Долг крови

Утро пробивалось сквозь плотные шторы в спальне Хёнджина тонкими, пыльными лучами. Феликс проснулся первым. Его сознание всплывало из глубины сна медленно, обременённое непривычным теплом и тяжестью на груди. Он открыл глаза. Его голова лежала не на подушке, а на плече Хёнджина, а тот, в свою очередь, обвил его рукой, прижав к себе даже во сне. Дыхание Хёнджина было ровным, тёплым, его губы чуть касались виска Феликса.

Феликс не шевелился. Он лежал, прислушиваясь к стуку сердца под своей щекой. Это было незнакомо. Близость, которая не была транзакцией, не была частью задания или маскировки. Это было просто. Тишина, тепло, вес чужого тела, которое за ночь стало… не чужим. Он чувствовал запах кожи Хёнджина, смешавшийся с запахом постельного белья и остатками дорогого парфюма. Чувствовал лёгкую щетину на его ключице. Это было опасно до одури.

Хёнджин пошевелился, его рука инстинктивно потянула Феликса ещё ближе, прежде чем он открыл глаза. Его взгляд был мутным от сна, без привычной насмешливой остроты. Он увидел Феликса, смотрящего на него, и на его лице не было ни удивления, ни сожаления. Только ленивое, глубокое удовлетворение.

— Утро, — прохрипел Хёнджин, и его голос был низким, разбитым от сна.

— Утро, — тихо отозвался Феликс.

Хёнджин потянулся и поцеловал его. Нежно, почти небрежно, в уголок губ. Поцелуй «доброе утро». Самый опасный из всех.

— Кофе, — заявил Хёнджин и, неохотно отпуская его, выбрался из постели. Он был голый, его тело в утреннем свете казалось длинным, гибким, реальным. Феликс позволил себе смотреть, не скрываясь. Хёнджин поймал его взгляд и ухмыльнулся, уже больше похожий на себя.
—Нравится? Можешь смотреть. Теперь у тебя есть права.

Он натянул чёрные боксеры и вышел из комнаты. Феликс слышал, как на кухне включается кофемашина, лязгает посуда. Он встал, нашёл на стуле свой худи, натянул его. Ткань пахла Хёнджином. Всё здесь пахло им.

Он вышел на кухню. Хёнджин стоял у стойки, наблюдая, как кофемашина изрыгает струйку чёрной жидкости в две чашки. Он выглядел удивительно… домашним. Без брони сарказма и цинизма.

— Молоко? Сахар? — спросил он, не оборачиваясь.
—Чёрный, — ответил Феликс.
—Знаю, — сказал Хёнджин. И это «знаю» прозвучало как признание гораздо большее, чем просто осведомлённость о вкусах в кофе.

Он принёс чашки, поставил на стол. Они сели друг напротив друга. Пили молча. Кофе был крепким, горьким, прекрасным. Феликс чувствовал, как он разливается теплом внутри, но холодный комок тревоги в груди не таял. Он смотрел на Хёнджина, который пил, уставившись в свою чашку, его длинные ресницы отбрасывали тени на скулы. Красивый. Опасный. Предатель.

Слова вырвались сами, прежде чем Феликс успел их обдумать.

— Давно? — спросил он тихо. Его голос почти не дрожал.

Хёнджин медленно поднял на него глаза.
—Что давно?

— Ты шпионишь. Для Паков. Давно ли это началось?

Воздух на кухне застыл. Даже звук кипящего в кофемашине остаточного пара казался оглушительным. Хёнджин не отвечал. Он просто смотрел на Феликса, и по его лицу пробежала тень — не злости, а чего-то вроде усталой печали. Он отпил ещё глоток кофе, поставил чашку с тихим, точным стуком.

— Год. Немного больше, — наконец сказал он. Голос был ровным, лишённым эмоций. — После того как Донъук «убрал» моего предыдущего наставника. Того, кто на самом деле научил меня чему-то, кроме как быть пугалом для других. Он был мне почти отцом. А Донъук стёр его с лица земли за одну неудачу. Тогда я понял, что верность в этом мире — иллюзия. Выживает тот, кто вовремя находит новых хозяев. Или создаёт видимость этого.

Феликс слушал, его пальцы сжимали тёплую керамику чашки. Он не спрашивал, почему Хёнджин не сказал ничего, не попытался отомстить открыто. Он и сам понимал. В их мире открытый бунт — смерть. Тихая измена — шанс.

— И что ты им даёшь? — спросил Феликс.
—Всё, что не ставит под прямой удар Минхо, Чанбина или Чонина, — быстро ответил Хёнджин, и в его глазах вспыхнул странный огонёк. — Я не маньяк. Я не хочу их смерти. Я хочу… хаоса. Хочу, чтобы Донъук почувствовал, как почва уходит из-под ног. Хочу, чтобы он понял, что его железная хватка ослабевает. А Паки… они просто инструмент. Глупые, жадные, но полезные.

— А я? — голос Феликса стал ещё тише. — Я тоже просто инструмент? Удобный случай? Слабость, которую можно использовать?

Хёнджин резко встал. Его стул с грохотом отъехал назад. Он подошёл к Феликсу, встал перед ним на колени, зажав его между своими коленями и столешницей. Его руки легли на бёдра Феликса, сжимая их.

— Нет, — прошипел он, и в его глазах горела такая яростная, неконтролируемая искренность, что в ней нельзя было усомниться. — Ты… ты единственная вещь во всём этом бардаке, которая никогда не входила в расчёты. Ты был ошибкой. Проклятой, прекрасной, роковой ошибкой.

Он потянулся и поцеловал его. Жёстко, почти болезненно, вкладывая в этот поцелуй всё отчаяние и правду. Феликс ответил, его пальцы впились в волосы Хёнджина, притягивая его ближе, как будто боясь, что тот исчезнет.

Когда они оторвались, оба дышали как загнанные звери. Хёнджин прижал лоб к животу Феликса, его плечи слегка тряслись.

— Я давно влюблён в тебя, — выдохнул он слова прямо в ткань худи. Голос был приглушённым, разбитым. — С того самого дня, когда ты пришёл, этот тихий, странный мальчик с глазами цвета зимнего неба и руками, которые умели оживлять любую сломанную технику. Ты смотрел на мир как на сложную схему, которую нужно починить. А я смотрел на тебя и хотел сломать. Чтобы увидеть, что внутри. Чтобы это было только моё.

Он поднял голову, его глаза были влажными. Это было самое шокирующее зрелище — Хёнджин, циник и предатель, с мокрыми ресницами.

— Я шпионил, я врал, я играл в свои игры. Но каждое твоё появление в комнате выбивало меня из колеи. Каждая твоя улыбка, направленная не на меня, резала как нож. И вчера… вчера, когда ты стоял передо мной такой бледный, с кровью на лице, я понял, что готов на всё. На предательство всего, на любую глупость. Лишь бы ты не смотрел на меня как на врага. Лишь бы эти глаза видели во мне хоть что-то ещё, кроме опасности.

«Любовь — это когда твоё самое тщательно охраняемое предательство становится невыносимым, потому что оно отделяет тебя от единственного человека, ради которого стоило бы остаться верным».

Феликс смотрел на него. Он видел трещины. Видел боль. Видел ту самую бездну, которую Хёнджин всегда носил в себе и которую так яро скрывал. И его собственные стены, возведённые из логики, анализа и холодного расчёта, дали трещину. Он положил ладони на щёки Хёнджина, ощущая под пальцами горячую кожу, лёгкую щетину.

— Ты идиот, — прошептал Феликс, и его голос дрогнул. — Самый большой идиот на свете. Теперь у нас обоих есть секрет, который может уничтожить нас.

Хёнджин усмехнулся, по-детски трогательно вытирая лицо рукой.
—Зато теперь он наш общий. Самый опасный и самый ценный актив. — Он снова поцеловал его, теперь уже мягко, с бесконечной нежностью, которой Феликс никогда бы не заподозрил в нём. — И знаешь что? Если придётся выбирать между тобой и всем остальным миром… мир может гореть в аду. Я выбираю тебя. Даже если это значит, что мне придётся стать тем, кого ты ненавидишь.

Феликс не сказал, что не ненавидит. Не сказал, что, кажется, эта опасность, эта ядовитая, тёмная страсть — единственное, что заставляет его чувствовать себя по-настоящему живым. Он просто притянул Хёнджина к себе, позволив тому спрятать лицо у него на шее. Они сидели так на кухне, среди чашек с остывающим кофе, в лучах утреннего солнца, которое освещало их грех, их предательство и их новорождённую, хрупкую, безумную любовь. А за окном город жил своей жизнью, не зная, что двое из его самых опасных обитателей только что заключили союз, который мог либо спасти их, либо погубить с небывалой силой. И время, отпущенное до взрыва, тикало, отсчитывая последние дни до той роковой поездки на виллу, где сойдутся все нити — любви, ненависти и мести.