Долг крови

В спальне Хёнджина пахло сексом, дорогим вином и тишиной. После кульминации, которая случайно стала публичной, они лежали молча, прислушиваясь к стуку собственных сердец, затихающих в унисон. Потом Хёнджин, не говоря ни слова, поднялся, взял за руку Феликса и повёл в ванную.

Она была огромной, с бетонными стенами и душем на всю стену. Хёнджин включил воду, отрегулировал температуру. Пар быстро заполнил пространство. Они вошли под струи вместе. Вода была почти обжигающе горячей, смывая с кожи пот, солёный вкус и остатки больничной дезинфекции.

Хёнджин мылил спину Феликсу своими большими, умелыми руками. Движения были неожиданно нежными, методичными, без намёка на похоть. Он промыл его светлые волосы, тщательно смывая шампунь, его пальцы массировали кожу головы. Феликс стоял, закрыв глаза, подставив лицо потокам воды, позволяя этому происходить. Это была странная, безмолвная забота, более интимная, чем сам секс. Потом они поменялись, и Феликс, взяв гель, вымыл Хёнджину спину, ощущая под ладонями шрамы и напряжённые мышцы.

Завернувшись в огромные, тёмные полотенца, они вернулись в спальню. Хёнджин достал из мини-бара бутылку красного вина, налил два бокала без церемоний. Они сели на диван перед телевизором. Хёнджин включил его, пролистал до стримингового сервиса, выбрал дораму — «Цветок зла». Мрачная, психологическая история о масках и скрытой правде. Идеальный фон.

Они пили вино, смотрели на экран, их босые ноги касались под общим пледом. Никто не говорил о том, что случилось в туалете. Никто не упоминал случайный звонок. Никто не касался темы предательства. Было молчаливое соглашение: этот вечер — аномалия. Оазис в пустыне их реальности. Хёнджин медленно опустил голову на плечо Феликса. Тот замер, потом расслабился, позволив этому случиться. К третьей серии вино и тепло сделали своё дело. Веки Хёнджина отяжелели. Его дыхание стало глубоким и ровным. Феликс осторожно вынул у него из ослабших пальцев бокал, поставил на стол. Сам он не спал. Он смотрел на спящее лицо Хёнджина, на расслабленные, без привычной насмешки губы, и чувствовал, как в груди что-то болезненно сжимается и расправляется. Это было опасно. Невыносимо опасно. И всё же он потянулся, поправил прядь тёмных волос на лбу Хёнджина, и остался сидеть так до утра, слушая его дыхание и диалоги с экрана о любви, что прячется за ненавистью.

---

В подвальном помещении над автомастерской царила атмосфера предвкушения. Ким Дэсок с сигарой в зубах смотрел на календарь. Красный кружок вокруг даты через четыре дня.

— Всё готово? — спросил он, не оборачиваясь.

— Да, босс, — ответил один из его людей, проверяющий обойму. — Дорога к их вилле. Узкий серпантин через лесной массив. Мы перекроем её в самом слепом повороте. Грузовик с песком уже стоит в резерве. Остановим джип, заберём щенка. У них с собой будет только Чонин за рулем и, возможно, Минхо. Банчан и остальные поедут отдельно, раньше, для подготовки.

— Хорошо, — Дэсок выпустил клуб дыма. — Четыре дня. Пусть наслаждаются последними спокойными днями. Пусть целуются, обнимаются. Чем крепче их связь, тем громче будет треск, когда мы её переломим. Следите за ними. Но не приближайтесь. Не спугните.

Его люди переглянулись. В их глазах горел азарт охотников, чувствующих близкую добычу. Ловушка была расставлена. Оставалось только терпение.

---

На следующее утро, после того странного звонка, Минхо и Джисон завтракали в неловковатом, но тёплом молчании. Случайно подслушанная интимность Хёнджина и Феликса создала между ними странное чувство общности, как если бы они вместе подсмотрели за чем-то запретным.

— Гулять пойдём, — заявил Минхо, откладывая планшет. — На свежий воздух. Без машин. Просто пройтись.

Джисон удивился. Выходы «просто пройтись» были редки и всегда сопровождались тщательной подготовкой. Но он лишь кивнул.

Они вышли в парк недалеко от пентхауса, относительно безлюдный в будний день. Минхо был настороже, его взгляд постоянно сканировал округу, но рука, державшая Джисона за пояс, была твёрдой и уверенной. Они шли по промёрзшим дорожкам, дыша морозным воздухом, изо рта шёл пар.

Вчерашняя шутка Джисона о минете висела между ними невысказанной, но ощутимой. Джисон, поддавшись внезапному порыву, остановился, повернулся к Минхо, встав на цыпочки.

— Знаешь, а я не шутил вчера, — прошептал он, его глаза блестели озорством и чем-то более глубоким.

Минхо смотрел на него, и его обычно каменное лицо смягчилось. Он провёл большим пальцем по его нижней губе.

— Знаю, что не шутил, — его голос был тихим. — Но нет. Не сейчас.

Джисон почувствовал лёгкий укол — не обиды, а недоумения.

— Почему? Ты же… ты же тренировался на тех бананах, — он покраснел, произнося это, но не опустил взгляд.

Минхо усмехнулся, но в усмешке не было насмешки. Была какая-то странная, почти грустная нежность.

— Именно поэтому. Потому что тренировался. Потому что хочу, чтобы это было идеально. Когда это случится в первый раз… — он запнулся, ища слова, что для него было редкостью, — я не хочу, чтобы это было просто… актом. Или ответом на чей-то случайный звонок. Я не хочу торопиться. Я хочу быть уверен, что ты будешь готов. Что ты захочешь этого не потому, что должно, а потому, что не сможешь иначе.

Он наклонился и поцеловал его. Медленно, сладко, глубоко. Поцелуй, в котором было обещание и отсрочка одновременно. Его язык ласкал нёбо Джисона, его руки держали его за лицо, большие пальцы проводили по скулам. Это был флирт, но флирт тягучий, как мёд, полный невысказанного желания и какой-то почти болезненной сдержанности.

«Иногда самый страстный отказ — это признание в любви, завёрнутое в бинты страха причинить боль».

Они гуляли ещё долго, разговаривая о пустяках — о музыке, о вкусе зимнего воздуха, о глупых дорамах. Минхо шутил, его смех, низкий и искренний, грел Джисона больше, чем солнце. Он покупал ему горячий каштановый латте в маленькой кофейне, снимая с него варежку, чтобы его пальцы обхватили тёплый стакан. Он поправлял его шарф, его движения были удивительно нежными.

И всё это время, пока они флиртовали и целовались в зимнем парке, пока Минхо отказывался от того, чего, казалось, так жаждал, чтобы сохранить контроль и дать обещание совершенства, где-то в тени подсматривали за ними чужие глаза. Фиксировали маршрут, привычки, моменты, когда Минхо отвлекался на Джисона. Фитиль, ведущий к ящику с порохом, тлел, отсчитывая последние дни, часы, минуты. Любовь, такая хрупкая и новая, готовилась пройти испытание не поцелуями, а сталью и кровью. А Минхо, целуя Джисона в макушку на обратном пути, думал не о бананах и не о технике, а о том, как он сожжёт весь мир дотла, если кто-то посмеет отнять у него это зимнее утро, этот вкус каштанового латте на губах этого парня, эту хрупкую, сумасшедшую, невозможную надежду на что-то, что было больше, чем собственность.