Долг крови

Банчан не просто работал — он существовал в состоянии постоянной, холодной концентрации. Складской ангар на окраине Инчхона гудел, как улей, но вместо пчёл здесь двигались люди с каменными лицами. Ящики с маркировкой на языке, который знали только свои, переносились, вскрывались, проверялись.

Он стоял у импровизированного стола из двух поддонов, на котором лежали разобранные пистолеты, пачки денег в плёнке и три паспорта с разными именами, но с одной фотографией. Его пальцы, в чёрных перчатках без пальцев, перебирали патроны, загоняя их в обоймы с лёгким, методичным щелчком. Каждый щелчок был как удар метронома, отсчитывающего время до следующей неизбежной стычки.

Чанбин вошёл внутрь, сбросив с плеч сумку с оружейным маслом и тряпками. На его майке темнели пятна пота, а на руках — свежие ссадины от тренировок. Он подошёл к столу, взял один из собранных пистолетов, проверил затвор, прицелился в пустоту.

— Тише, — не глядя, сказал Банчан. — Здесь не тир.

— Знаю, хён, — проворчал Чанбин, но опустил оружие. — Просто смотрю, как работают братья. Всё для дела в порту послезавтра?

Банчан кивнул, наконец подняв на него взгляд. Его глаза были усталыми, но пронзительными.

— Всё. И ты должен быть готов. Люди Дэсока будут там. Они знают, что мы перенаправляем груз. Будет жарко.

— Мне всегда жарко, — усмехнулся Чанбин, но в улыбке не было веселья. — А что с нашим… новым украшением? — он намеренно использовал нейтральное слово, но понимающий взгляд скользнул к Банчану.

Банчан замер на секунду. Методичный щелчок патрона в обойму прозвучал чуть громче.

— Минхо лично занимается им. Это его ответственность. Наша задача — обеспечить периметр и следить, чтобы эта… привязанность не стала уязвимостью для всего клана.

— Привязанность? — Чанбин фыркнул, отставив пистолет. — Я видел, как Минхо смотрит на него. Это не привязанность. Это опиум. Он теряет голову, хён. А когда ты теряешь голову в нашем деле, теряешь всё: дела, людей, жизнь.

Банчан закрыл глаза, сжав переносицу большим и указательным пальцами. Он знал это. Чувствовал это в воздухе вокруг Минхо — эту опасную мягкость, это отвлечение.

— Минхо всё ещё наш наследник. И он силён, — произнёс Банчан, но это прозвучало скорее как напоминание самому себе. — Мы должны обеспечить ему тыл. И… убедиться, что объект его внимания не станет рычагом против нас. Если потребуется, мы возьмём ситуацию под контроль.

— Под контроль? — Чанбин поднял бровь. — Ты имеешь в виду — убрать щенка, если станет слишком опасно?

Банчан не ответил. Он просто снова взял в руки очередную обойму. Его молчание было красноречивее любых слов.

— Отец Донъук тоже это видит, — тихо добавил Чанбин. — Он не любит слабостей. Особенно в своём сыне.

— Отец Донъук видит всё, — отрезал Банчан. — И у него свои планы. Наша задача — выполнять приказы и держать строй. Всё остальное — не наше дело. Понял?

Чанбин кивнул, но в его глазах читалось неповиновение. Он предан Минхо, но ещё больше он предан выживанию клана. И если придётся выбирать… Он сглотнул и отвернулся, принимаясь чистить другой пистолет, с силой вдавливая шомпол в ствол. Щётки скрежетали по нарезам — звук, похожий на скрежет зубов.

«Верность в нашем мире измеряется не в поцелуях, а в том, сколько раз ты готов нажать на курок, закрывая спину тому, кто уже смотрит не в ту сторону».

---

В это время Феликс и Чонин сидели на крыше соседнего с пентхаусом здания — на наблюдательном пункте, который использовали для ротации. Ночь была холодной, и они кутались в тёмные пуховики. Между ними стоял термос с кофе, но его почти не касались. Воздух был пропитан не столько холодом, сколько напряжением после увиденного.

Феликс смотрел в бинокль на освещённые окна пентхауса, хотя за плотными шторами не было видно ровным счётом ничего. Он медленно жевал жвачку, его лицо было бесстрастным.

— Так, давай по порядку, — начал Чонин, ломая молчание. Он сжимал в руках компактный монитор с данными с камер. — Мы видели, как Минхо-хён целует парня. Нашего официально зарегистрированного «долгового обеспечения». Слышали про стихи про волков и белок. И… тренировочные бананы. — Он произнёс последнее с таким непередаваемым отчаянием, что Феликс едва сдержал улыбку.

— Мы это видели, — сухо подтвердил Феликс.

— И что, по-твоему, нам теперь делать с этой информацией? — Чонин повернулся к нему. — Я имею в виду, это же… Это бомба. Если Банчан или, не дай бог, Отец узнают, насколько это… глубоко.

— Они уже знают, — Феликс наконец оторвался от бинокля. — Не в деталях, но знают. Отец почувствовал это с первой встречи. Банчан видит это по изменениям в поведении Минхо. Мы просто стали свидетелями… конкретики.

— И эта «конкретика» нас ставит в ужасное положение! — Чонин понизил голос до страстного шёпота. — Мы обязаны доложить Банчану о любых потенциальных угрозах безопасности. А эта… связь — угроза номер один! Минхо отвлечён. Его суждения затуманены. Он оставил дверь незапертой, Чхонбин! Мы вошли просто потому, что датчик на лестнице сработал, а он даже не услышал!

Феликс вздохнул, выпуская пар в холодный воздух.

— Ты прав. Это угроза. Но доложить — значит подписать Джисону смертный приговор. Или, в лучшем случае, стать причиной его «исчезновения». А Минхо… — Феликс замолчал, подбирая слова. — Минхо этого не переживёт. Не в том смысле, что сломается. В том смысле, что устроит ад на земле. Начнёт войну внутри клана. И мы окажемся посередине.

— Так что ты предлагаешь? Молчать? — Чонин смотрел на него с вызовом. — И ждать, пока какой-нибудь Дэсок использует этого мальчика как долото, чтобы расколоть нас изнутри? Ты же сам слышал разговоры. Утечки уже есть. Кто-то уже шепчет на сторону про «слабость наследника».

Феликс снова поднял бинокль, но не к окнам Минхо, а сканируя тёмные переулки внизу. Его аналитический ум складывал пазл: повышенная активность враждебных группировок, странные патрули машин возле их объектов, слухи о готовящемся ударе.

— Молчать — не вариант, — тихо сказал он. — Но и предавать Минхо — тоже. Есть третий путь.

Чонин насторожился.

— Какой?

— Мы берём ситуацию в свои руки. Неофициально. — Феликс повернулся к нему, и в его светлых глазах горел холодный, расчётливый огонь. — Мы обеспечиваем безопасность Джисону сами. Сверх меры. Вдвое больше проверок, тщательнее анализируем все его потенциальные выходы, создаём ложные маршруты. Мы делаем его неприкасаемым не потому, что это приказ, а потому, что это единственный способ защитить Минхо. Если мальчик в безопасности, его нельзя использовать как рычаг. А Минхо… ему нужно это. Ему нужно, чтобы кто-то прикрыл его слабость, пока он не справится с ней сам или не поймёт, как с этим жить.

Чонин долго смотрел на него, переваривая слова. Он был телохранителем, его работа — защищать, а не ввязываться в дворцовые интриги.

— Это очень рискованно, Феликс. Если Банчан поймает нас на том, что мы действуем в обход…

— Он не поймает. Потому что мы будем делать свою работу безупречно. Лучше, чем когда-либо. Просто… с дополнительной мотивацией. — Феликс потянулся за термосом, налил кофе в крышку. — Ты видел его стихи в той тетради? Настоящие. Болезненные. Он не притворяется. Он и правда любит Минхо. И, кажется, Минхо… отвечает ему. После всего, что было. Это либо величайшая глупость, либо… единственная настоящая вещь в этой нашей прогнившей жизни.

Чонин вздохнул, откинувшись назад и глядя на звёзды, которых почти не было видно из-за городской засветки.

— Чёрт побери, — выругался он с чувством. — Ладно. По рукам. Мы становимся ангелами-хранителями для этой… белки в волчьей стае. Но если я хоть раз заподозрю, что мальчик ведёт двойную игру или представляет непосредственную опасность для Минхо…

— Тогда мы действуем по протоколу, — холодно закончил за него Феликс. — Но не раньше.

Они ударили по крышкам термоса, заключая молчаливый договор. Внизу, в тёплом свете пентхауса, двое мужчин разбирались в своих чувствах, не подозревая, что над ними уже сомкнулся невидимый щит, сотканный из прагматизма, страха и странной, искажённой верности. А в нескольких километрах от них, в гараже, гружённом оружием, люди Ким Дэсока в последний раз проверяли схему нападения. Завтрашний день должен был всё расставить по местам. Но теперь, помимо Банчана и Минхо, у Джисона появились две пары глаз, зорко следящих из тени. И это, возможно, было единственным, что могло спасти его от лезвия, уже занесённого над его хрупкой, запутанной жизнью.