Долг крови

Две недели. Четырнадцать дней, которые перевернули внутренний мир Джисона с ног на голову. Золотая клетка оставалась клеткой. Браслет на запястье по-прежнему холодно щёлкал, напоминая о границах. Но внутри этих границ разросся целый мир — странный, извращённый, опасный и порочно тёплый.

Минхо перестал просто приказывать. Он стал ухаживать. Не так, как ухаживают в нормальном мире — с цветами и робкими признаниями. Его ухаживания были актом утверждения власти, окрашенным в цвета одержимости. Он не спрашивал, чего хочет Джисон. Он угадывал — с пугающей точностью — и дарил.

Как-то утром Джисон нашёл на подоконнике своей комнаты старинную записную книжку в кожаном переплёте, ручной работы, и набор перьевых ручек. Ни слова. Просто подарок для того, кто пишет стихи. В другой раз после тихого ужина Минхо молча положил перед ним маленькую коробочку. Внутри лежали серьги-гвоздики из белого золота, простые и безупречные. «Чтобы не забывал, чей ты», — было единственным пояснением. И Джисон, к собственному ужасу, начал их носить. Они жгли мочки ушей, как клеймо, но он носил.

Флирт их был битвой на поражение. Минхо мог прижать его к стене на кухне, пока тот мыл чашку, и, вылизывая каплю мёда с его нижней губы, прошептать что-то настолько откровенно грязное, что у Джисона подкашивались ноги. Джисон научился отвечать — тихим вызовом в глазах, случайным (но намеренным) прикосновением, когда проходил мимо. Он писал новые стихи и оставлял тетрадь открытой на видном месте, зная, что Минхо прочтёт. Это была их игра. Их территория, где жертва и хищник, пленник и тюремщик танцевали танец, правила которого постоянно менялись.

И пока они погружались в этот омут, за их спинами работали два молчаливых ангела-хранителя. Феликс и Чонин сдержали слово. Они не просто выполняли обязанности — они фанатично опекали Джисона, не афишируя этого. Чонин незаметно усложнил и без того строгий режим проверки всех продуктов, поступающих в пентхаус. Феликс создал в системе безопасности виртуальный «кокон» вокруг Джисона: анализировал каждый сигнал с его браслета, моделировал потенциальные угрозы, подменял реальные маршруты их редких выездов ложными в базах данных, к которым мог быть доступ у «кротов».

Они видели, как меняется Минхо. Как его ледяная маска даёт трещины, обнажая усталость, нежность и ярость, всегда направленную вовне, но никогда — на Джисона. Они видели, как Джисон из забитого, плачущего узника превращается в кого-то другого — всё ещё напуганного, но и принявшего свои обстоятельства. И наблюдая за этим, они молча соглашались: эта связь была безумием, но это было единственное живое, настоящее безумие в их мёртвом, расчётливом мире.

«Иногда самый надёжный щит — это не сталь, а знание, что в твоём безумии есть свидетели, которые решили его охранять, вместо того чтобы задушить».

Однажды вечером в пентхаусе появилась Соён — та самая любовница отца Донъука, что уводила его в «деловые» встречи в отель. Она пришла с отцом, который хотел обсудить с Минхо срочные вопросы по поводу предстоящего дела в порту. Женщина была ослепительно красива, холодна как мрамор и смертельно скучала. Пока мужчины говорили в кабинете, она разгуливала по гостиной, томно потягивая вино, и её взгляд, томный и оценивающий, постоянно возвращался к Джисону, который пытался раствориться в кресле с книгой.

Когда Минхо с отцом вышли в коридор, чтобы посмотреть какие-то документы в сейфе, Соён подошла к Джисону. Она пахла дорогими духами и властью.

— А ты и правда милый, — прошепела она, присаживаясь на подлокотник его кресла. Её пальцы с длинными, острыми ногтями коснулись его волос. — Такая невинная игрушка для такого… серьёзного мальчика. Тебе не скучно в этой золотой конуре? Старик Донъук мог бы найти тебе более интересное применение.

Джисон отшатнулся, но она лишь усмехнулась и наклонилась ближе. Её губы, липкие от помады, почти коснулись его щеки.

— Дай-ка я посмотрю, что в тебе такого особенного…

В этот момент из коридора вышел Минхо. Он замер на пороге, и его лицо исказилось такой немой, бешеной яростью, что воздух в комнате стал ледяным. Он не кричал. Он просто молниеносно преодолел расстояние, схватил Соён за руку выше локтя и отшвырнул её от Джисона так, что она с визгом отлетела к дивану.

— Руки прочь, — его голос был низким, звериным рычанием. — От того, что моё.

Соён, потирая руку, вскочила, её красивое лицо перекосила злоба.

— Твоё? Ох, малыш Минхо ревнует? Твой папочка разрешил тебе иметь собственные игрушки? Я просто хотела поиграть…

Щелчок ладони Минхо по её щеке прозвучал, как выстрел. Удар был не сокрушающим, но унизительно-чётким. Соён ахнула, схватившись за лицо, на котором проступили красные отпечатки пальцев.

— Вон, — прошипел Минхо. — Пока я не решил, что твоё лицо портит мой пол.

Женщина, бросив на него взгляд, полный ненависти, схватила сумочку и выбежала. В дверях кабинета стоял Ли Донъук. Он наблюдал за сценой с невозмутимым лицом, попивая кофе из маленькой чашки.

— Драматично, сынок, — произнёс он, делая глоток. — И дорого. Соён была мне полезна в переговорах с якудза. Теперь придётся искать новый… инструмент.

— Она прикоснулась к моему, — Минхо не отводил взгляда от отца, его тело всё ещё было напряжено, как тетива лука.

— «Моё», — передразнил его Донъук, медленно приближаясь. Его взгляд скользнул к перепуганному Джисону, а затем вернулся к сыну. — Ты слишком эмоционален. Слишком много вкладываешь в вещь. Вещи ломаются. Их крадут. Или… — он резким движением выхватил из-за пояса небольшой, но грозный пистолет и направил его на Джисона, — их выбрасывают, когда они становятся обузой.

Сердце Джисона остановилось. Он видел чёрное дуло, видел спокойные глаза Донъука. Это был не театр. Этот человек мог нажать на курток здесь и сейчас.

Но Минхо двинулся быстрее. Он не бросился на отца. Он просто шагнул вперёд и встал между дулом и Джисоном, грудью к стволу.

— Стреляй, — тихо сказал он. Голос его был абсолютно спокоен. — Но знай: пуля, которая убьёт его, пройдёт сначала через меня. И твой наследник, твоя кровь, твоё продолжение умрёт здесь из-за какой-то «вещи». Подумай, отец. Оно того стоит?

Наступила тишина, которую можно было резать. Донъук смотрел в глаза сына. Он искал там колебание, блеф, слабость. Но видел только сталь. Ту самую сталь, которую он годами вбивал в него. Сталь, которая теперь была направлена против него.

Неожиданно Донъук усмехнулся. Он медленно опустил пистолет, убрал его обратно.

— Хорошо, — кивнул он, и в его голосе прозвучало… одобрение? — Очень хорошо. Ты защищаешь свою собственность. Как и должно быть. Без колебаний. Без сомнений. — Он похлопал Минхо по плечу. — Я просто проверял, сынок. Проверял, не размяк ли ты совсем. Рад, что ошибся. Игрушка остаётся с тобой. Пока не надоест.

С этими словами он повернулся и направился к лифту, допивая кофе, будто только что обсуждал погоду. Лифт прибыл, и когда двери открылись, изнутри вышла другая женщина — молодая, в дорогом деловом костюме, с портфелем. Она почтительно кивнула Донъуку.

— Господин Ли, бумаги по слиянию готовы. Жду вас в машине.

Донъук кивнул, бросив последний взгляд на сына и Джисона.

— Видишь, сынок? Умный мужчина всегда имеет запасной вариант. И в делах, и в развлечениях. Не зацикливайся на одном. Это вредно для бизнеса.

Он ушёл. Лифт закрылся. В гостиной стояли Минхо и Джисон. Минхо дышал тяжело, его плечи вздымались. Он медленно развернулся, и Джисон увидел в его глазах бурю — ярость, страх, облегчение. Минхо потянул его к себе, вжал в объятия так сильно, что тот хрустнул, и уткнулся лицом в его шею.

— Никогда… никогда больше не подходи так близко к опасности, — прошептал он, и его голос дрожал. — Я не знаю, что сделаю, если…

Он не договорил. Но Джисон понял. В тот момент, когда ствол был направлен на него, Джисон почувствовал не страх за себя, а леденящий ужас при мысли, что Минхо бросится под пулю. И это было страшнее всего.

---

Тем временем информация, как ядовитая сыворотка, сочилась по каналам. Ким Дэсок получил от своего «крота» новые данные. Фотографии с длиннофокусного объектива: Минхо и Джисон на балконе, Минхо прижимает его к стеклу, его рука на шее Джисона — не для удушения, а как жест владения и нежности. Аудиозапись, перехваченная со случайного прослушивающего устройства недалеко от пентхауса: обрывки разговора, смех Джисона — тихий, настоящий.

— Он влюбился, — констатировал Дэсок, разглядывая снимки. Золотой зуб блеснул в свете настольной лампы. — Ли Минхо, холодный ублюдок, наследник империи Ли… по уши в дерьме из-за какого-то подобрашка с улицы. Это даже лучше, чем мы думали.

Он повернулся к своим людям. Их лица были оживлёнными, жадными.

— Их связь — не слабость. Это ахиллесова пята. Мы не просто похищаем щенка. Мы вырываем у Минхо сердце. И когда он будет обезумевшим, окровавленным зверем, мы нанесём удар по всему, что у него осталось. Готовьте всё. Мы берём его на следующей неделе. Во время их поездки на загородную виллу. Там меньше охраны, больше уединения. — Он ткнул пальцем в карту. — Здесь, на этом повороте у леса. Берем быстро, чисто. Живым. Мёртвый щенок вызовет гнев, но живой, кричащий… вызовет панику. А паника — наш лучший друг.

План был приведён в действие. Стальные ловушки, прикрытые листьями и грязью, ждали своего часа. Любовь, которая расцвела в аду, стала не просто чувством. Она стала мишенью, на которую уже навели перекрестие прицелов. И чем сильнее становилась эта связь, тем вернее она вела обоих к краю пропасти, где их уже ждали с раскрытыми объятиями и зажатыми в кулаках ножами.