Долг крови

Дела были скучными, что для их мира было лучшим из возможных исходов. Сынмин и Чонин только что закончили инвентаризацию на одном из удалённых складов — монотонную, утомительную работу, которая не требовала ничего, кроме внимательности и терпения. Воздух в помещении был спёртым, пропахшим пылью и озоном от ламп дневного света.

— Готово, — Сынмин щёлкнул замком на папке с документами, снял очки и протёр переносицу. Его лицо было бледным от усталости.

— Ура, — без особого энтузиазма пробормотал Чонин, потягиваясь так, что хрустнули позвонки. — Я так проголодался, что готов съесть даже этот склад со всеми его коробками.

Сынмин позволил себе лёгкую усмешку. Чонин был как породистый пёс — нуждался в постоянной физической активности и регулярном кормлении. Они вышли на улицу, где уже сгущались предвечерние сумерки. Воздух был холодным, но свежим после духоты склада.

— Поесть? — предложил Чонин, засовывая руки в карманы кожаной куртки.

— Можно. Но не что-то тяжёлое, — ответил Сынмин, включая аналитический режим. — После такого дня пищеварение будет замедленным. Лучше что-то лёгкое.

Чонин фыркнул.
—Ты даже ужин просчитываешь как операцию. Ладно, пошли, я знаю одно место.

Они шли по не самым оживлённым улицам, разговаривая о рабочих моментах — о графиках поставок, о новых протоколах безопасности, которые Сынмин разрабатывал. Их диалог был спокойным, профессиональным, как между двумя надежными шестерёнками одного механизма. Чонин уважал холодный, безупречный ум Сынмина. Сынмин ценил в Чонине ту самую надёжность и прямоту, которой ему иногда не хватало в мире цифр и интриг.

Проходя мимо небольшого кафе-мороженого с неоновой вывеской, Чонин вдруг остановился.
—Стой. Вот что мне сейчас нужно.

Сынмин поднял бровь.
—Мороженое? На улице чуть выше нуля.

— Именно поэтому. Контраст температур, — Чонин уже открывал дверь, звоня колокольчиком. — И перестань вычислять оптимальную температуру потребления мороженого. Живи немного.

Сынмин, покачав головой, последовал за ним. Внутри пахло ванилью и сладким сиропом. Чонин заказал два ванильных рожка — «самый классический, без этих твоих мудрёных добавок». Сынмин, к своему удивлению, не стал возражать.

Они вышли на улицу с мороженым. Чонин сразу принялся уплетать своё, с удовольствием облизывая тающее лакомство. Сынмин ел медленнее, маленькими, аккуратными откусываниями, стараясь не испачкаться. Холодная сладость на языке действительно была приятной — простой, не требующей анализа.

— Видишь? — сказал Чонин, заметив его выражение. — Иногда нужно просто делать глупости. Это помогает не сойти с ума.

— Задокументирую, как рекомендацию по психической гигиене, — сухо парировал Сынмин, но в уголках его губ дрогнула улыбка.

Именно в этот момент с неба, словно решив проверить их на прочность, начал сеять мелкий, колючий дождь. Сначала редкие капли, потом всё чаще.

— Вот чёрт, — пробормотал Чонин, пытаясь доесть мороженое, которое теперь таяло в два раза быстрее.

Сынмин, не говоря ни слова, отложил своё мороженое в сторону на выступ здания, открыл свой компактный, сложенный зонт-трость чёрного цвета и поднял его над головой. Но вместо того чтобы просто встать под него самому, он сделал шаг к Чонину, накрывая их обоих.

Чонин замер, с мороженым в одной руке, и посмотрел на Сынмина. Капли дождя застучали по ткани зонта, создавая интимный, уединённый кокон в середине шумящего города. Свет фонарей преломлялся в мокром асфальте и сверкал в волосах Сынмина, на которых уже осела мелкая водяная пыль.

— Мы как в одной из тех дурацких дорам, которые Феликс смотрит, — неуверенно пошутил Чонин, чтобы разрядить напряжение. — Двое парней под одним зонтом. Осталось только признаться в любви под проливным дождём.

Сынмин ничего не ответил. Он просто смотрел на Чонина, на его улыбку, на каплю ванильного мороженого в уголке его рта. Его аналитический ум, обычно работающий как швейцарские часы, на мгновение завис, выдавая ошибку. В этой картине было что-то… эстетически гармоничное.

— Ты испачкался, — тихо сказал Сынмин и, прежде чем обдумать действие, потянулся свободной рукой. Большим пальцем он стёр ту самую каплю мороженого с губы Чонина.

Кожа под его пальцем была тёплой, упругой. Чонин перестал дышать. Его глаза, широко раскрытые, уставились на Сынмина. Вокруг них шумел город, шуршал дождь по зонту, но в их маленьком пространстве воцарилась звенящая тишина.

Именно в этот миг из-за поворота, видимо, не справившись с управлением на мокрой дороге, вылетела старая, потрёпанная легковушка. Она неслась прямо на тротуар, на них.

Время замедлилось. Сынмин увидел свет фар, бьющий в лицо. Его тело среагировало раньше мозга. Анализ рисков, расчёт траектории — всё это заняло бы драгоценные доли секунды, которых не было. Сработал чистый, животный инстинкт.

Он резко рванулся вперёд, отбрасывая Чонина спиной к стене здания, подальше от дороги. Сам оказался между ним и несущейся машиной. Удар был жёстким, но скользящим — бампер задел его бедро, отшвырнув в сторону. Зонт вылетел из рук и укатился по мокрому асфальту. Сынмин грузно рухнул на тротуар, боль пронзила ногу и бок.

Машина, даже не остановившись, с визгом шин рванула дальше и скрылась в переулке.

— Сынмин! — крик Чонина был полон настоящего, неконтролируемого ужаса. Он бросился к нему, забыв про всё. — Боже, Сынмин, ты в порядке? Ты идиот! Что ты сделал?!

Сынмин попытался приподняться на локте, морщась от боли. Его брюки на бедре были порваны, под тканью проступала ссадина и синяк. Но кости, кажется, были целы.

— Я… просчитал, что удар придётся сюда, — скрипя зубами, выдавил он, пытаясь вернуться к своей логике. — Угол был острый, сила удара…

— Заткнись со своими расчётами! — Чонин почти рычал, его руки дрожали, пока он ощупывал Сынмина, проверяя на переломы. — Ты мог погибнуть! Из-за меня!

Их лица были в сантиметрах друг от друга. Дождь лил на них теперь уже без всякой защиты, смывая грязь, пот и кровь с царапины на щеке Сынмина. Чонин смотрел в эти ясные, умные глаза за стёклами очков, которые теперь были забрызганы каплями, и видел в них не холодный расчёт, а что-то другое. Что-то сломанное и сбитое с толку. И свою собственную отражённую в них панику.

И это случилось. Неловко, резко, абсолютно незапланированно.

Сынмин, всё ещё пытаясь осмыслить ситуацию, провёл языком по пересохшей нижней губе. Чонин, движимый вихрем адреналина, облегчения и чего-то такого, что копилось, наверное, годами, наклонился и прижался губами к его рту.

Это был не страстный, нежный или опытный поцелуй. Он был грубым, влажным от дождя, с привкусом ванили и крови. Он был воплем, благодарностью и вопросом одновременно. Их зубы стукнулись, носы врезались друг в друга. Это было неловко, больно и совершенно искренне.

Сынмин замер. Его мозг, тот самый безупречный процессор, полностью отключился. Остались только ощущения: холодный дождь на коже, тепло чужих губ, грубая ткань куртки Чонина под его пальцами, которые сами собой вцепились в неё. Он не ответил на поцелуй, но и не оттолкнул. Он просто позволил этому быть, пока мир вокруг кружился от боли и шума дождя.

Чонин оторвался первым, отпрянув, как от огня. Его глаза были полны паники, уже другого свойства.
—Прости… я… чёрт, прости, я не знаю, что на меня нашло… Ты ранен, а я…

Сынмин медленно поднял руку, коснулся своих губ, как бы проверяя, не привиделось ли. Потом посмотрел на Чонина. И на его обычно непроницаемом лице что-то дрогнуло. Что-то сломалось, открыв под спудом логики и контроля что-то человеческое, уязвимое и совершенно сбитое с толку.

— Это… было статистически маловероятно, — наконец выдавил он, и его голос прозвучал хрипло, неузнаваемо.

Чонин выдавил что-то среднее между смешком и рыданием.
—Вот и просчитай вероятность этого, гений.

Он встал, отряхнулся, протянул руку Сынмину, чтобы помочь ему подняться. Его хватка была твёрдой, надёжной.
—Ладно, хватит валяться. Ногу проверь. Если сломана — тащить тебя придётся. Если нет — пойдём. Надо обработать эти царапины.

Сынмин, опираясь на него, встал. Боль в бедре была терпимой. Он подобрал свои очки, протёр их о мокрый рукав. Потом нашёл взглядом свой зонт, лежащий в луже. Но поднимать его не стал. Он просто посмотрел на Чонина, который всё ещё держал его под локоть, и кивнул.

Они пошли по мокрой улице, не к машине, а просто куда-то, чтобы прийти в себя. Дождь лил на них, но теперь он уже не казался таким холодным. Между ними висело неловкое, тяжёлое, но живое молчание. И вкус на губах у Сынмина был уже не ванильным, а странной смесью железа, дождя и чего-то абсолютно нового, что его безупречные алгоритмы не могли ни классифицировать, ни объяснить.

«Даже самая совершенная логика даёт сбой, когда переменной в уравнении становится чья-то глупая, самоотверженная улыбка с каплей мороженого в уголке рта».

А где-то в тени, человек с фотоаппаратом, наблюдавший за ними по чистой случайности (его цель была в другом районе), щёлкнул ещё один кадр: двое мужчин под дождём, один поддерживает другого, лица близко, выражения — смущённые, растерянные. Он пожал плечами и убрал камеру. Мелочь. Не его цель. Его цель через четыре дня должна была поехать на загородную виллу. И для этой цели он должен был быть абсолютно сосредоточен.