Долг крови

Кафель в больничном туалете был ледяным даже сквозь тонкую подошву ботинок. Феликс стоял, прислонившись к стене кабинки, пытаясь загнать обратно в лёгкие воздух, который, казалось, вырвался наружу вместе со всем, что только что произошло. Его пальцы дрожали, застёгивая пряжку ремня. Губы горели — и от поцелуев, и от того, как грубо его собственный вкус был возвращён ему Хёнджином.

Он наклонился к раковине, хлопнул ладонью по датчику. Холодная вода хлынула струёй. Он умыл лицо, втирая воду в кожу, будто пытаясь смыть не только следы крови, но и это жгучее, унизительное, восхитительное ощущение чужих губ на самом уязвимом месте. Вода стекала по шее, за шиворот, но не могла остудить внутренний пожар. Он поймал собственный взгляд в зеркале. Растрёпанные светлые волосы, широкие глаза, красные губы. Он выглядел опустошённым и… живым. Такого живого он себя не видел давно.

Хёнджин ждал его у выхода, прислонившись к стене. Он курил, и в свете уличного фонаря его профиль казался резким, отстранённым. Но когда он повернул голову, Феликс увидел в его глазах не привычную насмешку, а какую-то сложную, бурлящую смесь. Триумф? Раскаяние? Жажда?

— Ну что, готов? — голос Хёнджина был хриплым от сигареты и недавней активности.

Феликс молча кивнул. Они сели в машину. Тишина в салоне была гулкой, наполненной невысказанными словами и эхом их тяжёлого дыхания из кабинки. Хёнджин завёл двигатель, но не тронулся с места.

— Чай, — вдруг выпалил он, глядя прямо перед собой на темноту улицы. — Пойдём ко мне. Выпьешь чаю. Чтобы… прийти в себя.

Это было так глупо, так прозрачно, что Феликс чуть не рассмеялся — нервным, срывающимся смехом. Чай. После того, что было. После предательства и минета в общественном туалете. Но он снова кивнул.

— Хорошо. Чай.

Квартира Хёнджина была такой же, как и он сам — стильной, холодной на вид, но с проблесками чего-то личного. Большая гостиная в индустриальном стиле, дорогая аудиосистема, чёрный кожаный диван. И беспорядок — разбросанные фотографии, отпечатки пальцев на стекле кофейного столика, пепельницы, полные окурков. Здесь жил не аккуратный солдат клана, а человек со своими демонами.

Хёнджин скинул куртку, прошёл на мини-кухню, включил чайник. Он двигался немного скованно, избегая прямого взгляда.

— Садись. Где хочешь.

Феликс сел на край дивана. Его тело всё ещё помнило каждое прикосновение. Чайник зашумел. Хёнджин разлил воду по двум чёрным керамическим чашкам, бросил внутрь пакетики с травяным чаем — неожиданно заботливая деталь. Принёс, поставил одну перед Феликсом, сел рядом, но не вплотную.

Они пили молча. Горячая жидкость обжигала язык, но не могла растопить лёд неловкости. Хёнджин отхлебнул, поставил чашку, повернулся к Феликсу. Его глаза в полумраке комнаты блестели.

— Так… — начал он, и его голос снова приобрёл ту опасную, бархатистую окраску. — Чай выпили. Теперь о главном.

Он подвинулся ближе. Его колено коснулось колена Феликса.

— Я не наигрался, — тихо сказал Хёнджин. Его взгляд скользнул по губам Феликса, вниз, по шее, скрытой под худи. — Там, в туалете… это было спонтанно. Грязно. Быстро. — Он протянул руку, кончиками пальцев провёл по тыльной стороне ладони Феликса. — А теперь я хочу медленно. Хочу, чтобы ты был в моей постели. Хочу слышать, как ты дышишь, когда я буду делать тебе минет уже без этой ебучей спешки. Хочу, чтобы ты кончил мне в рот, глядя мне в глаза, а не в потолок кабинки.

Каждое слово было как удар током. Феликс чувствовал, как по его коже снова бегут мурашки, как тепло разливается внизу живота. Стыд боролся с желанием, и желание побеждало с разгромным счётом. Он смотрел на Хёнджина — на этого красивого, ядовитого, предательского человека, который вдруг стал самым реальным, самым осязаемым явлением в его жизни.

— Хёнджин… — начал он, но тот перебил.

— Не надо слов, Феликс. Ты хочешь этого. Я вижу. Ты весь дрожишь. — Его рука легла на бедро Феликса, сжимая его через ткань брюк. — Скажи «да». Скажи «да, Хёнджин, я хочу, чтобы ты взял меня на своей кровати и довёл до исступления своим ртом». Или просто кивни.

Феликс кивнул. Медленно, почти невесомо. Этого было достаточно.

Ухмылка тронула губы Хёнджина. Он взял чашку из рук Феликса, поставил на стол. Потом встал, потянул его за руку.

— Тогда пойдём. Мой милый. Моя странная, тихая, читающая грязные книжки загадка.

Он повёл его в спальню. Комната была такой же минималистичной: огромная кровать с чёрным бельём, никаких украшений. Хёнджин остановился у кровати, повернулся к Феликсу. Его пальцы нашли подол худи, медленно потянули его вверх. Феликс поднял руки, позволил снять его. Потом футболку. Хёнджин смотрел на его обнажённый торс, и в его взгляде было не просто вожделение, а какое-то жадное, почти благоговейное любопытство.

— Красивый, — прошептал он, проводя ладонью по его рёбрам, где сердце бешено колотилось. — Я всегда думал, что под всей этой техникой и тишиной скрывается что-то красивое.

Он сам сбросил свою рубашку. Его тело было подтянутым, с чёткими мышцами и парой бледных шрамов — немыми свидетелями их мира. Он притянул Феликса к себе, их кожа соприкоснулась, и оба вздрогнули от контакта. Поцелуй был медленным, глубоким, исследовательским. Не как в туалете. Здесь было время. Здесь была постель.

Хёнджин аккуратно уложил его на спину, его руки скользнули к поясу брюк Феликса. В этот момент он потянулся к своему телефону, который лежал на тумбочке, вероятно, чтобы перевести его в беззвучный режим. Но его пальцы, дрожащие от возбуждения, дрогнули. Вместо кнопки громкости он нажал на быстрый вызов. И не просто на любой. На тот, что был первым в списке. На Минхо.

---

В пентхаусе Минхо и Джисон только что закончили ужин. Тишина между ними была тёплой, привычной. Джисон мыл посуду, а Минхо, сидя на барном стуле, просматривал что-то на планшете. Вдруг телефон Минхо, лежавший рядом, завибрировал и заиграл громкую, навязчивую мелодию — звонок. На экране горело имя: «Хёнджин».

Минхо нахмурился. Хёнджин редко звонил просто так, особенно в такое время.

— Да? — ответил он, поднося телефон к уху.

Но вместо голоса Хёнджина из трубки донёсся другой звук. Сначала неразборчивый шум, шуршание ткани. Потом — низкий, хриплый голос Хёнджина, но не тот, каким он говорил обычно. Это был шёпот, полный тёмной, интимной нежности:

— …Так, вот так, мой милый. Раздвинь для меня шире. Я хочу видеть, как ты весь trembles… Хочу, чтобы ты почувствовал каждый сантиметр моего языка… Да, именно так… Ты такой отзывчивый, Феликс…

Минхо замер. Его глаза широко раскрылись. Он снял телефон с уха, перевёл его в режим громкой связи, прижал палец к губам, глядя на Джисона, который обернулся, почувствовав неладное.

Из динамика послышался тихий, сдавленный стон. Безусловно, голос Феликса. Потом снова Хёнджин, уже более властно:

— Кончай. Кончай мне в рот. Я хочу твой вкус… Весь.

Последовал глубокий, мокрый звук, ещё один протяжный стон, на этот раз громче, с явным relief, а затем тяжёлое, прерывистое дыхание.

В гостиной пентхауса повисла абсолютная, оглушительная тишина. Минхо и Джисон смотрели друг на друга, их лица выражали полнейшее, неподдельное изумление. Минхо первым пришёл в себя. Он медленно, с видом человека, наблюдающего редкое природное явление, положил телефон на стойку. Звонок ещё не прервался — слышалось тяжёлое дыхание, потом слабый, довольный смешок Хёнджина.

Джисон первый нарушил молчание. Его губы дрогнули, а в глазах вспыхнула озорная, шокированная искорка. Он подошёл к Минхо, обнял его за шею и, поднявшись на цыпочки, прошептал ему прямо в ухо, пародируя томный тон Хёнджина, но с собственным, игривым оттенком:

— Ну что, любимый… Может, и мне сделать тебе минет? Чтобы не отставать от… э… творческих порывов наших друзей?

Минхо, наконец, сломался. Он фыркнул, потом рассмеялся — тихим, глухим смехом, в котором было и недоумение, и абсурдность ситуации, и внезапно вспыхнувшее желание, подогретое и услышанным, и словами Джисона. Он обнял его за талию, притянул к себе.

— Ты, малыш, сегодня особенно дерзок, — прошептал он, уже своим, привычно-властным тоном, но с усмешкой в глазах. — Но идея… чертовски хороша. Только давай обойдёмся без посторонней аудитории, а?

Он протянул руку и нажал кнопку отбоя на телефоне, разрывая связь с той сценой, которая разворачивалась в спальне Хёнджина. Абсурдность, интимность и внезапная общность этого момента — подслушанная тайна, сблизившая их ещё больше, — висела в воздухе, смешиваясь с запахом ужина и обещанием своей собственной, приватной ночи. Мир их опасной, извращённой стаи становился всё более сложным, переплетённым тайнами и желаниями, которые вот-вот готовы были вырваться наружу.