Долг крови

Сознание вернулось к Хёнджину волнообразно, как прилив, несущий с собой сор и боль. Сначала он почувствовал холод. Ледяной, пронизывающий, будто его раздели и выбросили на голый камень. Потом — запах. Резкий, химический, отдающий больничной стерильностью и чем-то своим, тёплым и медным — кровь. Его кровь, стекавшая из носа и разбитой губы. И только потом пришла боль. Раскалённый гвоздь, вбитый в шею, где вкололи шприц. Тупая ломота во всём теле, будто его переехал грузовик. И острая, режущая боль в запястье — вывих или перелом, когда он отбивался.

Он открыл глаза. Мир плыл, расплываясь мутными пятнами. Он был в машине. В своей машине. На водительском месте. Голова откинута на подголовник. Стекло перед ним представляло собой паутину трещин, сквозь которую пробивался тусклый свет зимнего дня. Со стороны пассажира стекло было разбито полностью, на сиденье лежали осколки, похожие на грязный лёд.

Память нахлынула одним сокрушительным ударом. Дорога. Засада. Пули. Шприц. Минхо, отстреливающийся. Джисон… Джисона вытаскивали. Его крик. Его глаза.

Хёнджин рванулся, пытаясь сесть. Волна тошноты подкатила к горлу, он едва успел отвернуться, и на пол выплеснулась жёлтая, горькая жижа желудочного сока. Голова раскалывалась. Он упирался лбом в холодный руль, дыша, пытаясь собрать мысли в кучу. Рука потянулась к карману — телефон на месте. Он вытащил его дрожащими пальцами. Экран был в паутине, но работал. Заряд — тридцать процентов. Время — прошёл почти час с момента нападения.

Час. Проклятие сорвалось с его пересохших губ. Целый час они были впереди. Целый час они могли делать с Джисоном всё что угодно. И Минхо… Минхо они тоже забрали? Или убили на месте? Хёнджин с трудом повернул голову, осматривая салон. Следы борьбы. Кровь на обивке сиденья (его? чья-то ещё?). Пустая кобура Минхо на полу. Ни Минхо, ни Джисона.

Его схватила новая, сухая спазматическая рвота — от страха, от яда в крови, от беспомощности. Он проиграл. Он, которого Минхо попросил беречь Феликса, не смог уберечь даже самого Минхо и его щенка. Он подвёл. Он был слаб. Его тело, отравленное и избитое, отказалось служить.

Но разум, тот самый холодный, циничный разум, который привёл его в эту жизнь, начал работать. Сквозь боль, сквозь тошноту. Звонок. Нужно звонить.

Первым в списке экстренных вызовов был Банчан. Хёнджин нажал. Сигналы шли долго, будто на другом конце мира. Наконец, ответ.

— Говори, — голос Банчана был спокойным, деловым. Он, наверное, думал, что это очередной рутинный доклад.

— Нас… взяли, — выдавил Хёнджин, и его голос был хриплым, чужим, полным скрипа и пепла. — На серпантине… перед виллой. Засада. Шесть… может больше. Фургон, подстава… Они взяли Джисона. И… и Минхо.

На той стороне повисла тишина. Не просто пауза. Тишина вакуума, всасывающая все звуки. Потом Банчан сказал всего одно слово, но оно было выточено из льда и ненависти:

— Где.

— Координаты… вышлю с телефона. Я… я в машине. Один. Они меня… отравили, бросили. Я только очнулся.

— Живой?

— Да. Но… еле двигаюсь.

— Не двигайся вообще. Сиди. Жди. Высылай координаты. Я поднимаю всех. — Голос Банчана стал металлическим, каждое слово — как приказ, выбитый на стали. — Через десять минут перезвоню. Будь готов описать всё. Каждую деталь.

Связь прервалась. Хёнджин, трясясь как в лихорадке, через мутное зрение нашёл приложение с картами, отправил метку. Потом он снова набрал номер. Не Банчану. Следующему в цепочке. Ли Донъуку.

Звонок взяли на первый гудок.

— Хёнджин. Докладывай. Вы на месте? — Голос Донъука был ровным, но в нём чувствовалась скрытая мощь, как гул перед землетрясением.

— Господин… — Хёнджин сглотнул ком горечи и страха. — Произошло нападение. По дороге на виллу. Взяли Джисона. И… вашего сына.

На этот раз тишина была другой. Не ледяной, как у Банчана, а густой, тяжёлой, как ртуть.

— Детали, — прозвучало наконец. Одно слово. Оно весило тонну.

Хёнджин, запинаясь, сбиваясь, начал описывать: машина на дороге, фургон, автоматы, шприцы, как падал Минхо, как увозили Джисона. Он говорил о своих подозрениях — это были профессионалы, не случайные бандиты, они знали маршрут. Его голос срывался, когда он описывал, как не смог отбиться, как яд парализовал его.

— Вы очнулись одни? — перебил его Донъук.

— Да. Они бросили меня. Не стали убивать.

— Ошибка, — холодно констатировал Донъук. — Их ошибка. Твоё состояние?

— Отравлен. Выбит из сил. Рука, возможно, сломана.

— Координаты Банчану отправил?

— Да, господин.

— Хорошо. Банчан уже действует. — Последовала пауза, и в ней Хёнджину почудилось леденящее кровь разочарование. — Ты не сможешь помочь в таком состоянии. Ты — слабое звено. Ты будешь только мешать.

Хёнджин почувствовал, как его и без того ледяная кровь застывает окончательно. Его отстраняют. Выбрасывают из операции по спасению. Как бракованную деталь.

— Господин, я… — он попытался возразить, но слова застряли в горле.

— Молчи. У тебя есть одна задача. Доберись сюда. В мой дом. Сейчас же. Если не можешь вести — найди способ. Такси, попутка, ползком, если надо. Ты принесёшь сюда свою грязь, свою кровь и всю информацию, которая ещё может быть в твоей голове. Ты будешь здесь, под моим присмотром, пока не выжму из тебя всё до капли. А потом… потом мы решим, что делать с тобой. Понял?

Это был не вопрос. Это был приговор.

— Понял, — прошептал Хёнджин.

— Жду в течение часа.

Связь оборвалась. Хёнджин опустил телефон, уставился в разбитое лобовое стекло. Час. С его состоянием. Он вздохнул, глубоко, пытаясь наполнить лёгкие, но воздух словно был наполнен битым стеклом. Он взялся за руль. Левая рука почти не слушалась, правая дрожала. Ключи торчали в замке зажигания. Чудом машина завелась. Хриплый, надсадный рёв двигателя разорвал мёртвую тишину вокруг.

Он поехал. Медленно, криво, волоча повреждённое колесо, которое било по асфальту. Каждый поворот руля отзывался болью во всём теле. Каждое неровность дороги заставляла его скулить от боли в рёбрах. Он ехал, стиснув зубы, пока из глаз не лились слёзы от напряжения и унижения.

---

Тем временем в городе поднялась тихая, но смертоносная буря. Сигнал тревоги, посланный Банчаном, сработал как детонатор.

Чанбин, тренировавшийся в спортзале, получил сообщение. Он прочитал его, и его лицо, обычно оживлённое, стало каменным. Он бросил гантели, не глядя, на пол, сорвал с вешалки куртку и выбежал, не обращая внимания на крики тренера. Его машина, мощный внедорожник, выскочила со стоянки с визгом шин. В салоне он уже проверял оружие, его пальцы двигались с привычной, жуткой быстротой.

Сынмин и Чонин были вместе. Они сидели на диване, Чонин что-то рассказывал, а Сынмин слушал с той новой, мягкой улыбкой, которая только недавно появилась на его лице. Их телефоны завибрировали одновременно. Сынмин взглянул на экран, и его улыбка умерла, уступив место ледяной маске аналитика. Он поднялся, одним движением.

— Подъём. Красный код. Минхо и Джисон. Похищение.

Чонин вскочил, как будто его ударили током. Никаких вопросов. Только действие. За три минуты они были одеты, вооружены, на ходу. Сынмин уже сидел за рулем своей невзрачной, но быстрой машины, его пальцы летали по планшету, вытягивая данные с камер, спутниковые снимки района, куда пришли координаты от Хёнджина. Чонин на ходу проверял связь, закладывая в машину сумки с дополнительным снаряжением.

Феликс находился в своей лаборатории — тёмной комнате, увешанной мониторами. Он анализировал флешку, которую недавно стащил у одного из мелких дилеров Паков. Сообщение от Банчана всплыло на главном экране, перекрыв все данные. Феликс замер. Его сердце пропустило удар. Минхо. Джисон. Хёнджин был с ними.

Холодный ужас, острый как бритва, пронзил его. Он не думал о Минхо или Джисоне в тот миг. Он думал о Хёнджине. «Бросили… отравили…» Он схватил телефон, набрал его номер. Тот не отвечал. Феликс снова набрал. И снова. Потом пришло короткое сообщение от самого Хёнджина: «Жив. Еду к Донъуку. Не звони.»

Облегчение смешалось с новой волной страха. К Донъуку. Значит, того отстранили. Значит, он в беде. Феликс вскочил, сгрёб в сумку ноутбуки, портативные жучки, портативные глушилки. Его руки дрожали, но ум уже работал на пределе. Он должен был найти их. Быстрее всех. Он подключился к спутниковой сети, начал сканировать эфир в районе координат, искать любые сигналы, любые следы того фургона.

Банчан координировал всё из командного центра в пентхаусе Минхо. Его лицо было непроницаемым, но глаза горели холодным огнём. Он раздавал приказы короткими, рублеными фразами. Одной группе — выдвигаться на место нападения, искать улики, любые следы. Другой — перекрыть все возможные выезды из района. Третьей — начать мягкий, но быстрый опрос всех информаторов, всех, кто мог слышать о готовящемся ударе.

Он вышел на связь со всеми, кто был в движении.
—Сынмин, Чонин, — его голос звучал в их наушниках, — вы ближе всех к координатам. Первыми на месте. Осмотритесь, но не лезьте в потенциальную засаду. Ждите подкрепления. Чанбин, ты везешь группу захвата. Готовься к силовому варианту. Феликс, ищи их в эфире. Любой сигнал, любое упоминание. Я связываюсь с нашими людьми в полиции, чтобы отследить камеры на всех выездных трассах.

Это был механизм, отлаженный годами. Механизм мести и спасения. Каждая шестерёнка знала своё место. И только одно звено выпало из общей схемы — слабое, разбитое, отравленное, которое сейчас, превозмогая боль, ползло по городу к дому патриарха, чтобы отдать ему последнее, что у него осталось — свою память и свою вину.

«Иногда единственное, что остаётся у солдата после поражения, — это донести до своего генерала весть о катастрофе, глядя ему в глаза, полные презрения, и знать, что твоя война на этом закончилась, а его — только начинается».

Хёнджин ехал, цепляясь сознанием за дорогу. Он видел, как мимо него, нарушая все правила, с рёвом проносились знакомые машины Чанбина и Сынмина. Они мчались туда, где он провалился. Они летели спасать тех, кого он не спас. А он полз сюда, к суду. В роте у него стоял вкус праха, крови и горького, невыносимого стыда.