходи, — бросил он, кивнув на дверь. — Дверь открыта. Беги в лес, с которого вышла ко мне в мае.
Я помотала головой, и горячая слеза скатилась по щеке, упав на его руку.
— Я не могу уйти...
Я сделала глубокий вдох, словно перед прыжком в пропасть.
— Не отталкивай меня, Кассиан, пожалуйста. Потому что я люблю тебя.
Тишина, повисшая в машине, была тяжелой. Слышно было только, как остывает двигатель, потрескивая металлом.
— Я люблю тебя, придурок, — повторила я твердо. — Вопреки всему. Вопреки тому, что ты убил моих родителей. Вопреки тому, что ты делал со мной. Я пыталась выжечь это, пыталась заменить тебя Адрианом... Но я не могу. Ты тоже мой вирус, и я тоже не хочу лечиться.
Кассиан замер. Его лицо вытянулось, маска цинизма треснула и осыпалась. Он смотрел на меня так, словно я только что выстрелила в него в упор, и он не понимает, почему еще жив. В его глазах был шок, неверие и... черный, дикий, ненасытный голод.
— Ты... что ты сказала? — прохрипел он.
— Ты слышал. Я люблю тебя.
Он молчал несколько секунд, переваривая это, пропуская через себя. Затем его лицо снова окаменело, закрываясь броней, но в глазах остался огонь.
— Глупая... — выдохнул он. — Какая же ты глупая.
Он резко схватил меня за затылок, притягивая к себе лбом к лбу. Его дыхание было сбитым и горячим.
— Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделала? Ты дала мне в руки заряженный пистолет, приставленный к твоему сердцу. Ты призналась в слабости самому опасному хищнику в этом лесу. Ты дала мне власть уничтожить тебя.
— Я доверилась тебе.
— Зря, — прорычал он. — Я не умею любить, Илинка. У меня нет этого органа. Там, где у людей сердце, у меня насос для перекачки крови. Я не отвечу тебе тем же. Я не стану писать тебе стихи и дарить ромашки.
Его голос стал ниже, жестче, проникая под кожу, вибрируя в каждой клетке моего тела.
— Но раз ты это сказала... раз ты сама пришла в мой капкан... Ты больше никогда не выйдешь. Ты понимаешь? Теперь ты моя не по праву моей силы, а по праву своего собственного безумия. Я выпью тебя до дна. Я заберу всё.
— Пей, — прошептала я, глядя в его губы, которые были так близко. — Пей. Только не гони меня.
— Я не смогу тебя прогнать, даже если захочу. Теперь уже нет.
Он впился в мои губы жадным, собственническим поцелуем, который больше был похож на подпись кровью под контрактом с дьяволом, чем на романтику. Он сминал мои губы, его язык вторгался в мой рот, требуя, забирая, клеймя. Он не сказал «люблю», но то, как он сжимал меня, как его руки до боли впивались в мое тело, говорило громче любых слов. Мы были обречены. И мы были счастливы в этом проклятии.