Долг крови

Особняк Ли Донъука никогда не был тёплым. Даже сейчас, когда в каминах пылал огонь, а слуги суетились, разнося чай и тёплые одеяла, холод здесь был другого свойства. Холод власти, расчёта и вечного ожидания удара в спину.

Минхо и Джисон сидели в небольшой гостевой комнате рядом с кабинетом патриарха. Джисон был закутан в толстый вязаный плед, но дрожь, идущая изнутри, не прекращалась. Он сжимал в пальцах кружку с чаем, не в силах отпить. Его взгляд был пустым, устремлённым куда-то внутрь себя, в повторяющиеся кадры кошмара: тёмный салон, крики, ледяные пальцы на его руках.

Минхо сидел напротив, откинувшись на спинку кресла. Он принял душ, сменил окровавленную и грязную одежду на простые чёрные тренировочные брюки и футболку. Его тело было покрыто синяками и ссадинами, но поза была расслабленной, почти небрежной. Только глаза выдавали невероятную усталость и постоянную, бритво-острую бдительность. Он смотрел на Джисона, и в его взгляде была нежность, смешанная с тяжёлым, неподъёмным грузом вины. Он пообещал безопасность. И снова не смог её обеспечить.

Дверь открылась без стука. Вошёл Ли Донъук. Он не спрашивал, можно ли. Он просто вошёл, как хозяин в любое помещение своего мира. Его взгляд скользнул по Джисону, оценивающе, будто проверяя степень повреждения имущества, и задержался на сыне.

— Рассказывай, — сказал он, опускаясь в свободное кресло у камина. Его голос не требовал ответа. Он требовал отчёта.

Минхо начал. Монотонно, без эмоций, как доклад об убытках. Он описал засаду, плен, подвал, Дэсока и… мальчика. Сохи. Его странное поведение, его детскую маску и тот миг, когда маска треснула, открыв умный, отчаянный взгляд. Он рассказал о побеге, о старой синей машине, о заправке и сигнале Банчану.

Донъук слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым. Когда Минхо закончил, он кивнул, один раз.

— Этот мальчик… — задумчиво протянул Донъук. — Он либо гений выживания, либо настоящий психопат. В любом случае, он интересен. И он сделал тебе одолжение. В нашем мире одолжения нужно возвращать. Или использовать.

В его голосе не было благодарности. Был холодный расчёт. Сохи стал активом. Со странными, но потенциально полезными характеристиками.

В этот момент в особняке поднялась суета. Послышались шаги, приглушённые голоса. Банчан вошёл в комнату первым. Он кивнул Донъуку, потом Минхо. В его позе читалось напряжение, но не поражение.

— Мы были там. Дэсок… сдался. Отдал мальчика. Сказал, что устал от него.

За Банчаном в комнату, осторожно, словно дикий зверёк на пороге человеческого жилья, вошёл Сохи. Его привёл Феликс, всё ещё державший его за руку, но теперь уже не так крепко.

Сохи выглядел потерянным. Его яркий костюм казался грязным и жалким в этой строгой, богатой обстановке. Он не ныл, не играл в машинки. Он просто стоял, опустив голову, его взгляд бегал по роскошным коврам, тёмному дереву мебели, по суровым лицам вокруг. В его глазах был не детский страх, а страх взрослого, загнанного в угол, который не понимает правил новой игры.

Все смотрели на него. Джисон приподнялся, вглядываясь в лицо того, кто спас их. Минхо медленно поднялся с кресла.

Он подошёл к Сохи. Мальчик (юноша? ребёнок в теле подростка?) отпрянул, прижавшись к Феликсу. Но Минхо не делал резких движений. Он остановился в двух шагах, глядя на него прямо.

— Спасибо, — тихо, но отчётливо сказал Минхо. Слово было простым, но в устах Минхо, в этой комнате, оно обрело вес чистого золота. — Ты спас нам жизни. Я этого не забуду.

Сохи смотрел на него, и его губы дрогнули. Он что-то пробормотал, но звук был беззвучным.

— Ты сказал, что устал, — продолжил Минхо, его голос стал ещё тише, почти для двоих. — От роли. От игры. Здесь тебе играть не нужно. Здесь можно быть собой. Кем бы ты ни был.

Он сделал паузу, обдумывая следующее слово, которое могло изменить всё.
—Если хочешь… у тебя не было брата. Теперь будет. Я буду твоим братом.

В комнате повисла тишина. Банчан замер. Чонин перестал жевать жвачку. Сынмин приподнял бровь над оправой очков. Джисон смотрел, затаив дыхание.

Сохи поднял глаза. В них было недоверие, шок и какая-то древняя, глубокая тоска по простому, человеческому слову «брат». Он посмотрел на Донъука, ища в его лице подвох, насмешку, угрозу.

Ли Донъук наблюдал за сценой с тем же выражением, с каким изучал бы интересную шахматную комбинацию. Он видел в Сохи не человека, а фигуру. Сломанную, странную, но внезапно оказавшуюся на его стороне доски. И он увидел в глазах сына не просто благодарность, а решимость. Минхо принял решение. И Донъук, как хороший стратег, знал, когда нужно поддержать инициативу наследника.

— Ладно, — произнёс он, и его голос разрезал тишину. — Согласен. Он остаётся. Под нашей защитой. Если он спас кровь Ли, он заслуживает место под этой крышей.

Он кивнул в сторону одного из своих людей.
—Оформите документы. Ли Сохи. Приёмный сын. Брат Минхо. Дайте ему комнату. Обеспечьте всем необходимым. И… найдите ему врача. Не того, что лечит тела. Того, что разбирается с головами. Аккуратно.

Приказ был отдан. Сохи, кажется, даже не до конца понял, что только что произошло. Что он из брошенной игрушки брата-бандита в одночасье стал Ли Сохи. Брат наследника клана Ли. Его новая роль была столь же невероятна, как и старая, но здесь, кажется, не нужно было притворяться шестилетним. Или нужно? Он не был уверен.

Феликс, видя, что ситуация под контролем, осторожно отпустил руку Сохи. К нему подошёл слуга, чтобы проводить нового члена семьи в его покои. Сохи, бросив последний, неуверенный взгляд на Минхо и на неподвижную фигуру Донъука, позволил себя увести.

Когда дверь закрылась, напряжение в комнате немного спало. Но ненадолго.

Феликс, всё ещё бледный, но с горящими глазами, обратился к Банчану и Донъуку.
—С вашего разрешения… мне нужно отлучиться.

Он не сказал куда. Но Банчан, взглянув на него, понял. Кивнул.
—Иди. Сообщи, что всё кончилось. И что он… что он не виноват.

Феликс вышел, почти выбежал из комнаты. Ему нужно было воздух. Ему нужно было к Хёнджину.

---

Квартира Хёнджина теперь пахла не сигаретами и одиночеством, а куриным бульоном, лекарствами и строгим порядком. Тётя Мина, сиделка, оказалась тираном в белом халате. Она заставила Хёнджина лежать, регулярно кормила его пресной, но полезной едой, меняла повязки и следила, чтобы он не трогал телефон.

Хёнджин лежал на диване, уставившись в потолок. Физическая боль утихала, её сменила душевная агония. Он мысленно прокручивал моменты засады снова и снова, ища то мгновение, когда можно было бы повернуть иначе. Не находил. Только свою беспомощность. И слова Донъука: «Я прощаю тебя». Они горели в его мозгу, как клеймо.

Звонок в дверь заставил его вздрогнуть. Тётя Мина пошла открывать. Послышался тихий, быстрый разговор, и потом в гостиную ворвался Феликс.

Он выглядел как после марафона — бледный, с тёмными кругами под глазами, но с каким-то безумным блеском в них. Он остановился на пороге, увидев Хёнджина на диване с зафиксированной рукой, с синяками на лице. И всё напряжение, весь страх, копившийся все эти часы, вырвался наружу.

Он пересёк комнату в два шага и, не говоря ни слова, упал на колени перед диваном, обхватив Хёнджина за талию здоровой рукой и прижавшись лицом к его животу. Его плечи затряслись.

— Ты идиот, — выдохнул он, его голос был приглушён тканью футболки Хёнджина. — Больной, чокнутый идиот. Я думал… я думал, они тебя убили.

Хёнджин замер. Он ожидал гнева, упрёков, вопросов. Но не этой… этой raw, неконтролируемой нежности, этой атаки на его собственную броню. Он медленно, неловко, здоровой рукой опустил её на голову Феликса, запустил пальцы в светлые волосы.

— Живой, — прохрипел он. — Более-менее. Донъук… он простил меня.

Феликс поднял голову. Его глаза были красными, но сухими.
—Я знаю. Банчан сказал. И… и они нашли их. Минхо и Джисона. Живыми. Они сбежали.

Он стал рассказывать. О вызове, о доме Дэсока, о странном мальчике, который прыгал и кричал «врум-врум», а потом спас их всех, включая самого себя. Он рассказывал о том, как Минхо предложил ему быть братом, как Донъук согласился. Его слова лились потоком, сбиваясь, перескакивая с детали на деталь, пока он не выложил всю историю.

Хёнджин слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, но рука в волосах Феликса стала мягче. Когда Феликс закончил, он глубоко вздохнул.

— Значит, щенок цел. И Минхо цел. И появился новый… питомец, — он усмехнулся, но в усмешке не было злобы. — Мир сошёл с ума окончательно.

— А ты? — спросил Феликс, его пальцы впились в ткань футболки на спине Хёнджина. — Как ты? Настоящий ответ.

Хёнджин посмотрел на него. И на миг сбросил маску. В его глазах была усталость до костей, стыд и что-то похожее на начало покоя.

— Я… в ремонте, — сказал он честно. — Меня отправили в ремонт. Дали отпуск. И сиделку-тирана. Я не знаю, что будет, когда я «починюсь». Но сейчас… сейчас я просто должен лежать и есть этот чёртов бульон. И, кажется, — он потянул Феликса за волосы, заставляя того поднять лицо, — принимать визиты назойливых технарей, которые врываются без спросу.

Он наклонился и поцеловал его. Медленно, глубоко, без спешки, без той отчаянной грязи, что была в больничном туалете. Это был поцелуй человека, который потерял всё, но неожиданно что-то приобрёл. Что-то хрупкое, странное и своё.

Когда они оторвались, Феликс прижался лбом к его лбу.
—Я останусь. Если твоя тиранша позволит.
—Она не позволит, — хрипло рассмеялся Хёнджин. — Но ты всегда можешь попробовать её взломать. Найди уязвимость в её протоколах.

Они сидели так в тишине, пока с кухни не донёсся властный голос тёти Мины:
—Больному нужен покой! А не поцелуи! Иди сюда, мальчик, помоги мне нарезать овощи! Будешь полезен!

Феликс вздохнул, но в его глазах светилась тихая, почти несвойственная ему радость. Он поцеловал Хёнджина ещё раз, коротко, и пошёл на кухню, чтобы сражаться с новым, домашним тираном. А Хёнджин остался лежать, глядя в потолок, и впервые за много дней его мысли были не о предательстве, мести или страхе, а о глупом бульоне, о тепле чужого тела на своём диване и о том, что, возможно, отпуск — это не так уж и плохо. Особенно если он не бесконечный. Особенно если за стенами этой квартиры кипит мир, в котором у него теперь, против всех odds, есть две точки привязки: Феликс и… странный, новый брат его лидера, спасший всех ценой своего собственного, искалеченного детства. Мир стал ещё безумнее. Но, чёрт возьми, в этом безумии было куда больше жизни, чем в прежнем, холодном порядке.