𝙳𝙸𝚂𝙽𝙴𝚈 𝚃𝚆𝙸𝚂𝚃𝙴𝙳-𝚆𝙾𝙽𝙳𝙴𝚁𝙻𝙰𝙽𝙳× Male

Статус: пара.

     Т/И и И/П были застигнуты в момент близости родственниками И/П

(Вся последующая информация будет представлена ниже данной реакции.)

Хартслабьюл.
Риддл Роузхартс.

—М-матушка?! Я… я не… то есть… мы просто… Это совсем не то, что Вы думаете! Т/И помогал мне с формой, тут просто запутался воротник, и…
*Роузхартс восседал за своим рабочим столом, расположенным под идеально выверенным прямым углом, и неторопливо перелистывал страницы увесистого фолианта, посвященного теории магии огня. В гостиной Хартслабьюл царило безмолвие, предписанное уставом, нарушаемое лишь приглушенным шелестом бумаги да размеренным тиканьем напольных часов. Сие было его стихией. Порядок. Предсказуемость. Умиротворение.
Впрочем, в последнее время само это умиротворение обрело иной оттенок. После того кошмара с Оверблотом, когда его собственные, столь тщательно подавляемые эмоции едва не стерли с лица земли всё, во что он верил, многое переменилось. Правила остались незыблемы, но хватка, с которой он цеплялся за них, чуть ослабла. Он стал… снисходительнее. По крайней мере, ему так казалось. Трей с Че'ней облегченно выдохнули, а прочие студенты перестали шарахаться от него при встрече.
Однако существовали вещи, с которыми даже новый, «перевоспитавшийся» Риддл не ведал, как совладать. И главной среди них были отношения. Не дружеские — с Треем и Че'ней всё было давно отлажено до совершенства. А… романтические. С юношей.
Прежде он никогда не относился к этому всерьез. Его мать, Миссис Роузхартс, с педантичностью искусного хирурга выстроила для него четкий жизненный маршрут: безупречная учеба, безукоризненная репутация, престижный союз с дочерью какого-нибудь уважаемого магического рода. Риддл был идеальным сыном, идеальным проектом, идеальным женихом в ее глазах. Сама мысль о том, чтобы привести в дом юношу, просто не укладывалась в ее картину мироздания. А значит, не укладывалась и в его подсознание. По крайней мере, так было до недавнего времени.
Т/И появился в его жизни внезапно, подобно свежему ветру, ворвавшемуся в наглухо запертую комнату. Уравновешенный, невозмутимый, он не лез в душу, но неизменно оказывался рядом. Самое удивительное — он не страшился Риддла. Он мог мягко, но твердо осадить его, когда тот начинал излишне увлекаться игрой по правилам, и делал это с такой теплотой, что Риддл… не гневался. Он ощущал нечто иное. Нечто, для чего в своде правил не было названия.
Риддл, привыкший к гиперопеке и тотальному контролю матери, подсознательно ждал подвоха. Когда Т/И впервые попросил его убрать разбросанные по комнате книги (Риддл готовился к семинару и в спешке нарушил собственный же порядок), сердце неприятно кольнуло. Сейчас начнется. «Ты должен быть аккуратнее», «Почему ты не следишь за вещами?» — эти фразы, произнесенные ледяным тоном матери, до сих пор звенели в ушах. Но Т/И лишь улыбнулся, кивнул на стопку фолиантов и сказал: «Ридд, убери, пожалуйста, а то я споткнусь ночью. И иди уже отдыхать». Без давления. Без осуждения. Просто забота.
Это сбивало с толку. И пугало. Ибо это было слишком прекрасно, чтобы быть правдой.
Сегодня вечером Т/И заглянул к нему, как делал это часто. Риддл отвлекся от книги, ощущая, как на душе разливается тепло от его присутствия. Т/И, по обыкновению, не суетился, просто опустился в кресло у камина, взял с полки другой том и погрузился в чтение. Тишина стояла уютная, а не гнетущая.
— Слушай, Риддл… — голос Т/И нарушил покой, но не раздражающе, а мягко, словно он проверял, уместно ли сейчас заговорить.
Риддл поднял взгляд, откладывая закладку. В груди кольнуло знакомое, но всё еще острое чувство — смесь нежности и страха. Нежность — оттого, что этот человек здесь, с ним. Страх — что сейчас последует просьба, которая запустит старый, выученный с детства сценарий. «Сделай то, не делай этого, будь лучше». Он сжал пальцы в кулак под столом, готовясь к удару.
— М-м? — отозвался он максимально ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Т/И посмотрел на него своими спокойными очами, в которых не было и тени требовательности, только легкое, почти детское любопытство.
— А мы можем на каникулах съездить в Королевство Роз?
Риддл моргнул. Этого он не ожидал.
— В… Королевство Роз? — переспросил он, словно проверяя, верно ли расслышал.
— Да, — Т/И кивнул, его взгляд на секунду стал мечтательным. — Я никогда не бывал за пределами колледжа и этого острова. Совсем. Попаданцы, знаешь ли, не получают туристических путевок в волшебный мир. — Он усмехнулся собственной шутке, но тут же вновь посерьезнел. — А ты родом оттуда. Мне было бы любопытно взглянуть на твой дом. Ну, не на сам дом, если ты не захочешь туда идти, а вообще... город, природу. Места, где ты рос.
Риддл смотрел на него и чувствовал, как внутри разжимается стальная пружина, о существовании которой он даже не подозревал. Т/И не требовал от него что-то сделать. Т/И просил разделить с ним часть себя. Это была не команда, не необходимость отчитываться. Это было приглашение.
Королевство Роз. Дом. Место, где каждый уголок пропитан присутствием матери, ее правилами, ее ожиданиями. Место, куда он сам возвращался с тяжестью на душе. Но сейчас, глядя в глаза Т/И, он вдруг представил это место иначе. Узкие улочки, по которым он, маленький, ходил в школу. Старый книжный магазин на углу, где он прятался от уроков верховой езды. Розовый сад в центре города, куда ему запрещали ходить с другими детьми.
— Ты хочешь увидеть… где я жил? — голос Риддла прозвучал тихо, почти растерянно. За этим вопросом скрывалось столько всего: «Ты хочешь узнать меня настоящего? Тебя интересует мое прошлое, даже тоскливое? Ты не пытаешься меня переделать?»
— Если ты не против, — мягко добавил Т/И, словно уловив его колебания. — Можем просто прогуляться по городу. Я слышал, там пекут восхитительные пирожные с розовой водой. А если тебе будет неуютно, мы вернемся в колледж и придумаем что-то другое.
«Если ты не против». «Если тебе будет неуютно». Сколько раз мать произносила с ним такие слова? Ни разу. Для нее существовало лишь «так надо» и «так правильно». А для Т/И — «так будет хорошо для нас обоих».
Риддл ощутил, как к горлу подступает странный комок. Это было не раздражение и не злость. Это было облегчение. Огромное, всепоглощающее облегчение от того, что его возлюбленный — не мать. Что он видит в нем личность, а не проект. Что его «нет» будет услышано, а его чувства — приняты во внимание.
Он медленно поднялся из-за стола, обошел его и приблизился к креслу, где сидел Т/И. Тот вопросительно приподнял брови, откладывая свою книгу. Риддл, всё еще непривычный к столь спонтанным проявлениям чувств, но уже не способный их сдерживать, протянул руку и осторожно коснулся пальцами щеки Т/И. Тот не отпрянул, не спросил, в чем дело. Просто прикрыл веки на секунду, чуть заметно улыбнувшись.
— Благодарю тебя, — прошептал Риддл, сам удивляясь собственной искренности. — За то, что спросил. Не приказал.
Т/И мягко накрыл его ладонь своей.
— Я никогда не стану тебе приказывать, Ридд. И никогда не буду тем, кто загоняет тебя в рамки. Ты и так в них прожил всю жизнь. Я хочу, чтобы рядом со мной ты мог их иногда… приоткрывать.
Риддл кивнул, чувствуя, как от этих простых слов тают последние льдинки страха в груди. Королевство Роз. Его дом. Прежде эта мысль вызывала лишь напряжение. А сейчас, когда он представил, что покажет Т/И те самые пирожные с розовой водой, книжную лавку и, быть может, даже тот розовый куст у ограды, за которым он тайком ухаживал в детстве, ему вдруг захотелось туда. Не к матери. Не под ее контроль. А просто — поделиться. Terra incognita, которую он открывал в самом себе, с каждым днем становилась всё обширнее и удивительнее.
— Да, — произнес он тверже, озарившись той редкой, подлинной улыбкой, которую Т/И называл «солнцем после грозы». — Давай отправимся. Я покажу тебе Королевство Роз. Настоящее.
Поезд мягко покачивался на стыках рельсов, унося их всё дальше от привычных стен Колледжа Ночного Ворона. Риддл сидел у окна, и его отражение в стекле то возникало, то исчезало в такт проносящимся мимо пейзажам. Т/И расположился напротив, наблюдая за ним. В купе первого класса было тихо и просторно — Риддл, верный своим привычкам, заранее позаботился о комфорте.
— Мы уже въезжаем в предгорья, — Риддл указал на проплывающие за окном холмы, покрытые аккуратными рядами каких-то кустарников. — Отсюда до границы Королевства Роз около часа.
— Расскажи мне о нем, — попросил Т/И, откидываясь на спинку сиденья. — Я почти ничего не знаю о вашем мире. Только то, что успел увидеть в колледже.
Риддл задумался, собираясь с мыслями. Говорить о доме всегда было… непросто. Но сейчас, глядя в спокойные глаза Т/И, ему хотелось попробовать.
— Королевство Роз… оно особенное, — начал он неторопливо. — Название — не метафора. В воздухе действительно постоянно ощущается тонкий аромат цветов. У жителей есть такая особенность — от нас пахнет розами. С детства. Это из-за магии, которая пропитывает землю. — Риддл слегка смутился, но продолжил: — У нас говорят, что по запаху можно отличить уроженца Королевства за милю.
Т/И с интересом придвинулся ближе и осторожно, словно испрашивая дозволения, коснулся запястья Риддла, чуть склонив голову. Тот замер, но не отстранился. Т/И вдохнул едва уловимый аромат — нежный, чуть сладковатый, с ноткой терпкости.
— Правда… — улыбнулся он. — Ты пахнешь розами. Я думал, это просто мыло или масло для волос.
— Нет, — Риддл покачал головой, ощущая, как от этого простого жеста разливается тепло внутри. — Это просто… я.
Тишина между ними наполнилась чем-то новым. Наконец Т/И убрал руку, но не отстранился, продолжая сидеть близко.
— Столица называется Квинсленд, — продолжил Риддл, голосом, чуть охрипшим от волнения. — Она находится в глубине материка. Ее окружают широкие каналы — искусственные, магические. Но к морю она не выходит. Архитектура очень древняя, много мрамора, розового камня. Мосты, арки…
— В моем мире есть такой город, — оживился Т/И. — Венеция. Но она, напротив, стоит на воде, прямо в море, на ста с лишним островах. У нас там вообще нет дорог — только каналы. Люди передвигаются на лодках, как у вас на машинах.
Риддл удивленно приподнял брови. Сравнение с его миром всегда казалось ему чем-то далеким, а теперь вдруг обрело плоть.
— Там, наверное, очень красиво, — задумчиво произнес он. — Хотя… вода повсюду. Не слишком ли сыро?
Т/И рассмеялся — тихо, но искренне.
— Привыкнуть можно. — Он помолчал и добавил: — Знаешь, у нас тоже есть свои традиции. Например, фейерверки в Новый год. Ровно в полночь.
— У нас тоже, — кивнул Риддл, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на детское воспоминание. — По всему королевству одновременно. Когда я был маленьким, мать разрешала мне смотреть на них из сада. Строго пять минут, по часам. — Он усмехнулся, но в усмешке не было горечи, только констатация факта. — А затем — спать.
Т/И промолчал, но его взгляд сказал всё: «Мне жаль, что это было так». Риддл оценил эту молчаливую поддержку.
— А еще у нас пекут «сказочный пирог», — продолжил он, желая уйти от грустных воспоминаний. — Когда рождается дитя, семья печет его и раздает всем знакомым. Чем больше людей отведают пирога, тем счастливее будет судьба младенца.
— Сладкая традиция, — улыбнулся Т/И. — У нас тоже есть нечто похожее, но обычно просто собирают родственников за одним столом. И никаких пирогов на всех знакомых не хватит — знакомых слишком много.
— А медицинские лицензии у вас выдают с какого возраста? — вдруг спросил Риддл. — Моя мать… она получила свою в двадцать четыре. Это минимальный возраст в Квинсленде. Она так гордилась, что сделала это ровно в срок.
Т/И хмыкнул.
— У нас проще. Нужно быть совершеннолетним, то есть старше восемнадцати. Иметь диплом, сертификат, стаж работы — три года или пять, в зависимости от того, кем хочешь стать. Но жесткой привязки к возрасту нет. Если ты гений — можешь открыть свою клинику и в двадцать два, если есть образование и опыт.
Риддл задумался. Еще один контраст. В его мире всё было регламентировано, расписано до мелочей. А в мире Т/И — свобода выбора, подкрепленная ответственностью.
— У нас в школах тоже строго, — добавил он. — Перепрыгнуть через класс почти невозможно. Даже если ты вундеркинд — сиди и учись со сверстниками. Мать считала это правильным. Говорила, что дисциплина важнее таланта.
— А таланту всё равно, в каком классе сидеть, — мягко возразил Т/И. — Он или есть, или его нет. И если есть — его не запретишь.
Риддл посмотрел на него долгим взглядом. Как легко Т/И говорит о том, что для него самого было камнем преткновения долгие годы. И как спокойно это принимает.
— Мне нравится, как ты смотришь на мир, — тихо сказал Риддл. — В нем больше… воздуха.
Т/И улыбнулся, протягивая руку и сжимая его пальцы.
— А мне нравится, что ты готов показывать мне свой. Даже тот, который был для тебя трудным.
Поезд мягко затормозил, и за окном поплыли первые розовые крыши Квинсленда. Город встречал их тихим сиянием заката, ароматом цветов и спокойной гладью каналов, в которой отражались древние арки и мосты.
— Приехали, — выдохнул Риддл, ощущая, как рука Т/И по-прежнему сжимает его ладонь. И впервые за долгое время возвращение домой не вызывало у него желания бежать прочь.
Вот Риддл и Т/И остановились в небольшом частном отеле в тихом районе столицы, вдали от шумных центральных улиц, но в пяти минутах ходьбы от главных каналов.
Риддл показал: старейший рынок столицы, раскинувшийся на площади у одного из широких каналов. Здесь в открытых лавках продают всё, что связано с розами: варенье, чай, духи, мыло, крошечные пирожные, украшенные засахаренными лепестками. Каналы и Мост Вздохов (по-местному — Мост Утренней Росы). Т/И сразу подметил сходство с Венецией, но здесь каналы были шире и спокойнее, без морской соли, с прозрачной пресной водой, в которой плавали розовые лепестки. Они прокатились на маленькой гондоле (управляемой магией, а не веслами), и Риддл поведал, что аристократы прежде устраивали на каналах музыкальные вечера. Они прошли мимо элитной школы, где учился Риддл. Массивное здание из розового мрамора с коваными воротами. Риддл остановился на минуту, глядя на окна своего бывшего класса, и сухо заметил: «Здесь я впервые осознал, что правила могут быть... душными». Т/И не стал его торопить, просто стоял рядом, и этого было довольно.
Но даже в таких местах они держались за руки... и так шли вместе... беседуя...
Они возвращались с каналов. Солнце клонилось к закату, окрашивая розовые кровли Квинсленда в теплые медовые тона. Риддл чувствовал себя… спокойно. Впервые за долгое время. Рядом шел Т/И, их пальцы были переплетены, и это казалось столь естественным, что Риддл почти позабыл, где они находятся.
Почти.
Они завернули за угол, направляясь к книжной лавке, чтобы забрать заказанный для Трея фолиант по ботанической магии, и замерли.
Прямо перед ними, выходя из экипажа, стояла она.
Миссис Роузхартс.
Высокая, безупречная, с идеально уложенными рыжими волосами и серебристыми очами, что взирали на мир с холодным превосходством. На ней было строгое темно-бордовое платье, и даже на расстоянии трех метров от нее пахло розами — но не нежным ароматом живых цветов, а концентрированным, почти удушающим парфюмом.
Ее взгляд упал на сына. Потом — на их сцепленные руки.
И мир вокруг словно замер.
— Риддл, — голос миссис Роузхартс прозвучал ровно, но в этом ровном тоне читалось всё: от неодобрения до ледяного гнева. — Объяснись.
Риддл побледнел. Его пальцы дрогнули, инстинктивно сжимаясь вокруг руки Т/И, словно в поисках спасения. В голове пронеслась тысяча мыслей: мать, правила, приличия, «что скажут люди», «это неприемлемо». Он открыл рот, но звук не шел. Горло сдавило спазмом, знакомым с детства — тем самым, когда мать смотрела вот так, и ты должен был оправдываться, прогибаться, становиться удобным.
Но прежде чем он успел выдавить хоть слово, вперед шагнул Т/И.
Он не выпустил руку Риддла. Напротив — чуть сжал ее, передавая тепло и уверенность. А затем на его лице возникла идеальная, безупречно вежливая улыбка, от которой почему-то захотелось поежиться даже розам в ближайших кустах.
— Миссис Роузхартс, полагаю? — голос Т/И звучал мягко, литературно, с той неуловимой интонацией воспитанного человека, который ровно настолько учтив, насколько этого требуют приличия, и ни каплей больше. — Какая неожиданная и, осмелюсь заметить, судьбоносная встреча. Однако позвольте выразить легкое недоумение: в моем мире, равно как и, смею надеяться, в цивилизованном обществе в целом, принято сначала приветствовать незнакомого человека, а уже затем требовать от него объяснений. Или, быть может, этикет Королевства Роз претерпел столь радикальные изменения, о которых я, как иногородний гость, просто не осведомлен?
Миссис Роузхартс моргнула. Она явно не ожидала такого начала. Ее очи сузились, изучая наглеца.
— Вы, кажется, забываетесь, молодой человек, — начала она тоном, которым обычно ставила на место прислугу.
— О, помилуйте, — Т/И слегка склонил голову в извиняющемся жесте, но в его глазах блеснул стальной холод. — Забываться — удел тех, кто пренебрегает базовыми правилами коммуникации. Я же, напротив, свято чту протокол. Протокол, знаете ли, гласит: при встрече со спутником своего сына, интеллигентный человек сперва удостоверится, что его представили должным образом. Однако, поскольку вы не сочли нужным не только поприветствовать меня, но даже удостоить взглядом, позвольте представиться самому. Т/И. Спутник вашего сына. И, смею заметить, человек, который за последние полчаса проявил к Риддлу больше искренней заботы, чем иные родители за всю его сознательную жизнь.
Миссис Роузхартс открыла рот, но Т/И продолжил, словно не замечая ее попытки вмешаться:
— Что касается наших рук, — он чуть приподнял их сцепленные ладони, словно демонстрируя картину на вернисаже, — то в моем мире это называется «проявление тактильной привязанности между двумя взрослыми людьми, состоящими в романтических отношениях». Я понимаю, что концепция может показаться сложной для человека, чей эмоциональный интеллект, судя по всему, застрял в эпоху раннего Возрождения, но уверяю вас, в просвещенных кругах это не считается преступлением.
— Да как вы смеете! — голос миссис Роузхартс наконец обрел силу, но в нем прорезались истеричные нотки. — Вы совратили моего сына! Риддл, немедленно отпусти эту… эту…
— Эту? — Т/И приподнял бровь с идеально разыгранным любопытством. — Продолжайте, не стесняйтесь. Я с огромным интересом выслушаю, какое именно определение вы подберете для человека, который обеспечивает вашему сыну эмоциональную стабильность, которую вы методично разрушали годами. Кстати, о конструктивной критике: позвольте порекомендовать вам труд доктора Спинозы «Эмоциональный интеллект и межличностная коммуникация». Думаю, он поможет вам расширить ваш лексикон за пределы оценочных суждений и перейти к более содержательному диалогу.
Риддл стоял, ощущая, как земля уходит из-под ног. Мать — всегда безупречная, всегда побеждающая в любом словесном поединке — сейчас выглядела так, будто на нее вылили ушат ледяной воды. Она открывала рот и закрывала, не в силах вставить ни слова в этот поток безупречной, кристально чистой вежливости, которая звучала грубее любого мата.
— Мы с Риддлом, к сожалению, вынуждены вас покинуть, — Т/И слегка коснулся свободной рукой груди в прощальном жесте. — У нас забронирован столик в ресторане, и, в отличие от некоторых, я предпочитаю не опаздывать и ценить чужое время. Риддл, дорогой, нам сюда.
И он мягко, но настойчиво потянул остолбеневшего Риддла в боковую улочку, ведущую прочь от матери. Миссис Роузхартс осталась стоять на месте, сжимая ридикюль так, что побелели костяшки. Она не обернулась им вслед. Возможно, потому что страшилась, что если откроет рот, из него вырвется нечто, недостойное леди.
Они прошли несколько кварталов в полном молчании. Риддл шел на автомате, позволяя вести себя, и только когда они оказались в тихом переулке, где не было ни души, он остановился.
— Ты… — голос его сорвался. Он смотрел на Т/И огромными серебристыми очами, в которых плескалось нечто невероятное: смесь шока, благоговения и… облегчения. — Ты только что разнес мою мать в пух и прах. Используя слова «конструктивная критика» и «эмоциональный интеллект».
Т/И пожал плечами с той же спокойной улыбкой.
— Я просто поддержал светскую беседу. Она первая не поздоровалась.
Риддл смотрел на него секунду, другую… А затем рассмеялся. Впервые за долгое время — громко, искренне, почти истерично, но счастливо. Он схватил Т/И за свободную руку и притянул к себе, утыкаясь лбом в его плечо.
— Благодарю тебя, — выдохнул он куда-то в ткань пиджака. — Ты даже не представляешь… благодарю.
Т/И обнял его в ответ, поглаживая по спине.
— Представляю, — тихо произнес он. — Я всё представляю. И больше никогда не позволю ей говорить с тобой в таком тоне. Никогда.
Розовый закат догорал над крышами Квинсленда, и впервые в жизни Риддл Роузхартс чувствовал, что у него есть подлинный дом. И этот дом совсем не там, где пахнет дорогими духами и холодным расчетом.*

Саванаклоу.
Леона Кингсколар.

—Какого черта ты врываешься в чужую комнату, Фалена?! Тебе мало того, что ты отобрал у меня корону, так теперь решил отобрать и личную жизнь?!
*Всё начиналось довольно превосходно… Провести время со своим зверочеловеком. Леона сперва наблюдал, как все готовились к каникулам: Диасомния грузила традиционные фонари, Октавинель подсчитывал багаж, а Саваннакоу уже были готовы рвануть домой, к родной земле.
   Наблюдая, как твои друзья уже уходили в зеркало, ты вдруг почувствовал, как сзади кто-то приблизился, и на твое плечо резко опустилась рука. Кто-то принялся выстукивать пальцем по твоей груди. Едва взглянув на него, ты сразу же понял, кто этот негодяй.
 

  — Шумиха какая… У меня уже в ушах звенит от этих криков. Не понимаю этой спешки. Хотя… в Саванне сейчас самое солнце, — проговорил устало Леона. Он был спокоен, но уши его подрагивали от всеобщего шума прощания и криков мелких первокурсников, которые сияли от радости.
Краем глаза взглянув на тебя, он продолжил:
   — Эй, Префект. А у тебя какие планы? Тоже в свой Ветховг, сидеть под дождем и слушать вой ветра? Скука смертная. Глупости…
Леона почесал ухо, но так и не убрал руку с твоего плеча.
   — Слушай. Там, на родине, Чека достал меня вопросами. Прилип как репей: «Где тот сильный маг, о котором ты рассказывал?» — Он слегка кривит губы, скрывая улыбку. — А таскать ему игрушки из города надоело.
   — Короче. Поехали со мной. Покажу тебе настоящую саванну, а не эти ваши парники в кампусе. Заодно и от огласки отдохнём — там до сплетен никому дела нет, кроме гиен.
Но, заметив, что Т/И медлит и просто смотрит на чемоданы других студентов, он не знал, что еще добавить.
   — Да брось ты свой гербовый хлам. Я сказал «поехали», значит, поедешь. Солнце там… оно того стоит. Тебе понравится. Обещаю не рычать на твоих драконов, если они есть в твоем чемодане.
Тут же он развернулся и помахал рукой уходящим: «Жду тебя через час!»
Т/И нахмурился и лишь немного улыбнулся. Вот только Леона поехал с маленькой сумкой — это просто издевательство… у него была крошечная бананка и никакой одежды!
— Эй! — крикнул он в пустоту. — Ты там уснул, что ли? Я уже опаздываю на собственную лень!
Через десять минут он прошел внутрь и нашел тебя в комнате. Ты стоял посреди идеально убранной спальни с абсолютно растерянным взглядом. На кровати возвышалась гора вещей: свитера, шарфы, зонт (на всякий случай), сменная обувь, книги, блокноты, еще один свитер, чайный набор.
Леона замер в дверях, моргнул, затем окинул взглядом эту баррикаду из твоих сборов.
— Это… ты собрался в поход? Или просто решил переехать? — поинтересовался он, заходя внутрь.
Т/И поднял на него спокойный взгляд.
— Я не знаю, какой там климат. Вдруг ночью холодно? Или дождь? У вас бывает дождь?
— Дождь? В саванне? — Леона хмыкнул и покачал головой. — Слушай, если пойдет дождь, я лично съем свой хвост. Там солнце, трава и жара. Что ты паникуешь?
Ты указал на шарфы.
— А если ветер?
— Если ветер, — Леона подошел ближе и, совершенно не спрашивая, взял твою сумку, вытряхивая оттуда половину вещей прямо на кровать, — ты прижмешься ко мне. Я же зверь, у меня шкура теплая.
Он оставил лишь самое необходимое: сменную легкую рубашку (которую ты взял на всякий случай), зарядку для телефона и маленькую расческу. Всё это он засунул в свободное отделение своей бананки. Щелкнул замочком.
— Готово, — объявил он. — Вся твоя одежда теперь здесь. Пошли.
Т/И посмотрел на опустевшую кровать.
— Леона, там даже зубной щетки нет.
— У нас в Саванне зубы чистят песком, — невозмутимо солгал он, беря тебя за руку. — Шучу. Купим по дороге. Чека съест все твои щетки, если ты их привезешь, он любит всё новое жевать. Мелкий еще, не ругайся.
Но всё же зубную щётку и остальное ты взял… втайне от него.
Ты вздохнул, но позволил увести себя. Всю дорогу до зеркала Леона шел чуть впереди, держа твою ладонь в своей (пользуясь тем, что в коридорах колледжа почти никого не было), и лениво комментировал:
— И как ты вообще живешь? Столько барахла… Я думал, у вас, тихонь, порядок, а ты тут армию собрал. Мы на три дня, не на войну.
— Я волновался, — тихо ответил ты.
Леона на секунду остановился у зеркала, обернулся и посмотрел на тебя с легкой усмешкой. Уши его чуть дернулись.
— Волновался, что? Что я тебя там брошу гиенам? Глупый. — Он потянул тебя за руку в магическую дымку. — Идем. Там закаты розовые, такого в вашем Ветховге не видели. Будешь сидеть тихо, смотреть и ничего не собирать. Я прослежу.
Так всё и началось… Чтобы добраться, он посадил тебя на какой-то мотоцикл и велел держаться крепче, и ехали вы очень разнообразно…
Леона не стал бы писать официальное письмо или просить разрешения у директора Кроули. Скорее всего, он просто сказал: «Я всё уладил. Директор в курсе, что ты едешь с главой Саваннаклов для “межобщежитного культурного обмена”. Ха. Смешно, правда?».
Вот только доехали до «Рынка Рейнтри», или «Рынка Дождевого дерева».
Солнце клонилось к закату, раскрашивая небо в те самые розовые тона, о которых говорил Леона. Рынок гудел: торговцы выкрикивали цены, где-то жарилось мясо на вертелах, а дети с звериными ушками сновали между прилавков.
Т/И шел рядом с Леоной, держась чуть позади, и с любопытством оглядывал невиданные фрукты, амулеты из клыков и яркие ткани. Леона, как истинный местный, двигался лениво, но цепко, прокладывая путь сквозь толпу и иногда заслоняя тебя от особо шумных групп саваннаклов.
— Ну как тебе? — спросил он, кивнув на прилавок с сушеными насекомыми. — Угощаться будешь?
Ты вежливо покачал головой. Леона усмехнулся.
— Понятно. Ладно, идем, я тут кое-что приметил…
Он остановился у небольшой палатки, увешанной разными безделушками. Среди блестящих браслетов и бус висели дешевые солнцезащитные очки. Леона протянул руку и снял с крючка пару с красными стеклами в тонкой металлической оправе.
— Повернись-ка, — скомандовал он.
Ты послушно повернулся. Леона аккуратно надел очки тебе на нос, поправляя дужки. Он отстранился, прищурился, оценивая.
— М-да. В Ветховге вечно темно, у тебя глаза, наверное, к свету не привыкли. А тут солнце палить будет. — Он потыкал пальцем в стекло. — И цвет тебе идет. Не снимай.
Т/И открыл было рот, чтобы сказать, что у тебя есть свои очки в чемодане (которого нет), но Леона уже кинул продавцу пару монет и пошел дальше, довольно виляя хвостом.
Дальше их путь лежал мимо небольшой тележки, над которой вилась прохладная дымка. Продавец ловко наскребал в бумажные стаканчики разноцветный лед. Леона, не спрашивая, купил один — ярко-синий с каким-то сиропом.
— На, — протянул он тебе стаканчик и ложку. — Жарко же. Таешь, наверное, в своей водолазке. Это какигори. Лед.
Ты взял стаканчик, рассматривая незнакомое лакомство.
— Каки… что? — осторожно спросил ты.
Леона уже купил второй, себе, с карамелью.
— Лед, — повторил он с набитым ртом. — Сладкий. Ешь, пока не растаяло. У нас в Саванне без него никак. Чека обожрался бы, если б увидел.
Т/И зачерпнул ложкой немного голубого льда и попробовал. Холодно, сладко, непривычно. Но в жару — именно то, что нужно. Ты прикрыл глаза, наслаждаясь прохладой, и Леона, заметив это, довольно хмыкнул.
— Нравится? Я знал. У тебя на лице всегда всё написано, хоть ты и молчишь.
Леона взял твою ложку и сам зачерпнул себе, он ел из твоего стаканчика по чуть-чуть…
Потом тебе показали, что такое SUO Ice Ring… и тоже купили, ведь такой, как Т/И, слишком плохо переносит жару, особенно при +40°С, а Леона хотел показать все свои бывшие владения.
Так же Фурин… красивую штучку…
Леона купил себе один ремень — темно-коричневый, с тиснением под змеиную кожу, с массивной пряжкой в виде львиной головы для магических камней, а также небольшие флакончики с маслами для ухода за гривой (ушами и хвостом).
Кроме того, Леона купил и Чеке подарок: мягкую игрушку-страуса, набор цветных мелков и раскраску с животными саванны, свистульку в виде гиены…
Солнце уже почти касалось горизонта, окрашивая бескрайние травы в расплавленное золото и розовый. Леона взвалил на себя все пакеты (не позволяя тебе нести ничего, кроме недоеденного какигори), посмотрел на уходящее светило и прищурился.
— Ладно. С покупками закончили. Чека подождет еще немного. — Он повернулся к тебе. — Есть одно место. Если, конечно, ты не устал тащиться за мной, как хвостик.
Т/И тихо покачал головой. Усталость была, но любопытство пересиливало. Саванна завораживала.
— Тогда идем. Только учти: туда пешком. Магией не пользуюсь, чтобы лишний раз не светиться. Да и… так интереснее.
Куда они пошли: Смотровая скала («Клык Льва»)
Леона повел тебя прочь от рыночных прилавков, через сухую траву, по едва заметной тропинке, которую знали только местные. По пути он коротко комментировал:
— Это место называется «Клык Льва». Скала, похожая на клык, торчит прямо над саванной. Если забраться на самый верх… — он замолчал, подбирая слова. — В общем, сам увидишь.
Подъем был недолгим, но травы становились выше, а ветер — теплее и насыщеннее запахами сухих цветов. Леона шел впереди, иногда оборачиваясь и протягивая руку, чтобы помочь тебе преодолеть особо крутой участок.
— Аккуратнее, тут норы всяких тварей. Не бойся, они днем спят. — Он усмехнулся. — В отличие от меня.
Когда они добрались до вершины, ты замер.
Перед ними открылась вся Саванна.
Бескрайние реки трав, по которым ветер гнал волны, редкие деревья-великаны с раскидистыми кронами, стадо антилоп вдалеке, похожее на движущуюся тень… И солнце. Огромное, оранжевое, оно медленно погружалось за горизонт, окрашивая небо во все оттенки пламени.
Леона скинул пакеты на землю, уселся прямо на теплый камень и похлопал по месту рядом с собой.
— Садись. Я же говорил, тут закаты розовые. Ну как? Стоило тащиться?
Ты сел рядом, всё еще не в силах оторвать взгляд от горизонта.
— Да, — тихо ответил ты. — Очень красиво.
Леона довольно хмыкнул и откинулся назад, опираясь на локти и подставляя лицо последним лучам. Его уши расслабленно свисали в стороны, хвост лениво постукивал по камню.
— Я сюда в детстве бегал, когда… ну, когда всё доставало. — Он говорил негромко, словно самому себе. — Залезу сюда, смотрю на закат, и кажется, что весь мир — мой. И никому ничего не должен. Ни брату, ни отцу, ни короне.
Повисла тишина. Только ветер шелестел травой внизу и где-то далеко перекликались птицы.
Вот только разговор был долгим, о разных культурах и нациях, о том, почему не хотят расширить часть и помочь гиенам, но Леона сам жал плечами: не лезешь же в дела отцовские.
Чека уже в то время во дворце спал. А их встретил Кифаджи, он провел их в комнату, но Леона не хотел, чтоб ты уходил.
И тогда…
Комната Леоны оказалась не такой, как ты ожидал. Никакой показной роскоши. Просторно, пахнет сухой травой и тем самым маслом, которое он купил на рынке. Большая кровать с ворохом пледов (он любит в них зарываться), на стенах — шкуры антилоп (старые, семейные), в углу — груда подушек. И тишина. Только ветер шуршит за высоким окном.
Дворец затих. Даже слуги разошлись по своим углам. Чека, наконец, вымотался и снова уснул: после долгого дня, обнимашек с дядей, нового страуса и прочитанной Леоной сказки про львов, он уснул крепким сном в своей комнате этажом ниже. Леона лично проверил: заглянул, убедился, что мелкий сопит в обнимку с игрушкой, и только тогда вернулся к себе.
В комнате Леоны царил полумрак. Только луна светила сквозь высокие окна, заливая пол серебром. Ты сидел на краю его огромной кровати, всё еще в легкой одежде, и рассматривал узоры на балдахине. Леона вошел бесшумно, как настоящий хищник, и закрыл дверь.
Он не стал ничего говорить сразу. Просто подошел, встал напротив, глядя сверху вниз. Его глаза в темноте поблескивали зеленым.
— Уснул, — коротко сказал он. — Наконец-то.
Т/И кивнул, чувствуя, как воздух между вами будто сгущается. Леона медленно опустился рядом на кровать, пружины слегка скрипнули. Он не набрасывался, не спешил. Он просто смотрел.
— Знаешь, чего я хочу весь день? — спросил он тихо, проводя пальцем по твоей руке от запястья до локтя. — С того самого момента, как ты надел мне на палец эту дурацкую смолу.
Он поднес руку к свету, блеснуло кольцо, которое Т/И купил тоже на рынке.
— Я хочу, чтобы ты перестал быть Префектом. Перестал быть тихим и спокойным для всех. — Он наклонился ближе, его дыхание коснулось твоей щеки. — Будь тихим и спокойным только для меня. А сейчас… сейчас я хочу услышать, как ты дышишь по-другому.
Он не спрашивал разрешения прямо. Он просто смотрел в глаза, давая тебе время отстраниться, если захочешь. Но ты не отстранился. Ты сам потянулся к нему, касаясь его губ кончиками пальцев.
Леона выдохнул, будто сбрасывая напряжение, и поцеловал твои пальцы, потом ладонь, потом — притянул тебя к себе, и поцелуй стал глубоким, жадным, долгим.
Леона довольно выдохнул и снова поцеловал тебя.
И в этот самый момент…
Дверь распахнулась без стука.
— ЛЕОНА-КУН! Братишка, я слышал, ты приехал и привез… — звонкий, жизнерадостный голос ворвался в комнату, и на пороге замер Фалена Кингсколар, старший брат Леоны, наследный принц Королевства Сансет Саванна… можно считать, король…
В руках у него была бутылка явно дорогого вина и два бокала. На лице — широченная улыбка, которая медленно сползала, сменяясь сначала удивлением, потом пониманием, потом диким, неконтролируемым весельем.
Леона замер. Т/И замер. В комнате повисла тишина, которую нарушал только отдаленный крик какой-то ночной птицы в саванне.
— О… — выдохнул Фалена.
Леона медленно, очень медленно повернул голову к брату. Его уши прижались к голове, глаза сузились, а из горла вырвался тихий, но очень угрожающий рык.
— Фалена.
— Я… — Фалена переводил взгляд с Леоны на тебя и обратно. Бутылка в его руке дрогнула. — Я, кажется, не вовремя?
— ТЫ. НЕ. ВОВРЕМЯ? — Леона говорил сквозь зубы, и его голос звучал так, будто он готовился применить Уникальную магию прямо сейчас. — Ты врываешься в мою комнату. Без стука. Ночью. Когда я…
Он не договорил, но Фалена уже всё понял. Его лицо расплылось в такой искренней, такой счастливой улыбке, что стало ясно — просто так он не уйдет.
— Братишка! — воскликнул Фалена, абсолютно игнорируя рычание. — Ты привез кого-то в Саванну! Впервые! За столько лет! Я уже думал, ты вообще никогда…
— ФАРЕНА.
— …никому не откроешь сердце! А тут такой красивый молодой человек! — Фалена сделал шаг в комнату, и Леона резко сел на кровати, прикрывая тебя своим телом, будто защищая от опасности. Хотя опасностью сейчас был явно его брат.
— Это глава Ветховго, — процедил Леона. — Мой… друг.
Фалена моргнул, потом расхохотался.
— Друг? Леона, у тебя на пальце вон то дурацкое кольцо из смолы, которое светится в темноте, ты притащил его в Саванну, вы лежите в одной кровати, и это «друг»? Я, конечно, может, и беззаботный, но не слепой!
Леона открыл рот, закрыл, снова открыл. Т/И почувствовал, как от него исходит жар — то ли смущение, то ли злость, то ли и то, и другое!
— Выйди, — сказал Леона ледяным тоном. — Сейчас же.
— Но я принес вино! Чтобы отметить твой приезд! — Фалена совершенно не чувствовал опасности. Он поставил бутылку и бокалы на ближайший столик и снова посмотрел на тебя. — Приятно познакомиться! Я Фалена, его старший брат. Вы, наверное, очень хороший человек, раз смогли вытерпеть этого ленивого…
— ФАЛЕНА! — рявкнул Леона, и в комнате слегка завибрировали стены.
Фалена наконец сделал шаг назад к двери, но улыбка не сходила с его лица.
— Ладно-ладно, ухожу. Но завтра за завтраком — вы оба! Я хочу познакомиться официально! И Чека будет в восторге, он так ждал, когда дядя кого-нибудь приведет…
— ДВЕРЬ! — прорычал Леона.
Фалена вышел, но перед тем как закрыть дверь, просунул голову обратно и добавил с сияющими глазами:
— Я так рад за тебя, братишка! Правда! Спокойной ночи! Не стесняйтесь!
Дверь наконец закрылась. В коридоре послышались удаляющиеся шаги и приглушенный счастливый смех Фалены.
После ухода Фалены...
В комнате повисла гробовая тишина.
Леона сидел на кровати, сжав кулаки, его уши всё еще были прижаты, а хвост хлестал по покрывалу, как рассерженная змея. Он смотрел в одну точку на стене и, кажется, пытался испепелить ее взглядом.
— Я… — начал он хрипло. — Я убью его. Завтра же. Нет, сегодня. Прямо сейчас.
Ты осторожно коснулся его плеча.
— Леона.
— ОН ВОРВАЛСЯ БЕЗ СТУКА! — Леона резко повернулся к тебе. — В МОЮ КОМНАТУ! КОГДА МЫ… ОН ВСЁ ВИДЕЛ! И ЭТОТ ЕГО ТОН… «Братишка, я так рад»… — Леона передразнил брата с такой злостью, что это вышло почти смешно. — Он теперь будет трепаться об этом всем! Всему дворцу! Чека расскажет! Отец узнает! Вся Саванна будет знать, что я…
Он замолчал, встретив твой спокойный взгляд.
— Что ты — не один, — тихо закончил Т/И за него. — Что у тебя есть кто-то. Это так плохо?
Леона моргнул. Его злость начала медленно оседать, сменяясь чем-то другим. Он отвел взгляд, провел рукой по лицу и тяжело вздохнул.
— Нет, — буркнул он наконец. — Не плохо. Просто… я не люблю, когда в мою личную жизнь лезут. Особенно он. Особенно с этой своей дурацкой улыбкой.
Он помолчал, потом посмотрел на тебя уже спокойнее.
— Ты как? Испугался?
— Нет, — честно ответил Т/И. — Он кажется… добрым.
— Добрым? — Леона фыркнул. — Он просто безмозглый. Но… да. Добрый. Слишком добрый. И теперь он будет доставать меня вопросами о тебе до конца моих дней.
Леона снова лег, притянул тебя к себе и уткнулся носом в твои волосы.
— Ладно. Забей. Завтра разберемся. А сейчас…
Он поцеловал тебя в макушку и вдруг замер.
— Слышишь?
Из коридора донесся топот маленьких ножек и сонный голос:
— Дядя Леона? А можно я с тобой посплю? Мне страус приснился…
Леона закрыл глаза и простонал:
— Это заговор. Весь мир против меня. Фалена, Чека, страусы… — Он повернулся к тебе. — Прости. У меня семья — клуб бешеных львов.
А из-за двери уже неслось:
— ДЯДЯ ЛЕОНА! Я СЛЫШАЛ, ТЫ НЕ СПИШЬ! ОТКРОЙ! Я ПРИНЕС СТРАУСА!
Ты тихо рассмеялся — первый раз за весь вечер так открыто.
— Иди открой. Я подожду.
Леона посмотрел на тебя, на дверь, снова на тебя, и в его глазах мелькнула улыбка — усталая, но искренняя.
— Ты у меня золото. Ладно. Но если Чека ляжет между нами — ты его щекочешь, я его усыпляю. Договорились?
Он встал, поправил одежду и пошел открывать дверь, уже на ходу ворча:
— Чека, если ты не уснешь через пять минут, я скормлю твоего страуса гиенам…
Ночь в Саванне продолжалась. Не так, как планировал Леона, но, может быть, именно так, как должно было быть. С семьей, которая врывается без стука, с племянником, который тащит страуса, и с тобой — тихим, спокойным, принимающим его целиком. Со всем этим зверинцем.*

Октавинелль.
Азул Ашенгротто.

—Я... я могу всё объяснить! Видишь ли, это часть моего нового бизнес-плана по улучшению межвидовых отношений! Юу выступает в роли... э-э-э... консультанта по наземному этикету! Да! И мы как раз обсуждали пункт о „личном пространстве“!
*Это был один из тех редких вечеров, когда шумный Mostro Lounge наконец-то затихал, оставляя после себя лишь легкий аромат морской соли и дорогого кофе. Азул Ашенгротто, скинув на кресло строгий пиджак, стоял перед высоким зеркалом в своей личной комнате в общежитии Octavinelle.
За толстыми стёклами иллюминаторов мерно колыхалась темно-фиолетовая вода, подсвеченная биолюминесцентным планктоном. Тишина была столь глубокой, что казалась почти осязаемой — идеальное завершение дня, полного расчётов и сделок.
Азул медленно расстегнул верхние пуговицы своей рубашки, глядя на собственное отражение. Прямая спина, идеальная укладка, тонкая улыбка. Он знал эту маску наизусть. Каждый жест был отточен, каждый взгляд выверен.
Он уже потянулся к очкам, чтобы снять их и наконец-то дать глазам отдых, как вдруг…
Воздух из его лёгких вышибло не столько от испуга, сколько от неожиданности. Чьи-то руки скользнули ему под мышки, обхватывая грудь, а тёплое тело прижалось к его спине.
— Кто здесь⁈ — голос Азула дрогнул, сорвавшись на полсекунды выше обычного, прежде чем он успел взять себя в руки. В зеркале, за его собственным бледным лицом, отразилось другое — мягкое, улыбающееся, с лёгкой поволокой сна.
— Мм… — выдохнул Т/И ему прямо в лопатку, утыкаясь носом в ещё не остывшую после рабочего дня кожу.
Азул замер. Его мозг, этот идеальный вычислитель, выдал сбой. Охрана? Нет, Флойд и Джейд пропустили. Опасность? Нет, сердцебиение ровное, угрозы не ощущается. Это просто… Т/И. Его Т/И.
— Ты… ты меня напугал до смерти, — выдохнул Азул, но в его голосе уже не было стали. Только лёгкая хрипотца.
Т/И ничего не ответил. Вместо этого он мягко, почти невесомо, коснулся губами его плеча, там, где рубашка сползла, открывая бледную кожу.
Азул вздрогнул. Это было не то прикосновение, к которому он привык в Mostro Lounge — липкое от желания получить выгоду. Это было просто… тепло.
— Т/И, я ещё не закончил, мне нужно проверить отчёты… — попытался возразить Азул, но его тело предательски расслабилось, откидываясь назад, в объятия парня.
Тихий смех коснулся его щеки. Затем ещё один поцелуй. В щеку. Потом в уголок губ. Азул прикрыл глаза, чувствуя, как где-то внутри разжимается тугой узел, который он носил в себе весь день.
Вдруг Т/И, мягко потянув вниз его рубашку, обнажил второе плечо и снова прильнул губами к коже, покрывая её медленной дорожкой поцелуев. Азул судорожно вздохнул, цепляясь пальцами за край туалетного столика. Его стратегический план на вечер летел ко всем чертям, и, к его собственному удивлению, ему это нравилось.
— Т/И, подожди, я всё ещё в очках, — попытался вставить он последний аргумент разума.
Тонкие пальцы парня аккуратно коснулись дужки, снимая очки с его лица. Мир на секунду стал размытым, но тёплые губы, снова нашедшие его, были кристально чёткими.
— Сумасшедший… — прошептал Азул между поцелуями, и в этом слове не было ни капли осуждения. Только усталое, счастливое удивление.
В этот момент он был не старостой, не бизнесменом, не «хитрым осьминогом». Он был просто Азулом — тем, кого кто-то обнимает просто так, без контракта и выгоды.
Где-то в глубине души, там, где обитал пухлый мальчик-осьминог, плачущий в одиночестве, впервые за долгое время стало тихо и тепло.
Идиллия длилась ровно до того мгновения, пока дверь с грохотом не распахнулась, ударившись о стену.
— ЧЕ-Е-ЕРТ! ШУХЕР! ОТЧИМ Т-! — звонкий, визгливый голос Флойда ворвался в комнату, разрушая всю магию момента.
Азул дёрнулся, инстинктивно попытавшись выпрямиться, но Т/И всё ещё держал его в кольце рук.
На пороге застыл Флойд Лич. Его длинное тело вытянулось в струну, глаза, похожие на жёлтые монетки, расширились до невозможности. Рот открылся, но звук оттуда уже не шёл, потому что чья-то тяжёлая ладонь плотно зажала ему рот.
За спиной Флойда, в дверном проёме, возвышалась фигура.
Мужчина. Высокий, статный, с идеальной осанкой и цепким взглядом адвоката, который он носил так же естественно, как дорогой костюм. Отчим Азула. Он стоял и смотрел.
Смотрел на полураздетого пасынка в чужих руках, на сбитое дыхание, на разбросанные на столике очки, на этого странного парня, который обнимал Азула так, словно имел на это полное право.
Тишина повисла в комнате, тяжёлая, как вода за бортом.
В глазах Азула промелькнул ужас. Настоящий, животный ужас подростка, которого застали врасплох родители. Вся его напускная уверенность, весь лоск бизнесмена испарились в одно мгновение. Щёки предательски вспыхнули румянцем, доходя до кончиков ушей.
— Я… мы… это не то, что… — слова путались, вылетая изо рта неловкими, сбивчивыми фразами. Азул судорожно дёрнул рубашку на груди, пытаясь прикрыться, и это движение было столь жалким и беспомощным, что даже испуганный Флойд, кажется, позабыл, как надлежит дышать.
Отчим медленно убрал руку от лица Флойда. Тот, не будь дурак, мгновенно испарился, растворившись в коридоре быстрее, чем чернила в воде. Тишина стала оглушительной.
— Азул, — голос отчима был спокоен. Слишком спокоен. Спокойствием опытного переговорщика, который только что обнаружил в контракте противной стороны самую жирную лазейку.
Азул сглотнул. Кадык дёрнулся. Тот самый пухлый мальчик, что когда-то прятался ото всех, сейчас готов был провалиться сквозь пол прямо в бездну Кораллового моря.
— Пап… — выдавил он осипшим голосом. — Это… это Т/И. Мой… мой…
Он запнулся. Слово «парень» застряло в горле. Слишком личное. Слишком настоящее. Не для переговоров.
Отчим перевёл взгляд на Т/И. Изучающе. Внимательно. Так, наверное, он смотрел на свидетелей в суде, прикидывая, стоит ли им верить.
Тишина длилась вечность.
Пахло жареным цыплёнком? Нет. Пахло грандиозным скандалом. Или, что ещё страшнее, — серьёзным разговором на кухне.
Отчим стоял в дверном проёме ещё несколько секунд, которые растянулись для Азула в бесконечность. Его взгляд скользнул по лицу пасынка, по чужим рукам, всё ещё обнимающим его, по сбившемуся дыханию и предательскому румянцу, залившему щёки.
— Азул, — повторил он, и голос его звучал ровно, без тени эмоций. — Приведи себя в порядок. Потом поговорим.
Дверь закрылась с мягким, но неумолимым щелчком.
Азул выдохнул. Весь воздух, который он, оказывается, задержал в лёгких, вышел разом, оставляя после себя пустоту и панику. Он стоял, всё ещё прижимая рубашку к груди, и чувствовал, как дрожат пальцы.
— О боже… — прошептал он, глядя на закрытую дверь круглыми от ужаса глазами. — О боже, боже, боже…
Только что он был тем, кто контролирует всё. А теперь превратился в провинившегося школяра, которого поймали за руку.
Он резко обернулся к Т/И, всё ещё стоящему за спиной.
— Ты… — голос сорвался. — Он… это отчим. Мой отчим. Он адвокат, Т/И! Он любого посадить может! Он меня посадит! За что? За развратные действия в общежитии? За нарушение устава? За…
Азул заметался по комнате, хватаясь то за очки, то за рубашку, пытаясь застегнуть пуговицы дрожащими пальцами. Пуговица не попадала в петлю раз за разом.
— Я пропал. Я труп. Мой бизнес, моя репутация, моя сделка с поставщиками из Кораллового моря — всё прахом! — он наконец справился с пуговицей и рванул к зеркалу, приглаживая волосы. — Если он расскажет матери… Если она узнает, что я… что у меня…
Он замер, глядя на своё отражение. Из зеркала на него взирал не уверенный староста Октавинелля. На него взирал испуганный мальчик, который только что столкнулся с реальностью, где контракты не действуют.
Час спустя.
Mostro Lounge был пуст. Азул специально попросил близнецов не выходить и никого не впускать. Синие огни мягко освещали зал, в центре которого, за столиком у огромного аквариума, восседал его отчим.
Он даже не пригубил кофе. Просто сидел, сложив руки на столе, и наблюдал, как за стеклом медленно проплывают рыбы. Идеально спокоен. Идеально собран. Адвокат до мозга костей.
Азул вошёл в зал, чувствуя себя так, словно шествует на казнь. Он сменил рубашку на свежую, застегнул все пуговицы до самого верха, надел пиджак. Очки сидели на носу ровно, волосы уложены безупречно. Маска была надета. Но под маской сердце колотилось где-то в горле.
Он сел напротив отчима, как провинившийся подчинённый перед начальником. Руки положил на колени под столом, чтобы скрыть дрожь.
— Я… мы можем всё объяснить, — начал Азул, но голос предательски дрогнул. — Т/И — мой друг. Он просто зашёл, мы обсуждали… учёбу.
Отчим поднял на него глаза. Всего один взгляд — и Азул понял, что адвокатскую ложь от адвоката не скроешь.
— Азул, — спокойно молвил отчим. — Я тридцать лет в суде работаю. Я по голосу человека могу определить, врёт он или нет. Не надо мне про учёбу.
Азул сжал губы и опустил взгляд.
— Мама знает? — вдруг спросил отчим, и от этого простого вопроса у Азула похолодело внутри.
— Н-нет… — выдавил он, чувствуя, как краснеют уши. — Я… не знал, как сказать. Думал, сперва сам разберусь, пойму, а потом…
Он замолчал, потому что голос всё равно бы сорвался.
Отчим взирал на него долго. Очень долго. Рыбы за стеклом продолжали свой бесконечный хоровод, а в зале стояла такая тишина, что было слышно, как гудит освещение.
— Если хочешь, — вдруг произнёс отчим абсолютно будничным тоном, каким обсуждают погоду или планы на ужин, — я могу его посадить.
Азул поднял голову так резко, что чуть не сломал шею.
— Ч-что?
— Посадить, — повторил отчим, пожимая плечами. — Парня твоего. Посадить. Статья найдётся. Проникновение на территорию частного заведения. Совращение несовершеннолетнего. Хотя тебе уже семнадцать, можно покопать… — он говорил это так спокойно, словно предлагал заказать пиццу. — Хочешь? Решим вопрос быстро.
Азул взирал на него, открыв рот. Его мозг, тот самый идеальный вычислитель, который всегда находил выход из любой ситуации, сейчас выдавал лишь один сигнал: ОШИБКА.
— Ты… вы серьёзно⁈ — выдохнул он. — Нет! То есть… боже, нет, конечно! Т/И не сделал ничего дурного! Он… он просто… он хороший!
Отчим приподнял одну бровь. В его глазах мелькнуло нечто, очень похожее на… интерес?
— Хороший, значит, — протянул он задумчиво. — И насколько хороший, что ты, мой пасынок, который никому не доверяет без подписанного в трёх экземплярах контракта, позволяешь ему себя вот так… обнимать? Без выгоды?
Азул открыл рот, закрыл, снова открыл.
— Он… — голос сорвался на хрип. — Он просто… когда я рядом с ним, я не думаю о сделках. Я не думаю о том, кто на что подпишется. Я… я просто… существую.
Последние слова он произнёс едва слышно, опустив голову так низко, что чёлка закрыла лицо.
Тишина снова повисла в зале. На этот раз она была другой. Не давящей, а… задумчивой.
Отчим молчал долго. Потом медленно откинулся на спинку стула и, к полному ужасу Азула, улыбнулся. Совсем чуть-чуть. Одними уголками губ.
— Жареного цыплёнка будешь? — спросил он.
Азул моргнул. Мир вокруг переставал подчиняться законам логики.
— Что?
— Я приехал к сыну в гости, — сказал отчим, поднимаясь. — А сын даже не предлагает мне поесть. В ресторане сидим. В твоём ресторане. А ты мне про учёбу рассказываешь и краснеешь, как тот мальчишка, который когда-то от горшка два вершка был и плакал, если рыбы уплывали не в ту сторону.
Он подошёл к стойке и, не спрашивая дозволения, нажал кнопку вызова персонала.
— Давай сюда этого твоего… Т/И, — бросил он через плечо. — Посмотрю, что за зверь. И цыплёнка. Двух порций. Ты, я вижу, за сегодня и так нанервничался, есть наверняка не будешь, но посидишь за компанию.
Азул сидел, вцепившись в подлокотники кресла, и чувствовал, как внутри всё переворачивается. От ужаса — к облегчению, от облегчения — к новому ужасу.
Его отчим только что предлагал посадить его парня. А теперь желает с ним познакомиться.
Это была самая странная сделка в его жизни. И условия в ней диктовал не он.
Отчим не обернулся на его слова. Только рука, нажимающая кнопку вызова, замерла на секунду, а потом всё-таки завершила движение.
— Сядь ровно, — сказал он, не повышая голоса. — И дыши. А то у тебя сейчас щупальца от стресса полезут, а убирать за тобой Флойда просить мне как-то не с руки.
Азул судорожно сглотнул и попытался выпрямиться. Получилось дурно. Спина всё равно осталась напряжённой, а пальцы так и вцепились в подлокотники мёртвой хваткой.
Отчим вернулся за столик. Сел напротив. Достал из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги и положил на стол между ними.
— Я вообще по другому делу, — сказал он буднично, разглаживая край листа. — Не думал, что придётся ещё и… это разгребать.
Азул покосился на бумагу. Официальный бланк. Гербовая печать. Юридический язык, который он узнал бы из тысячи документов.
— Что это? — спросил он осторожно, всё ещё косясь в сторону двери, откуда должен был появиться Т/И.
Отчим вздохнул. В этом вздохе было нечто новое. Не судейская строгость, а усталость. Самая обычная, человеческая усталость.
— Твой отец, — сказал он просто. — Родной. Объявился.
Азул замер. Все остальные мысли — о Т/И, о том ужасном мгновении в спальне, о позоре — схлопнулись в одну точку.
— Что?
— Связаться с тобой желает, — отчим подвинул бумагу ближе к нему. — Через адвокатов, конечно. По-другому он, видимо, не умеет. Письмо там, просьба о встрече. Я подумал, что сам скажу, а не через мать. Она… — он запнулся. — Она не желает об этом говорить. А ты уже взрослый. Решай сам.
Азул взирал на бумагу, но не видел её. Перед глазами стояло другое. Размытое лицо, которого он почти не помнил. Чужие руки, которые уходили. Пустота, которая осталась после.
— Зачем? — спросил он тихо. Голос сел окончательно.
— Не знаю, — честно ответил отчим. — Может, совесть проснулась. Может, деньги нужны. Может, просто старость пришла и захотелось закрыть гештальты. Я в чужих головах не копаюсь, я по документам работаю.
Он помолчал, а потом добавил, глядя куда-то в сторону аквариума:
— Я тебе не указ. Ты мой пасынок, не родной. Но я тебя растил. И видел, как ты из того пухлого плаксы в этого… — он кивнул на идеально сидящий пиджак Азула, — превращался. Думал, перерастёшь. А ты вон что удумал.
Азул поднял глаза. В них стояло нечто, похожее на отчаяние пополам с надеждой.
— Вы… вы не гневаетесь? — спросил он тихо. — На меня. На Т/И. На то, что я… такой?
Отчим посмотрел на него долгим взглядом. Потом усмехнулся, качнув головой.
— Азул, я адвокат. Я столько дерьма в жизни повидал, что два целующихся парня в моём личном рейтинге проблем занимают почётное тысяча какое-то место. — Он потёр переносицу. — Если бы твой бизнес прогорел или контракт подписал не глядя, я бы тебя сам прибил. А это… — он махнул рукой в сторону спален, откуда должен был выйти Т/И. — Это твоё личное дело. Главное, чтобы ты был счастлив.
Пауза.
— Хотя, конечно, я надеялся, что ты найдёшь кого-то попрактичнее. Дочку какого-нибудь магического магната, с приданым и связями. Но, видимо, не судьба.
В этот момент дверь в зал приоткрылась, и вошёл Т/И.
Он был бледен. Не так, как Азул — тот имел многолетнюю практику скрывать эмоции, — а по-настоящему, по-человечески бледен. Держался ровно, но в глазах читалась тревога. Он взирал только на Азула. Искал взглядом подтверждение, что с ним всё в порядке.
Отчим повернул голову и окинул его быстрым, профессиональным взглядом. С головы до ног. Потом чуть приподнял бровь.
— Красивый, — заметил он без особой интонации. — Ладный. Глаза умные. И за тебя, Азул, переживает, вон как смотрит — опасается, не обидел ли я его парня.
Т/И замер у входа, не зная, можно ли приблизиться.
— Иди сюда, не стой, — бросил отчим. — Цыплёнка заказывать будем. Ты ешь жареного? Или ты из тех, кто на диете сидит и всех осуждает?
Т/И перевёл взгляд с отчима на Азула. Тот сидел, вцепившись в подлокотники, с лицом человека, которого только что оглушили лопатой по голове — сперва новостью об отце, затем этим странным, почти спокойным принятием.
— Ем, — ответил Т/И тихо, делая шаг вперёд. — Благодарю.
Он приблизился к столику и сел рядом с Азулом. Не напротив отчима, а именно рядом. Близко. Плечо к плечу. Защищая или просто поддерживая — неведомо.
Отчим взирал на это движение. Молча. Потом в его глазах мелькнуло нечто тёплое, почти незаметное.
— Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Я в буфет схожу, сам закажу. А вы пока… — он посмотрел на них двоих, сидящих рядом. — Поговорите. У вас, кажется, есть о чём.
Он ушёл, оставляя их вдвоём в пустом зале, под синим светом аквариумов, с бумагой от родного отца на столе и с только что начавшимся разговором, который никто из них не знал, как продолжать.
Т/И повернулся к Азулу. Мягко, очень мягко коснулся его руки.
— Ты как? — спросил он тихо.
Азул посмотрел на него. В глазах стояла влага, которую он отчаянно пытался задавить привычным усилием воли. Не получалось.
— Я не знаю, — ответил он честно. Голос дрогнул. — Я совсем ничего не знаю.
Азула потом забрали, как дело было серьёзное… даже в нашем мире такое случается.*

Джейд Лич.

—Это, матушка, мой молодой человек. Мы вместе уже некоторое время. Прошу простить, что не представил его раньше в более подходящей обстановке, но обстоятельства сложились несколько... спонтанно. Позволите нам одеться, и я с удовольствием познакомлю вас официально за чашкой чая. Уверен, нам есть что обсудить.
*Снег осыпался под кошками с тихим, шипящим звуком. Джейд Лич сделал очередной вдох через кислородную маску — размеренный, спокойный, как и всё, что он совершал. Белая мгла вокруг была почти абсолютной: ни звуков, кроме завываний ветра, ни движения, кроме медленного течения снежных струй по склону
Он любил это.
Одиночество. Тишину. Вызов, который бросала ему гора — холодная, бездушная, равнодушная к его улыбкам и манипуляциям. Здесь не требовалось играть. Здесь нужно было лишь идти вперёд.
Вершина, на которую он поднимался, была второй по высоте в Twisted-Wonderland. Технически сложный участок начинался прямо перед ним — крутой ледовый склон, на который без должной подготовки лучше было даже не взирать. Джейд поправил страховочную систему, проверил крепление кошек и уже собрался сделать первый удар ледорубом…
Как вдруг тишину разорвал звук.
Рёв. Нарастающий, низкий, всепоглощающий.
Джейд поднял голову, затянутую в капюшон пухового комбинезона, и сквозь альпинистские очки успел узреть лишь одно: тёмный силуэт, сорвавшийся с верхнего склона, и за ним — стену снега.
Лавина.
Расчёт всегда был его сильной стороной. Джейд просчитывал риски, маршруты, поведение людей. Но просчитать гору, которая вознамерилась обрушиться на него в эту секунду, было невозможно.
А затем нечто ударило его в бок.
Точнее, некто.
Руки вцепились в его страховочную систему с такой силой, что Джейд на мгновение потерял равновесие. Ледоруб выскользнул из рукавицы. Мир перевернулся, и его понесло вниз — в белой, ревущей мгле, вместе с незнакомцем, вцепившимся в него мёртвой хваткой.
«Интересно», — подумал Джейд, прежде чем потерять ориентацию в пространстве.
Сознание возвращалось медленно.
Первым пришло ощущение холода. Он проникал сквозь многослойную защиту, напоминая, что существовать в такой температуре без движения — дурная мысль. Потом — боль в плече, куда пришёлся основной удар при падении.
Джейд открыл глаза.
Он был наполовину погребён в снегу. Где-то рядом, приглушённо, мигал фонарик, встроенный в чью-то каску. Тонкий луч света пульсировал в такт чьему-то дыханию.
Не его.
Джейд повернул голову. Рядом с ним, тоже наполовину в снегу, лежал мужчина. Каска сбилась набок, альпинистские очки треснули, но кислородная маска всё ещё была на месте — значит, дышал. Джейд узнал пуховый комбинезон, очень похожий на его собственный, только другого цвета.
Тот самый незнакомец, который сорвался и утянул его за собой.
Джейд моргнул, сбрасывая снег с ресниц, и вдруг ощутил не раздражение и не злость. Вместо них внутри шевельнулось нечто другое — холодное, острое, как лезвие ледоруба.
«Интересно», — подумал он снова.
Ибо, во-первых, этот человек каким-то чудом выжил при падении в лавину.
А во-вторых… он всё ещё вцепился в страховочную систему Джейда. Даже без сознания, даже после такого падения — держался.
Незнакомец пошевелился. С тихим стоном, приглушённым маской, он приподнял голову, и их взгляды встретились.
Глаза у него были необычные. Не цветом — в тусклом свете умирающего фонарика это не имело значения. А выражением. В них не было паники. Не было страха. Только лёгкое замешательство человека, который только что пробудился и пытается понять, где находится.
Джейд взирал на него и чувствовал, как уголки его губ сами собой приподнимаются под маской.
— Вы в порядке? — голос прозвучал глухо из-за маски, но он знал, что интонация была верной — вежливой, участливой, спокойной. Идеальная маска.
Незнакомец поморгал, осознавая вопрос. Затем медленно кивнул.
— А вы?
Голос у него оказался низким, ровным. Никакой дрожи. Никакой истерики. Словно они встретились в кафе, а не в сугробе после лавины.
Джейд ощутил, как внутри разгорается огонёк интереса. Маленький, но очень яркий.
— Жив, — ответил он просто. — Хотя, должен признать, это было неожиданно.
Незнакомец хмыкнул. Коротко, без улыбки, но в этом звуке было нечто… человеческое. Почти тёплое.
— Простите, — произнёс он, и в голосе действительно прозвучало сожаление. — Я сорвался. Увлёкся видом, не заметил нависания. Вы попали под раздачу из-за моей глупости.
Джейд моргнул. Извинения. Человек, которого только что унесло лавиной, первым делом извинился перед тем, кого утянул за собой.
Необычно.
— Что ж, — Джейд осторожно пошевелил плечом, проверяя, не сломано ли. Вроде цело. — Главное, что мы оба живы. Остальное поправимо.
Незнакомец кивнул и попытался сесть. Джейд следил за каждым его движением с вниманием опытного наблюдателя. Движения были экономными, точными. Никакой суеты. Человек явно знал, что совершает в горах.
«Интересно».
— У вас связь есть? — спросил незнакомец, оглядываясь по сторонам. — Моя, кажется, не пережила падение.
Джейд проверил свой передатчик. Мёртв.
— Тоже нет. Придётся выбираться самим.
Незнакомец посмотрел на него. В свете умирающего фонарика Джейд наконец смог разглядеть его лицо. Обычное. Спокойное. Но глаза… глаза взирали внимательно, изучающе, без той настороженности, с которой люди обычно смотрят на незнакомцев.
— Вы альпинист? — спросил незнакомец.
— Любитель, — скромно ответил Джейд, хотя про себя отметил, что этот маршрут был для него далеко не первым серьёзным восхождением.
— Я тоже. — Незнакомец поднялся на ноги, стряхивая снег с комбинезона.
А потом почему-то ты вообще ничего не вспомнил…
Запах антисептика был почти таким же резким, как запах озона перед грозой.
Джейд сидел на краю больничной койки в местном медицинском центре у подножия гор, рассеянно разглядывая гипс на своей левой руке. Трещина в лучевой кости. Не самое страшное, что могло случиться при падении в лавину, но достаточно неприятное, чтобы напомнить о себе ноющей болью при каждом неловком движении.
Его уже осмотрели, перевязали, сделали снимки. Оставалось лишь ждать, пока привезут какие-то бумаги для страховки, и можно будет уходить.
Джейд лениво размышлял о том, как некстати эта травма — теперь придётся отложить следующие восхождения на месяц, а может, и больше, — когда дверь в палату приоткрылась.
Медсестра заглянула внутрь, увидела, что он не спит, и обратилась к кому-то в коридоре:
— Сюда, пожалуйста. Третья койка свободна, доктор подойдёт через десять минут.
В палату въехало инвалидное кресло.
Джейд поднял взгляд — и замер.
В кресле восседал он.
Тот самый незнакомец, который сорвался с верхнего склона. Тот самый, кто вцепился в его страховку и утянул за собой в лавину. Тот самый, с кем они провели двое суток в горах, выбираясь к спасателям.
Джейд узнал его сразу. Не по лицу — тогда, в снегах, они оба были в масках почти всё время. А по глазам. Спокойным, ровным, взирающим прямо перед собой без тени паники или страдания, несмотря на явное неудобство позы.
Незнакомец сидел в кресле, слегка ссутулившись. Одна рука прижимала к боку сложенное одеяло, но даже сквозь ткань было видно, как неестественно выпирает нечто под больничной рубашкой — корсет, понял Джейд. Фиксатор для рёбер.
— Сломанные рёбра? — спросил Джейд прежде, чем успел подумать, стоит ли заговаривать первым.
Незнакомец повернул голову. Их взгляды встретились.
И в этих глазах мелькнуло узнавание. Тёплое, живое, несмотря на усталость и боль.
— Три штуки, — ответил тот низким, чуть хриплым голосом. — И пара трещин. Вам повезло больше, я вижу.
Он кивнул на гипс Джейда.
— Только рука, — согласился Джейд. И добавил, чуть помедлив: — Я думал, мы тогда разошлись навсегда. Вы пропали довольно быстро после эвакуации.
Медсестра помогла незнакомцу пересесть с кресла на койку — ту самую, третью, что стояла напротив кровати Джейда. Процесс был медленным и явно болезненным, но мужчина не издал ни звука. Только на скулах обозначились желваки, когда пришлось поворачиваться.
— Меня сразу в город увезли, — ответил он, когда наконец оказался на койке, опираясь спиной на поднятое изголовье. — Вертолётом. Даже попрощаться не успел.
Джейд взирал, как незнакомец осторожно выдыхает, прикрывая глаза на секунду. В этой позе, с осунувшимся лицом и тенью боли во взгляде, он был… Джейд поймал себя на том, что подбирает слово, и с удивлением понял: красивый. Не той яркой, бросающейся в глаза красотой, которой обладал, скажем, Вил. А другой — спокойной, глубокой, как горное озеро.
— Я тоже желал попрощаться, — сказал Джейд вслух.
Незнакомец открыл глаза и посмотрел на него с лёгким удивлением. Видимо, не ожидал такой прямоты.
— Правда? — спросил он просто.
— Правда.
Повисла тишина. Но не неловкая, а какая-то… уютная. Как тогда, в расщелине, когда они сидели вдвоём и ждали, пока стихнет ветер.
— Я Т/И, — вдруг произнёс незнакомец, хотя они уже представлялись друг другу в горах, но этого не помнил…
— Помню. — Джейд чуть наклонил голову, позволяя себе лёгкую улыбку. — Джейд.
Они снова замолчали. Где-то в коридоре прошла медсестра, зазвенели инструменты, кто-то негромко разговаривал — обычная больничная суета. А здесь, в этой маленькой палате на двоих, время будто остановилось.
Джейд взирал на Т/И и отмечал детали. То, как тот осторожно меняет положение, стараясь не потревожить рёбра. Как машинально гладит большим пальцем край одеяла — успокаивающий жест. Как время от времени бросает взгляд на гипс Джейда, и в этом взгляде мелькает нечто, похожее на… вину?
— Ты не виноват, — сказал Джейд.
Т/И приподнял брови.
— В том, что я сломал руку? — уточнил он. — Вообще-то, если помнишь, это я на тебя сверху упал.
— Ты сорвался. Это случайность.
— Я сорвался из-за собственной невнимательности. — В голосе Т/И не было горечи, только спокойная констатация факта. — И утянул тебя за собой. Если бы не я, ты бы сейчас, наверное, уже на вторую вершину замахнулся, а не сидел здесь с гипсом.
Джейд вдруг улыбнулся — шире, чем обычно позволял себе с незнакомыми людьми.
— Возможно, — согласился он. — Но тогда бы я не встретил тебя снова.
Т/И замер.
На его лице мелькнуло выражение, которое Джейд не смог сразу истолковать. Удивление? Смущение? Нечто ещё, более глубокое и тёплое?
— Ты странный, — сказал Т/И после паузы. Без осуждения, просто констатируя факт.
— Знаю, — кивнул Джейд. — Мне часто говорят.
— Я не в дурном смысле.
— Я понял.
Снова тишина. Но теперь в ней появилось нечто новое — напряжение, похожее на электричество перед грозой. Джейд чувствовал его каждой клеткой, и это было… захватывающе.
— Как твои часы? — спросил он, меняя тему, но не потому, что желал уйти от разговора, а потому что ему действительно было любопытно.
Т/И моргнул, явно не ожидая такого поворота.
— Часы? — переспросил он. И вдруг улыбнулся. Коротко, чуть заметно, но Джейд успел это узреть. — А… я говорил, что я часовщик?
— Ты сам сказал. В расщелине. — Джейд пожал плечом здоровым плечом. — Я внимательный.
— Да, я заметил.
Т/И откинул голову на подушку, устраиваясь поудобнее. Глаза его взирали куда-то в потолок, но Джейд знал — на самом деле он смотрит внутрь себя, туда, где хранятся все эти сложные механизмы, которые он так любит.
— Часы в порядке, — сказал Т/И наконец. — Все, что были в мастерской. А те, что я брал с собой в горы… — Он поморщился. — Разбились при падении. Старинный карманный хронограф. Жалко.
— Сильно жалко?
— Очень. Я его два года искал для коллекции.
Джейд задумался. В его голове уже начала складываться мысль — смутная, но настойчивая. Он ничего не произнёс вслух, только кивнул, показывая, что услышал и понял.
В палату вошёл врач — пожилой мужчина с усталыми глазами и папкой в руках. Он кивнул обоим, приблизился к койке Т/И и начал нечто объяснять про режим, про то, как важно не нагружать корсет, про сроки восстановления.
Джейд слушал вполуха, но краем глаза наблюдал за Т/И. Тот воспринимал информацию спокойно, задавал уточняющие вопросы по делу, ни разу не перебил и не выказал раздражения или страха.
«Интересно», — подумал Джейд. И поймал себя на том, что думает об этом человеке уже не в первый раз за последние полчаса.
Врач ушёл, пообещав вернуться с документами. Снова стало тихо.
— Ты надолго здесь? — спросил Т/И, поворачивая голову к Джейду.
— Сегодня выписывают, как только привезут страховые бумаги. А ты?
— Недели две минимум. Желают понаблюдать, нет ли внутренних повреждений.
— Понятно.
Джейд помолчал, а затем, повинуясь внезапному импульсу, достал из кармана куртки, висевшей на спинке кровати, маленький блокнот и ручку. Быстро начертал несколько слов, вырвал листок и протянул Т/И.
— Что это? — Т/И взял бумагу, пробежал глазами по строчкам.
— Мой номер, — просто ответил Джейд. — На случай, если пожелаешь… не знаю. Поговорить. Или просто написать. Когда станет скучно.
Т/И поднял на него взгляд. В глазах было нечто сложное — удивление, интерес, и ещё нечто, чему Джейд пока не мог подобрать названия.
— Ты даёшь свой номер человеку, который сломал тебе руку? — спросил Т/И, и в голосе его впервые за всё время прозвучала лёгкая, едва заметная насмешка.
— Ты не ломал мне руку, — терпеливо поправил Джейд. — Ты просто… разнообразил моё восхождение.
Т/И фыркнул. Коротко, почти беззвучно, но Джейд увидел, как дрогнули уголки его губ.
— Странный, — повторил Т/И. Но листок с номером аккуратно сложил и убрал в карман больничной рубашки. — Благодарю.
— Не за что.
В палату заглянула медсестра, та самая, что привозила Т/И.
— Мистер Лич? Ваши документы готовы, можете забирать вещи и выписываться.
Джейд кивнул, поднялся с койки. На секунду задержался, глядя на Т/И.
— Поправляйся, — сказал он просто.
— Постараюсь. — Т/И кивнул ему. — Удачных восхождений. В следующий раз без падений.
— Обещаю.
Джейд вышел в коридор, но на пороге обернулся. Т/И сидел на койке, глядя в окно, и в профиль, с чёткой линией челюсти и спокойным выражением лица, он казался Джейду почти красивым.
«Интересно», — подумал Джейд в который раз.
И ушёл, унося с собой это странное, тёплое чувство, которое никак не вписывалось в его обычную картину мира.
С того дня они начали переписываться… Джейд изучал Т/И: его привычки, реакцию на странные темы, манеру работы, труд… А потом подарки, и через пару месяцев они встретились на каникулах… А затем спустя полгода в одном из мгновений он просто встретился с тобой и тогда признался в любви, но когда пожелал воспользоваться своей уникальной магией, как узнать, что это вправду, но Т/И его перехитрил…
Но потом наступили ужасные дни, когда они были далеко друг от друга.
Первое, что ощутил Джейд, когда завибрировал его телефон, — это легкое раздражение. Церемония бракосочетания старых друзей семьи подходила к концу, и они с Флойдом и матерью как раз выходили из сверкающего огнями банкетного зала на прохладный вечерний воздух Ультрамаринового города. Свет от огромных медуз-фонарей, плавающих в небе, окрашивал улицы в мягкие сине-зеленые тона. Он уже собирался убрать телефон, но, увидев имя на экране, замер. Т/И.
Это было… неожиданно. За последние три года они привыкли к определенному ритму. Тихие видеозвонки глубокой ночью, когда Т/И возвращался из своей мастерской в Шефтлендсе. Длинные письма, которые пахли маслом для механизмов и приходили с нереальной скоростью магической почты. Посылки с диковинными шестеренками или маленькими стеклянными колбами, которые Джейд тут же превращал в основу для нового террариума. Т/И никогда не звонил просто так, а тем более — когда Джейд был не один.
— Ой~ Братик, у тебя кто-то звонит? — Флойд, как всегда, заметил всё. Он лениво покачивался на пятках, прожигая брата своим безумным, цепким взглядом. — Какой-то незнакомый номер? Или знакомый?
— Флойд, не мешай, — Джейд говорил спокойно, но в голосе появилась та самая стальная нотка, которую Флойд отлично знал. Он нажал на кнопку ответа, отойдя на пару шагов к ограде набережной, с которой открывался вид на море, бившееся о стеклянные стены города.
— Т/И? — голос Джейда был ровным, но в груди непривычно кольнуло. Это было странное чувство. Волнение? Он редко его испытывал.
Из динамика донесся шум. Не тишина мастерской, а ветер, чьи-то голоса, музыка издалека и тяжелое, сбивчивое дыхание. А затем раздался голос, который Джейд знал лучше всего на свете, но сейчас он звучал… иначе.
— Д-джейд… — голос Т/И был тягучим, слова наезжали друг на друга, а концы фраз просто тонули в шуме ветра. — Ты… здесь? Я… я думал, это сон. А оно… оно… ну это… стекло… море… Парк, да. «Морское стекло». Я… стою. А ты… ты далеко?
Сердце Джейда пропустило удар. Он резко вскинул голову, всматриваясь вдаль, туда, где за изгибом набережной, у самого входа в Парк «Морское стекло», маячил одинокий силуэт. Даже на таком расстоянии, даже в полумраке, он узнал бы эту фигуру. Высокую, худощавую, с немного сутулыми от постоянной работы за верстаком плечами.
— Ты в Ультрамариновом городе? — переспросил Джейд, и его пальцы сильнее сжали телефон. Внутри всё закрутилось в тугую спираль. Удивление. Беспокойство. И нечто ещё, очень тёплое и опасное, что он привык держать под замком. Т/И был здесь. В его городе. В таком состоянии.
— Ага… — протянул Т/И. — Корпоратив… эта… ну, эта, как её… вечеринка. Коллеги… пили. Я тоже… пил. Мало? Много? Не помню. — Он замолчал, и Джейд услышал, как тот шумно вздохнул. — Я подарок привёз. Тебе… и тому, другому… Фрейду? Нет. Флойду. Да. Красивая коробка. Не потерял.
Несмотря на абсурдность ситуации, по губам Джейда скользнула тёплая, почти нежная улыбка. Т/И, который всегда был воплощением порядка и точности, сейчас стоял посреди чужого города, в стельку пьяный, и беспокоился лишь о том, чтобы не потерять подарки. Эта забота, проявленная так неуклюже и искренне, тронула Джейда до глубины души. Чувство, которое он испытывал сейчас, было похоже на то, как если бы в идеально отлаженный механизм его жизни вдруг вставили недостающую, идеально подходящую шестеренку, и всё вокруг завертелось с новой, доселе невиданной гармонией.
— Стой там, — приказал Джейд, и в его голосе впервые за вечер проскользнули настоящие эмоции. — Не двигайся. Я сейчас буду.
Он убрал телефон и повернулся к матери и брату. Джорджина, элегантная женщина с идеальной осанкой и внимательным взглядом, взирала на него с вежливым интересом.
— Джейд, дорогой, всё в порядке? — спросила она. — Кто это был?
— Друг, — ответил Джейд, и его улыбка стала чуть шире, чуть более непроницаемой. — Он неожиданно приехал в город и, кажется, попал в небольшую передрягу. Мне нужно ему помочь. Флойд, проводи маму до дома.
Флойд, который всё это время с хитрым прищуром наблюдал за братом, вдруг расплылся в своей фирменной жутковатой улыбке.
— А-а-а~ Так это тот самый друг? — пропел он, растягивая слова. — Который присылает смешные железяки? Джейд водится с каким-то часовщиком из далеких земель и никому о нём не рассказывает~ Мам, а ты знала?
— Флойд, — голос Джейда прозвучал тихо, но предупреждающе.
Джорджина перевела взгляд с одного сына на другого. Она была неглупа и давно подозревала, что у её идеального, всегда уравновешенного Джейда есть свои тайны.
— Друг, значит? — мягко переспросила она. — Что ж, раз другу необходима помощь, нехорошо заставлять его ждать. Ступай. Флойд проводит меня.
Джейд коротко поклонился матери и, больше не теряя ни секунды, быстрым, почти летящим шагом направился вдоль набережной. Его мысли лихорадочно работали, накладываясь на чувства: волна раздражения от того, что пришлось импровизировать на глазах у матери, тут же сменялась глубоким, всепоглощающим беспокойством за Т/И. А под всем этим, как тихое течение, пульсировала радость. Т/И был здесь. Всего в нескольких минутах ходьбы.
Он нашёл его у самого входа в парк. Т/И сидел на скамейке, в свете фонаря, запрокинув голову и глядя на проплывающих над головой светящихся медуз. Рядом с ним на скамейке стояла небольшая, аккуратно перевязанная лентой коробка и валялся чей-то забытый пиджак. Т/И был одет не в свой обычный свитер, а в дорогую, но уже изрядно помятую рубашку, рукава которой были небрежно закатаны до локтей. Его темные волосы растрепались, а глаза, обычно такие спокойные и глубокие, сейчас взирали на мир с пьяным, доверчивым удивлением.
— Т/И, — Джейд приблизился и мягко опустился перед ним на корточки, оказавшись с ним лицом к лицу.
Взгляд Т/И медленно сфокусировался на нём. На лице пьяного часовщика расцвела медленная, счастливая улыбка.
— О, — выдохнул он, и его рука сама собой потянулась к лицу Джейда. Тёплые, немного дрожащие пальцы коснулись его щеки, провели по скуле. — Пришёл. А я смотрел на рыбок… то есть медуз… и думал: красиво. Но ты красивее.
Джейд ощутил, как тепло разливается по груди. Эта прямая, неловкая, совершенно нефильтрованная нежность от человека, который в здравом уме скорее промолчит, чем скажет такой комплимент, была… бесценна. Он мягко перехватил руку Т/И и задержал её в своей, касаясь губами костяшек.
— Ты пьян, — констатировал он очевидное, но в его голосе не было осуждения. Только успокаивающая, обволакивающая теплота. — И ты в Ультрамариновом городе. Почему ты сразу не сказал мне, что приедешь?
— Сюрприз желал, — Т/И нахмурился, пытаясь собраться с мыслями. — Завтра… ну, сегодня уже? В общем, на днях. А тут корпоратив… коллеги сказали: «Т/И, расслабься, ты как часы вечно заведённый». Вот я и… расслабился. Кажется, пере…брал.
— Кажется, — согласился Джейд, и его улыбка стала шире. Ему нравилось видеть Т/И таким. Беззащитным. Открытым. Таким, каким его не видел больше никто. Это вызывало острое, почти собственническое чувство. — Что в коробке?
Т/И проследил за его взглядом и снова просиял.
— А! Это подарок. Открой. Там тебе… и Фрейду. Ну, Флойду.
Джейд осторожно, чтобы не разбудить внезапную и хрупкую сосредоточенность Т/И, развязал ленту и открыл коробку. Внутри, на бархатной подложке, лежали двое карманных часов. Они были парными, но разными. Одни — с корпусом из темного металла, сдержанные и элегантные, с гравировкой в виде изогнутого листа папоротника на крышке. Другие — с корпусом из светлого металла, более вычурные, с механизмом, частично виднеющимся сквозь крошечное окошко на циферблате. Крышку украшала гравировка в виде танцующей спирали.
— Это прототипы, — объяснял Т/И, с трудом подбирая слова. — Новой линии. «Эвтрофикация». Это… ну, процесс перенасыщения воды… как у вас в море. Красиво, но… не всегда хорошо. Сложно. Эти двое… связаны. Как ты и Флойд. Не могут друг без друга.
Джейд взирал на часы, и внутри него нечто переворачивалось. Т/И не просто делал подарки. Он вкладывал в них смысл. Он видел суть вещей. Он видел суть их связи с Флойдом, хотя никогда не был свидетелем их взаимодействия вживую. Он просто понял это по рассказам Джейда. По деталям.
— Благодарю, — сказал Джейд тихо, и это слово вместило в себя гораздо больше, чем просто благодарность. Он убрал часы обратно в коробку и поднялся. — Пойдём. Тебе нужно поспать. Ты остановился в гостинице?
— Не-а, — Т/И мотнул головой и попытался встать, пошатнувшись. Джейд мгновенно подхватил его под локоть, придерживая за талию. Т/И благодарно оперся на него. Он был тёплым и тяжелым, и от него пахло морем, дорогим алкоголем и чем-то родным, чем пахнут все его вещи. — Я думал… к тебе. Но ты с семьёй… Мама не знает… Неудобно.
— Ты мой парень почти три года, — голос Джейда стал твёрже. Он развернул Т/И к себе, заставляя посмотреть в глаза. — И ты стоишь здесь, пьяный, один, в чужом городе, и думаешь о неудобстве? Ты идиот.
— Наверное, — легко согласился Т/И, глядя на него с той же пьяной, доверчивой улыбкой. — Но я же твой идиот?
Это было сказано так просто, так естественно, что у Джейда перехватило дыхание. Всё его хитроумие, все его многоходовые планы, вся его вечная игра — всё это разбилось о простую искренность пьяного часовщика. Он чувствовал себя… уязвимым. И это чувство, исходящее от Т/И, не пугало, а, напротив, наполняло невероятной, пугающей своей глубиной нежностью.
— Мой, — выдохнул Джейд, прижимая его к себе крепче. — И сейчас я отведу тебя в гостиницу. А завтра мы побеседуем о том, как ты посмел явиться в мой город и не предупредить меня.
— Ага, — пробормотал Т/И, утыкаясь носом в плечо Джейда. — Поговорим. Только… можно я ещё постою так? У тебя холодный. Приятно. Как морской бриз.
Джейд ничего не ответил. Он просто стоял, обнимая своего парня, глядя, как над ними проплывают медузы, и слушал, как бьётся сердце Т/И — ровно и спокойно, как отлаженный механизм. Его собственное сердце билось в унисон, и впервые в жизни Джейду Личу не желалось ничего анализировать. Он просто желал быть здесь. С ним. В этом мгновении.
— Пойдем, тебе нужно в тепло, — Джейд мягко, но настойчиво потянул Т/И за собой, одной рукой придерживая его за талию, а другой — подхватывая коробку с подарками.
Т/И послушно сделал шаг, потом второй, но его явно штормило. Он то и дело спотыкался о собственные ноги, которые, судя по всему, отказывались ему подчиняться. Джейд терпеливо ловил его, поправлял и вел дальше, стараясь держаться ближе к освещенной стороне улицы.
— Слушай, а у тебя плечо такое удобное, — невнятно пробормотал Т/И, утыкаясь носом в шею Джейда и буквально повисая на нем. — Твердое. И пахнет… морем? Или это я пахну морем? Я вообще где?
— Ты в Ультрамариновом городе, — терпеливо ответил Джейд, поправляя сползающего парня. — И мы идем искать твой отель.
— Отель! — Т/И вдруг оживился и резко выпрямился, едва не потеряв равновесие. Джейду пришлось приложить усилие, чтобы удержать их обоих на ногах. — Я бронировал! Точно! Там… ну, это… карта! В телефоне!
Он начал судорожно хлопать себя по карманам, путаясь в собственных руках. Джейд вздохнул с мягкой, почти отеческой укоризной. Он аккуратно остановил хаотичные движения Т/И, взял его за запястья и заглянул в глаза.
— Позволь мне, — сказал он тихо, но с той спокойной уверенностью, которая всегда действовала на Т/И отрезвляюще. — Где телефон?
— В кармане, — Т/И послушно замер и указал пальцем куда-то в район своей груди, промахнувшись мимо кармана сантиметров на десять.
Джейд едва заметно улыбнулся — той самой теплой, искренней улыбкой, которую видел только Т/И — и сам аккуратно достал телефон из внутреннего кармана его пиджака. Разблокировать оказалось просто: Т/И использовал дату их первой встречи в качестве пароля. Это тронуло Джейда сильнее, чем он готов был признать.
— Отель «Лазурная бухта», — прочитал он, просматривая бронь. — Хороший выбор. Это в пятнадцати минутах ходьбы отсюда.
— Пятнадцать минут? — Т/И посмотрел на него круглыми глазами, в которых читалось искреннее детское страдание. — Это же… это долго! Я замерзну! Джейд, я уже замерз! Смотри!
Он с самым несчастным видом протянул свои руки. Джейд послушно взял их в свои — длинные пальцы часовщика действительно были холодными, несмотря на то, что на улице стояла довольно мягкая для прибрежного города погода.
— Холодные, — согласился Джейд. Вместо того чтобы отпустить, он поднес ладони Т/И к своим губам и подул на них, согревая дыханием. — Так лучше?
Т/И кивнул, но выглядел при этом таким жалобным, что Джейд не выдержал. Он расстегнул свой идеально сидящий пиджак — подарок матери на прошлый день рождения, между прочим — и, притянув Т/И ближе, укутал его в полы, прижимая к себе. Теперь они стояли почти вплотную, и Т/И уткнулся носом в его грудь, довольно жмурясь.
— Тепло, — выдохнул он блаженно. — Ты теплый. Как чайник. Нет, как… как камин. У тебя дома есть камин? У меня нет. А ты пахнешь… м-м-м…
Он замолчал, явно потеряв нить мысли. Джейд стоял неподвижно, позволяя Т/И тереться о его рубашку, и чувствовал, как внутри разливается то самое опасное, всепоглощающее тепло. Это было неправильно — стоять посреди улицы, обнимая пьяного парня, рискуя, что их увидит кто-то из знакомых. Но в то же время это было… правильно. Настолько правильно, что Джейд не мог заставить себя разорвать объятия.
— Т/И, — позвал он тихо. — Нам правда нужно идти.
— М-м-м? — Т/И поднял голову и посмотрел на него затуманенным взглядом. В свете фонарей его глаза блестели, а щеки раскраснелись от прохладного воздуха и выпитого алкоголя. — Ты такой красивый. Я тебе говорил сегодня?
— Говорил, — Джейд чуть склонил голову, разглядывая его лицо.
— Мало, — уверенно заявил Т/И и, прежде чем Джейд успел что-то сказать, потянулся вверх и поцеловал его.
Поцелуй получился неуклюжим — Т/И промахнулся, попал в уголок губ, тут же извинился и попытался снова. Вторая попытка вышла удачнее. Он целовал Джейда жадно, но как-то по-детски искренне, вкладывая в этот жест всю ту нежность, которую обычно прятал за спокойствием и сдержанностью.
Джейд отвечал на поцелуй бережно, придерживая Т/И за затылок, не давая ему потерять равновесие. Внутри него бушевал ураган: нежность, удивление, легкое беспокойство и острое, ни с чем не сравнимое счастье. Т/И никогда не был так открыт. Трезвый он скорее выражал чувства через подарки и долгие взгляды, чем через слова или прикосновения. А сейчас он был здесь, в его руках, такой настоящий и беззащитный, что у Джейда щемило сердце.
Когда они оторвались друг от друга, Т/И снова уткнулся ему в грудь.
— Холодно, — пожаловался он. — Губы холодные. И руки. И нос. И уши. Джейд, у меня уши замерзли.
— Сейчас согреем, — пообещал Джейд, запахивая пиджак плотнее. — Пошли.
Они двинулись дальше — медленно, потому что Т/И то и дело останавливался, чтобы еще раз прижаться к Джейду, или погладить его по груди, или просто пробормотать нечто нечленораздельное про шестеренки и то, как красиво сегодня светят медузы.
— Смотри, — Т/И ткнул пальцем в небо. — Они как… как маленькие лампочки. А знаешь, что я люблю в часах больше всего?
— Что? — Джейд терпеливо поддерживал беседу, одновременно следя за дорогой.
— Что они тикают. Тик-так. Тик-так. Как сердце. У тебя сердце тоже тикает, — он прижался ухом к груди Джейда и замер на секунду. — Стучит. Быстро. Ты волнуешься?
— Волнуюсь, — честно признался Джейд. — За тебя.
— Не надо, — Т/И покачал головой и снова посмотрел на него. — Я же с тобой. А с тобой… мне ничего не страшно. Даже холодно не страшно. Хотя холодно. Очень. Ты быстрее идти не можешь?
Джейд сдержал смешок. Т/И был удивительным — даже в таком состоянии он умудрялся быть собой.
Тем временем в нескольких кварталах от них
Джорджина шла по набережной неторопливым шагом, наслаждаясь вечерним бризом. Флойд плелся рядом, то забегая вперед, то отставая, и постоянно нечто напевал себе под нос.
— Мам~ — протянул он вдруг. — А ты видела, какие там на свадьбе были украшения? Из кораллов! Красивые такие, розовые. А хочешь, я тебе тоже такие добуду? Нырну и достану, прямо сейчас!
— Флойд, сейчас ночь, — спокойно ответила Джорджина. — И нырять в парадном костюме было бы неразумно.
— А я быстро! — не унимался Флойд. — Ты постой тут, полюбуйся на медуз, а я мигом!
— Ты пытаешься меня отвлечь, — Джорджина остановилась и внимательно посмотрела на младшего сына. — Зачем?
Флойд замер, его безумные глаза на секунду расширились, но он быстро взял себя в руки.
— Я? Отвлечь? С чего ты взяла? — он попытался изобразить невинность, но у него получалось дурно. — Просто забочусь о твоем культурном досуге!
— Джейд пошел не просто так, — Джорджина покачала головой. — И ты знаешь, к кому. Я желаю посмотреть.
— Ма-ам, — Флойд ускорился, заступая ей дорогу. — Ну зачем? Там скучно! Там какой-то… ну, друг. Обычный. Скучный. Из Шефтлендса. Часовщик. Они там про шестеренки говорят, тебе точно не понравится!
— Отойди, Флойд, — голос Джорджины стал мягче, но в нем появились стальные нотки. Та самая интонация, которая не оставляла сомнений: спорить бесполезно.
Флойд вздохнул, понимая, что проиграл, и покорно отошел в сторону. Но в его глазах загорелся азартный огонек — будет любопытно посмотреть, как брат выпутается из этой ситуации.
Они завернули за угол и вышли к Парку «Морское стекло». И замерли.
Картина, открывшаяся перед ними, была… красноречивой.
Джейд стоял, прислонившись спиной к ограде набережной. Его пиджак был распахнут, и в него, как в кокон, был закутан высокий темноволосый парень, который практически висел на Джейде, обхватив его руками за талию. Джейд, в свою очередь, одной рукой придерживал парня за спину, а второй — поправлял на нем пиджак, стараясь укрыть от ветра. Его лицо, которое Джорджина привыкла видеть неизменно вежливым и слегка отстраненным, сейчас выражало такую нежность и заботу, что у женщины перехватило дыхание.
— Твою мать, — выдохнул Флойд, но тут же поправился под взглядом матери: — В смысле… ой.
Парень в объятиях Джейда, заметив их, поднял голову. Его взгляд был мутным, щеки горели румянцем, а на лице застыло выражение полного, безмятежного счастья. Он уставился на Джорджину, потом перевел взгляд на Флойда, потом снова на Джорджину — и расплылся в восхищенной улыбке.
— Вау… — выдохнул Т/И, и его голос разнесся в тишине набережной с той громкостью, на которую способны лишь люди, абсолютно не контролирующие свою громкость. — Твоя мама тоже богиня? Она выше Флойда… Ох…
Он икнул, поежился и снова уткнулся носом в грудь Джейда.
— Мня… холодно…
Джейд замер. На одно бесконечное мгновение его идеально выверенный внутренний механизм дал сбой. Он ощутил, как краска приливает к щекам — впервые за много лет. Смущение? Неловкость? Паника? Всё сразу, смешанное с отчаянным желанием защитить Т/И от любой неловкости, даже если сам Т/И ее совершенно не замечает.
Но Джейд Лич был джентльменом. А джентльмены не теряют лицо, даже когда их застают врасплох.
— Добрый вечер, матушка, — сказал он ровно, хотя внутри у него всё клокотало. Он аккуратно поправил воротник рубашки Т/И, заботливо укутывая его шею, и лишь затем поднял взгляд на Джорджину. Голос его звучал спокойно, но в глазах читалась мольба, которую могла заметить только мать. — Позволь представить тебе Т/И. Моего… спутника. Мы вместе уже почти три года.
Джорджина молчала. Она переводила взгляд с напряженного лица старшего сына на его пьяного, но такого счастливого спутника, и обратно. Флойд замер рядом, с интересом наблюдая за разворачивающейся драмой.
Тишина затягивалась. Джейд чувствовал, как Т/И дрожит от холода в его руках, и это подстегивало его сильнее любых слов.
— Матушка, — заговорил он снова, и в его голосе впервые проскользнули настоящие эмоции — не игра, не маска, а искреннее беспокойство. — Т/И замерз. Ему нужно в тепло. Позволь мне сначала устроить его в отеле, а завтра я всё объясню. Пожалуйста.
Это «пожалуйста» прозвучало так, как Джорджина не слышала от сына никогда. Гордый, независимый, всегда держащий всё под контролем Джейд — просил. Ради этого незнакомого ей парня.
— Мам, — неожиданно подал голос Флойд, и в его тоне не было привычной игривости. — Правда, холодно. Давай не сейчас.
Джорджина перевела взгляд на младшего сына, потом снова на старшего. Медленно, очень медленно, на ее губах появилась улыбка. Не та вежливая, светская улыбка, которую она носила как маску. А настоящая. Теплая.
Джорджина приблизилась ближе и внимательно посмотрела на Т/И, который мирно посапывал в объятиях ее сына, изредка бормоча нечто про холод и шестеренки.
— Он симпатичный, — заметила она. — И, судя по всему, очень дорожит тобой, раз приехал через полмира.
— Матушка… — Джейд не находил слов.
— Мы побеседуем завтра, — Джорджина мягко коснулась его плеча. — А сейчас иди. Согрей своего молодого человека. И, Джейд…
— Да?
— Я рада, что ты нашел кого-то, ради кого готов просить.
Она развернулась и неторопливо пошла обратно, оставляя Джейда одного с Т/И на руках. Он смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри него тает последний ледок напряжения.
— Джейд… — пробормотал Т/И, не открывая глаз. — Твоя мама… она милая. И красивая. Прям как ты. А пойдем уже в отель? Я замерз. И спать хочу. И еще тебя обнимать.
Джейд улыбнулся — той самой улыбкой, которую берег только для него.
— Пойдем, — сказал он тихо, подхватывая Т/И поудобнее и направляясь к отелю. — Сейчас согреемся.
Только вот знакомства не случилось… Как после того Т/И пробыл 2 недели в отеле из-за ужасной температуры, а потом надо было ехать обратно…
Конечно, было стыдно за такое детское поведение, но ничего не исправить.*

Флойд Лич.

—О,~~~ кстати. Это моя креветка. Моя~~~ Не трогай, не пробуй и даже не смотри слишком долго, а то я укушу. А чего я не рассказывал? Хм¿… А я должен был? Мне и так весело.
*В Колледже Ночного Ворона царило привычное утреннее оживление. Студенты всех мастей, от сонных до гиперактивных, стекались к главным воротам, создавая пёстрый, шумный поток. Для большинства это был просто очередной день учёбы. Для Т/И, главы общежития Ветховое, это было утро, когда он планировал кое-что важное.
Он стоял чуть поодаль от главного входа, прислонившись плечом к холодной каменной колонне. Его спокойный, чуть насмешливый взгляд скользил по толпе в поисках одной знакомой долговязой фигуры с бирюзовыми волосами. Мысли текли ровно, как глубокое океанское течение: «Сегодня. Нужно просто сказать ему об этом сегодня. Без лишних предисловий. Флойд не любит, когда ходят вокруг да около».
Он заметил их не сразу, а скорее ощутил характерное оживление в толпе. Из дверей общежития «Октавинелль» выходили студенты, и в центре этого мини-водоворота выделялись двое. Джейд, как всегда, безупречный, с вежливой улыбкой на лице, которая не касалась глаз. И Флойд.
Флойд был… Флойдом. Его школьная форма выглядела так, будто он в ней почивал, галстук болтался где-то на уровне груди. Он лениво переставлял длинные ноги, его острые очи с разными цветами равнодушно скользили по лицам. Толпа перед ним инстинктивно расступалась, как вода перед носом корабля. Люди не любили попадаться ему на пути, когда он пребывал в таком расслабленно-отстранённом настроении. Это могло означать всё, что угодно.
Т/И мягко оттолкнулся от колонны и направился сквозь поток студентов. Ему не требовалось расталкивать людей локтями — его высокий рост и спокойная, уверенная походка заставляли других уступать дорогу самим. Он поймал взгляд Джейда. Тот заметил его, и его улыбка стала на долю секунды шире, а в глазах мелькнул любопытный огонёк. Джейд всегда наблюдал. Всегда анализировал. Но Т/И было всё равно. Он взирал только на Флойда.
Когда между ними оставалось всего несколько метров, Флойд наконец поднял взгляд. Его жёлтый и оливковый очи на мгновение остановились на Т/И, и в их глубине нечто дрогнуло. Ленивое безразличие сменилось узнаванием, а затем — тёплым, почти детским интересом. Губы Флойда растянулись в острой акульей улыбке.
— О, Кальмарчик приплыл, — протянул он, намеренно искажая прозвище, данное Т/И. Ему просто нравилось, как звучал его голос, когда он обращался к Т/И. — А я как раз скучал.
— Привет, — голос Т/И был ровным, низким и спокойным. Он остановился в шаге от Флойда, игнорируя странные взгляды проходящих мимо студентов. — Есть разговор.
Флойд тут же наклонил голову набок, длинная прядь тёмно-серых волос упала ему на лицо. Его настроение-качели резко качнулось в сторону любопытства.
— Разговор? — он шагнул ближе, вторгаясь в личное пространство Т/И, и положил подбородок ему на плечо, обдавая шею тёплым дыханием. — М-м-м? О чём? Ты принёс мне нечто вкусное? Или желаешь убежать от меня в паркур? Я догоню, ты же знаешь.
— Флойд, — терпеливо позвал Т/И, не делая попытки отстраниться. Он чувствовал, как длинные пальцы Флойда сжимают его предплечье, привычно сильно, почти до синяков. — Дай мне пять минут. Это важно.
Флойд отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в очи Т/И. Его зрачки расширились, пытаясь уловить малейшие изменения в этом спокойном, как штиль, лице. Важно? Это слово могло означать нечто интересное, а могло — скучное. Флойд ненавидел скучное.
— Ну? — поторопил он, но в его голосе уже появились металлические нотки нетерпения.
В этот момент Т/И открыл рот, чтобы сказать, что наконец-то желает официально познакомить Флойда со своей семьёй, и плевать он хотел на все правила этикета Ветхового, как вдруг…
— Эй, ты! Ты специально меня толкнул?!
Резкий, визгливый голос прозвучал как пощёчина. Рядом с ними, буквально в метре, двое студентов выясняли отношения. Тот, что был пониже, с надутым лицом, ткнул пальцем в грудь другого.
Флойд замер. Его взгляд, только что тёплый и сосредоточенный на Т/И, медленно, как у хищника, учуявшего добычу, переполз на источник шума. Улыбка исчезла с его лица. Скулы заострились. Атмосфера вокруг него изменилась мгновенно, словно безоблачное небо затянуло грозовыми тучами.
— Заткнись, — прошептал он одними губами, но его услышали все, кто стоял рядом. В голосе не было злости. В нём была та самая пугающая пустота, которая предшествовала взрыву.
Студент, к счастью для себя, его не услышал. Он продолжал орать на своего оппонента, размахивая руками.
— Он такой шумный, — пожаловался Флойд Т/И, но голос его звучал отстранённо. — Такой… скучный и шумный. Надоело.
И прежде чем Т/И успел нечто сказать или сделать, Флойд рванул с места. Два длинных, плавных, как у угря, шага — и он уже стоял за спиной кричащего студента. Тот даже не успел обернуться.
Флойд схватил его за плечо, разворачивая к себе. В его глазах полыхала ледяная ярость существа, которому помешали. Которое разбудили.
— Эй, — прошипел он, нависая над парнем. — Я сказал, заткнись. Ты мешаешь мне беседовать с моим Кальмарчиком. Это грубо.
Студент побледнел. Его рот открылся и закрылся, как у рыбы, выброшенной на берег. Флойду не требовался ответ. Ему нужно было выпустить пар. Его кулак сжался, и он, не целясь, с разворота замахнулся, чтобы ударить наглеца по лицу.
Время для Т/И словно замедлилось. Он видел, как заносится рука Флойда. Видел, как студент инстинктивно шарахается назад, прямо на него. Уклониться? Можно. Нужно. Его тело, натренированное паркуром, было способно на это. Но тогда Флойд промахнётся и, возможно, разозлится ещё больше. Или ударит снова. А этот парень этого не заслужил.
Т/И совершил единственное, что пришло ему в голову за эту долю секунды. Он шагнул вперёд, заслоняя собой испуганного студента, и принял удар на себя.
Кулак Флойда, в который он вложил немалую силу, врезался Т/И прямо в переносицу.
Мир на мгновение взорвался фейерверком. Т/И пошатнулся, но устоял на ногах, сделав шаг назад. Во рту возник металлический привкус крови. Из носа хлынуло тёплое и липкое, заливая губы, подбородок, капая на идеально выглаженную рубашку формы Ветхового.
Вокруг воцарилась мёртвая тишина. Даже ветер, казалось, перестал дуть.
Т/И медленно поднял голову и посмотрел на Флойда. В его взгляде не было злости. Не было обиды. Только глубокая, бесконечная усталость и лёгкая, чуть заметная, печальная насмешка.
— Больно, — спокойно, ровно, без единого намёка на истерику, произнёс он. Капля крови упала с его подбородка на каменную плиту.
Флойд стоял, как громом поражённый. Его рука, только что сжатая в кулак, медленно разжалась, пальцы задрожали. Ярость в его глазах схлынула мгновенно, оставив после себя абсолютное, вселенское замешательство, смешанное с ужасом. Он взирал на красную кровь на лице Т/И, и его собственное лицо искажалось, как у ребёнка, который только что сломал свою самую любимую игрушку.
— К-Кальмарчик… — выдохнул он, и в этом шёпоте не было ничего от его обычной лени или опасности. Был только страх. — Я… это не тебе. Я не желал. Он… он шумел…
Флойд сделал шаг вперёд, протянув руку, чтобы коснуться окровавленного лица, но отдёрнул её, словно обжёгшись. Он не знал, что делать. Его мир, в котором он всегда совершал только то, что хотел, и всё сходило с рук, рухнул в одну секунду. Он ударил Т/И. Того, кто никогда не пытался его контролировать. Того, кто всегда принимал его любым. Того, с кем было тепло и спокойно.
Джейд, наблюдавший за этой сценой с безопасного расстояния, сделал шаг вперёд, его вечная улыбка исчезла, сменившись напряжённым любопытством и тенью беспокойства за брата. Остальные студенты замерли, страшась дышать.
— Т/И… — начал было Джейд, но тот остановил его лёгким движением здоровой руки.
Т/И взирал только на Флойда. На его растерянное, испуганное лицо. На то, как дрожат его ресницы. Как он сжимается, словно ожидая, что сейчас его начнут бранить, пилить, читать нотации. Как все остальные.
— Флойд, — голос Т/И был тихим, но в тишине его слышали все. Он достал из кармана платок и прижал к носу, запрокидывая голову. — Всё в порядке.
Флойд моргнул. Непонимание на его лице сменилось недоверием.
— Ч-чего? — переспросил он. — Я ударил тебя. У тебя кровь. Ты гневаешься? Почему ты не гневаешься? Давай, скажи нечто! Пните меня! Засмейте! — его голос сорвался на истеричные нотки. — Это будет скучно, если ты просто… просто…
— Я не гневаюсь, — терпеливо повторил Т/И, чувствуя, как кровь пропитывает платок. — Я понимаю, что ты не желал. Ты целился в другого. Я просто встал на пути.
Он опустил голову и посмотрел прямо в разноцветные очи Флойда, в которых сейчас плескалась целая буря эмоций: страх, раскаяние, непонимание, благоговение.
— Но мне больно, Флойд. Физически больно. И немного обидно, потому что я желал сказать тебе кое-что важное, а теперь у меня разбит нос и всё в крови.
Флойд судорожно сглотнул. Длинные пальцы сжались и разжались. Он сделал ещё один робкий шаг, протянул руку и на этот раз всё же коснулся щеки Т/И, осторожно, кончиками пальцев, стирая кровавый потёк у уголка губ. Прикосновение было невесомым, почти благоговейным.
— Прости, — прошептал Флойд, и это слово, такое простое, прозвучало как самое искреннее признание в мире. В его голосе не было привычной лени или игры. Только чистое, детское раскаяние. — Я… я не желал. Я дурак. Я испортил всё. Ты уйдёшь теперь?
— Нет, — просто ответил Т/И, и на его губах, несмотря на боль, появилась та самая лёгкая, чуть насмешливая улыбка. — Я никуда не уйду. Но такояки ты мне должен. И понесёшь мою сумку.
Флойд замер, вслушиваясь в эти слова, словно в самую прекрасную музыку. А затем его лицо осветила робкая, неуверенная, но всё более широкая улыбка. Буря в его глазах утихла, сменившись тёплым, почти щенячьим обожанием.
— Такояки? — переспросил он, хватая сумку Т/И. — Я куплю тебе целую гору! Самую вкусную! А потом… потом я залижу твои бобо? — предложил он, с надеждой заглядывая в очи.
Т/И тихо рассмеялся, от чего боль в носу стала острее, но ему было всё равно.
— Только не здесь, — сказал он, беря Флойда за свободную руку. — Пошли. На нас уже все взирают.
Флойд сжал его руку в ответ, крепко, но на этот раз осторожно, словно страшась раздавить. Он прижался щекой к плечу Т/И, игнорируя кровь на его рубашке, и позволил увести себя сквозь расступившуюся толпу.
Джейд проводил их долгим, задумчивым взглядом. В его глазах читалось не просто любопытство, а глубокое, искреннее уважение к Т/И. Он только что увидел то, чего не мог понять годами. Он увидел, как можно усмирить бурю, не пытаясь её запереть, а просто став для неё тем самым берегом, о который можно разбиться, но не разрушить.
А Т/И шёл и думал о том, что скажет Флойду про семейный ужин, когда они останутся одни. И о том, что, кажется, только что его возлюбленный впервые в жизни извинился по-настоящему. И это стоило разбитого носа.
Кровь была повсюду.
Т/И чувствовал, как она толчками вытекает из носа, заливая рот солёным металлом, стекает по подбородку, тяжёлыми каплями падает на идеально белую рубашку, превращая её в поле битвы. Голова слегка кружилась, но сознание держалось цепко — спасибо привычке всегда контролировать ситуацию. Он видел перед собой только Флойда.
Флойд стоял, вросший ногами в землю, и взирал на него. Его лицо менялось так быстро, что за этим было трудно уследить. Сначала — застывший кадр неверия. Шок. Его острые очи с разными зрачками расширились до предела, зрачки судорожно пульсировали, вбирая в себя картину: кровь, красное на бледной коже Т/И, алая струйка, уже добравшаяся до шеи.
— Я… — голос Флойда сорвался, превратившись в сиплый выдох. Он никогда не слышал, чтобы его собственный голос звучал так. Чужим. Испуганным. Детским.
А затем пришла волна.
Она накрыла его с головой, без предупреждения, как цунами. Эмоции, которые Флойд обычно либо не чувствовал вовсе, либо отбрасывал в сторону, как надоевшие игрушки, обрушились на него всей своей тяжестью.
Страх.
Холодный, липкий, ползущий под кожу. Он посмотрел на свою правую руку — ту самую, которой только что ударил. Пальцы дрожали. Он ударил Т/И. Он сделал больно Т/И. Тому, кто никогда не говорил «остановись». Тому, кто всегда был рядом, тёплый и спокойный, как летнее море. Тому, кто взирал на него не как на чудовище, не как на проблему, не как на «того странного близнеца Лича», а просто… как на Флойда.
— Т/И… — имя сорвалось с губ против воли, жалобное, ломающееся.
Злость.
Но злость не на Т/И. Нет. На себя. На этого тупого, орущего студента, который всё начал. На мир, который устроен так, что он, Флойд, снова всё испортил. Злость была горячей, обжигающей изнутри, она требовала выхода — разбить нечто, сломать, закричать.
Паника.
Т/И уйдёт. Сейчас. Он вытрет кровь, развернётся и уйдёт. Потому что так делают все. Потому что Флойд — это слишком. Слишком громко, слишком больно, слишком непредсказуемо. Джейд остаётся, потому что он брат, у него нет выбора. Но Т/И? У Т/И выбор есть. И сейчас, глядя на кровь на своей руке, Флойд был уверен — Т/И изберёт уйти.
— Не уходи, — выдохнул он, и это прозвучало не как требование, а как мольба. Впервые в жизни Флойд Лич о чём-то умолял. — Пожалуйста, не уходи. Я не желал. Я не…
Он не договорил. Горло сдавило спазмом. Глаза защипало, и Флойд с ужасом понял, что это слёзы. Он не плакал. Никогда. Даже в детстве, когда они с Джейдом только начинали осваиваться на суше, и всё было чужим, страшным, неправильным — он не плакал. А сейчас слёзы просто текли по щекам, солёные, как море, из которого он пришёл.
И тут Т/И улыбнулся.
Криво, сквозь разбитые губы, с кровью на зубах, но улыбнулся. Спокойно. Тепло.
— Я никуда не уйду, — сказал он, и голос его был ровным, как всегда. — Но мне нужно уйти отсюда. Прямо сейчас. Пока вся академия не сбежалась взирать на представление.
Флойд судорожно кивнул, хватая сумку Т/И и прижимая к груди, как самую большую ценность в мире. Его свободная рука вцепилась в ладонь парня, сжимая до хруста, до синяков, но Т/И даже не поморщился. Он только сильнее сжал пальцы в ответ.
— Пошли, — коротко бросил он, и Флойд послушно, как нашкодивший угорь на поводке, поплёлся за ним сквозь расступившуюся толпу.
Дорога до комнаты близнецов Лич была недолгой, но для Флойда она растянулась в вечность. Каждая секунда, каждый взгляд, брошенный на окровавленное лицо Т/И, отдавался новой вспышкой боли где-то в груди. Он чувствовал себя так, будто его собственное сердце сжимают чьи-то холодные пальцы. Сжимают и не отпускают.
Когда они наконец вошли в комнату, Флойд замер на пороге, пропуская Т/И внутрь, и вдруг осознал нечто странное.
Он прибрался.
В комнате было чисто. Не просто «не грязно», а именно чисто. Вещи аккуратно сложены, на полу ни одного носка, постель заправлена. Это было настолько нетипично, что даже сквозь пелену боли и паники Флойд осознал: он совершил это сегодня утром. Он вдруг вспомнил, что желал пригласить Т/И к себе. Просто так. Посидеть, поболтать, может быть, подремать вместе. И ему почему-то захотелось, чтобы здесь было… приятно. Для Кальмарчика.
Т/И тоже это заметил. Он обвёл взглядом комнату, задержался на заправленной кровати, на чистом столике, на единственной вазе с сухоцветом, стоящей на подоконнике, и снова посмотрел на Флойда. В его глазах мелькнуло нечто тёплое, почти изумлённое.
— Ты прибрался, — тихо сказал он. Не вопрос. Констатация факта.
Флойд дёрнул плечом, отводя взгляд. На его щеках, там, где только что высохли слёзы, проступил лёгкий румянец. Он чувствовал себя странно. Неловко. Хотелось провалиться сквозь пол.
— Подумаешь, — буркнул он, но голос предательски дрогнул.
— Флойд, — позвал Т/И.
Флойд поднял очи и увидел, что Т/И протягивает ему окровавленный платок.
— Помоги мне. В аптечке есть нечто? И нужно умыться.
Это было именно то, что требовалось. Конкретное дело. Простая инструкция. Флойд заметался по комнате, как ураган: выхватил из тумбочки аптечку (которую Джейд заставил его купить «на всякий случай» и которая впервые пригодилась), сгрёб в охапку чистое полотенце и утащил Т/И в ванную.
Он действовал осторожно, слишком осторожно для себя. Его длинные чуткие пальцы дрожали, когда он смывал кровь с лица Т/И. Тот сидел на краю ванны, запрокинув голову, и позволял Флойду заботиться о себе. Флойд касался его кожи так, будто она была из тончайшего фарфора. Ватным диском, смоченным в перекиси, он промокнул разбитую переносицу, зашипел сквозь зубы, когда увидел, как сильно опухла гематома.
— Синяя, — прошептал он, рассматривая тёмно-багровый синяк, расползающийся под глазами Т/И. — Красиво… Но больно. Тебе очень больно?
— Терпимо, — отозвался Т/И, не открывая глаз. — Голова немного гудит.
Флойд шмыгнул носом. Слёзы снова подступили к глазам. Он закончил с обработкой, выбросил окровавленные диски и, не в силах более держать дистанцию, просто прижался всем телом к Т/И, обнимая его со спины, утыкаясь носом в макушку.
— Прости, прости, прости, — зашептал он, и слова лились из него бесконечным потоком. — Я дурак. Я тупой угорь. Я не должен был. Я не желал. Ты самый лучший. Ты никогда не говоришь мне, что делать. Ты даёшь мне конфеты. Ты гладишь меня по голове. Ты слушаешь, когда я говорю глупости. Ты… ты мой. А я ударил тебя. Я плохой. Я чудовище.
Т/И медленно поднял руку и накрыл ладонь Флойда, лежащую у него на груди.
— Хватит, — мягко сказал он. — Ты не чудовище. Ты просто испугался и разозлился. Это случается. Главное, что ты здесь. Со мной.
— Ты правда не уйдёшь? — голос Флойда был глухим, в нём всё ещё жил страх.
— Правда.
— Никогда-никогда?
— Никогда, — Т/И чуть повернул голову и поцеловал Флойда в висок. — А теперь давай вернёмся в комнату. Мне нужно прилечь.
Они вышли из ванной, и Флойд, не спрашивая дозволения, аккуратно, почти благоговейно, уложил Т/И на свою кровать. Сам улёгся рядом, но не сверху, не нависая, а сбоку, прижимаясь боком, положив голову ему на плечо, обвив рукой талию. Он замер, прислушиваясь к дыханию Т/И, к биению его сердца под своей щекой. Оно было ровным. Живым. Тёплым.
— Расскажи, что желал, — тихо попросил Флойд. — Я слушаю.
Т/И погладил его по бирюзовым волосам, и Флойд довольно зажмурился, как кот, которого чешут за ухом.
— Я желал сказать, что мои родители зовут нас на ужин. Познакомиться с тобой. Официально.
Флойд распахнул очи. В них плескалось недоверие, смешанное с восторгом.
— Познакомиться? Со мной? Твои родители желают познакомиться со мной?
— Да.
— Но я… я ударил тебя. Я псих. Я непредсказуемый. Я…
— Ты — мой возлюбленный, — перебил его Т/И. — И они желают увидеть, кто сделал их сына счастливым.
Флойд открыл рот, чтобы нечто сказать, но слова застряли в горле. Его сердце билось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Счастье — тёплое, огромное, всепоглощающее — затопило всё пространство внутри него, вытесняя страх и вину.
— Я… я пойду, — выдохнул он. — Я буду хорошим. Обещаю. Я не буду психом. Я…
— Будь собой, — улыбнулся Т/И. — Только постарайся никого не ударить.
Флойд фыркнул, утыкаясь носом в шею Т/И.
— Постараюсь. Ради тебя — постараюсь.
Они лежали в тишине, и Флойд впитывал в себя каждое мгновение. Тепло тела Т/И. Его запах (смесь его обычного парфюма и металлического привкуса крови). Ровное дыхание. Лёгкие поглаживания по голове. Это было лучшее чувство в мире. Он был в безопасности. Он был дома.
Идиллия длилась недолго.
Щелчок замка заставил обоих вздрогнуть. Флойд напрягся, инстинктивно сжимаясь вокруг Т/И, как кокон, защищая.
В комнату вошёл Джейд.
Он замер на пороге, и его вечная вежливая улыбка исчезла с лица, сменившись неподдельным, абсолютным изумлением. Его острый взгляд метнулся от разбросанной на столике аптечки к окровавленным ватным дискам в мусорке, к мокрому полотенцу на спинке стула. И наконец, к кровати.
Т/И, глава Ветхового, один из самых влиятельных студентов академии, лежал на кровати его брата. С чудовищным синяком во всё лицо. А его брат, Флойд, обнимал его так, будто тот был самым ценным сокровищем в мире.
В комнате повисла тишина. Гробовая.
— Флойд, — голос Джейда звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение. — Не мог бы ты объяснить, что здесь происходит?
Флойд дёрнулся, но Т/И положил руку ему на плечо, удерживая на месте.
— Джейд, — спокойно сказал Т/И. Голос его, несмотря на состояние, звучал твёрдо, как у человека, привыкшего принимать решения. — Присядь. Нам нужно побеседовать.
Джейд медленно, очень медленно, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Его очи, один зелёный, другой — янтарный, не отрывались от лица брата. От того, как Флойд взирал на Т/И. С обожанием. С трепетом. С защитой. Так Флойд не взирал ни на кого. Даже на него, Джейда.
— С каких пор? — коротко спросил Джейд, переводя взгляд на Т/И.
— Почти полгода, — ответил Т/И.
Джейд моргнул. Полгода. Полгода его брат, его близнец, с которым они были неразлучны всю жизнь, нечто от него скрывал. Это было… неожиданно. И немного больно. Но, глядя на то, как Флойд прижимается к Т/И, как расслаблено его лицо, как спокойны его очи (насколько они вообще могут быть спокойны), Джейд вдруг понял.
Он никогда не видел Флойда таким. Счастливым. Безопасным. Цельным.
— Ты поэтому сегодня утром убирался в комнате? — спросил Джейд у брата.
Флойд дёрнул плечом, пряча лицо в плечо Т/И.
— Желал, чтобы было красиво, — пробурчал он.
Джейд медленно выдохнул. Вся информация укладывалась в его голове, как кусочки сложного пазла. Взгляды, которые Флойд бросал на Т/И в столовой. То, как он вдруг начинал улыбаться, когда видел его вдалеке. Его внезапное желание ходить в парк, где Т/И занимался паркуром. Его постоянные вопросы «как думаешь, что бы это значило», когда он показывал Джейду какие-то странные мелочи — засохший цветок, красивый камень, необычную обёртку от конфеты. Джейд думал, что это просто очередные капризы Флойда. А это были… подарки. Для Т/И.
— Понятно, — тихо сказал Джейд. Он отлепился от двери и приблизился ближе. Остановился в изножье кровати, рассматривая синяк на лице Т/И. — Прости его, — вдруг сказал он. — Он не желал. Он просто не умеет по-другому.
— Я знаю, — спокойно ответил Т/И. — Я не обижаюсь.
Джейд внимательно посмотрел на него. В этом взгляде не было угрозы, но была оценка. Он изучал Т/И так, как умел только он — цепко, глубоко, проникая в самую суть. И то, что он увидел, ему понравилось. В глазах Т/И не было страха. Не было осуждения. Было только спокойное принятие. И любовь. К его странному, непредсказуемому, опасному брату.
— Что ж, — Джейд позволил себе лёгкую улыбку. — Добро пожаловать в семью, Т/И. Хотя, судя по всему, ты уже давно в ней.
Он развернулся и направился к выходу.
— Я принесу лёд для синяка и нормальный ужин. А вы, — он бросил взгляд на брата, — не шумите.
Дверь за ним закрылась.
Флойд выдохнул, расслабляясь.
— Он не гневается, — удивлённо прошептал он.
— А должен был? — усмехнулся Т/И, морщась от боли в разбитой губе.
— Не знаю, — честно признался Флойд. — Он всегда всё замечает. Я думал, он будет браниться.
— Твой брат просто любит тебя, — Т/И снова погладил Флойда по голове. — И он видит, что ты счастлив.
Флойд поднял голову и посмотрел на Т/И снизу вверх. В его разноцветных глазах плескалась такая бездна нежности, что у Т/И перехватило дыхание.
— Я счастлив, — серьёзно сказал Флойд. — С тобой. Очень.
Он осторожно, страшась сделать больно, поцеловал Т/И в уголок губ, в щёку, в кончик носа — здоровый, — а потом снова уткнулся лицом в его шею, пряча улыбку.
— Кальмарчик мой, — прошептал он.
И в комнате воцарилась та особенная, тёплая тишина, которая бывает только между двумя людьми, которые наконец-то поняли, что они — друг у друга есть. Навсегда.*

Помфиор.
Вил Шоэнхайт.

—Ты — моя слабость. Самая глупая, самая неудобная, самая раздражающая слабость в моей жизни. И если ты сдохнешь где-то в канаве от переохлаждения, мне придется искать нового парня. А я, знаешь ли, ненавижу кастинги. Подбирать идеального человека — это еще более утомительно, чем подбирать идеальный тональный крем.
Поэтому в следующий раз, когда твоя пугливая задница решит, что убежать — это хорошая идея, вспомни: за моей спиной теплее. Безопаснее. Там хотя бы есть мои объятия. А они, между прочим, бесплатные. В отличие от моих автографов..
*Т/И должен был выполнить большой проект, но вот… На удачу вышел показ мод этого года, что он был именно зимой в Шафтлендсе, там было до ужаса холодно… Здесь обитают множество семей: Даймонд, Хоул Варгес, Трейн и в деревне Эпел. Шафтлендс — страна с обширной территорией. Она охватывает различные климатические зоны, и здесь много регионов с разнообразными культурами. Местные фрукты этой страны включают ананасы «Джеледж» и рубиновые ягоды.
Вот Т/И был на показе мод, как один из фотографов, и вот только одна модель красивее другой — тяжело отвести взгляд даже от таких прекрасных ярких людей, что тут же взгляд перешёл на одного из следующих моделей — вышел он… Сей муж, чей образ достоин резца Фидия, явился миру, словно триумфатор, шествующий через Рим. В его облике, о боги, заключена гармония, что заставила бы скульпторов ломать свои резцы в отчаянии, ибо мрамор не в силах передать сияние его лика… Волосы его — чистейшее золото, текущее с Олимпа, переходящее в сумерки, подобно тому, как свет Аполлона сменяется властью ночи. Очи — фиалки, цветущие на Палатине, в которых, словно в чашах, смешан благородный яд Клеопатры и священный огонь Весты. Взгляд его, падая на толпу, подобен ауспициям — он решает судьбы, он дарует жизнь или повергает во прах. Чело его увенчано короной, но не лавровой, коей награждают полководцев, а золотым венцом, что носят лишь те, кому поклоняются как земному божеству. Ступает он так, словно под ногами его не грубая мостовая, а порфир и яшма императорского дворца, и даже ветер, касаясь его, становится почтительнее.
Он — прекраснейший из патрициев, чья красота есть оружие острее гладиуса, чья гордость выше Капитолия, а совершенство столь безупречно, что кажется ниспосланным Юпитером в наказание смертным, дабы никто более не смел мнить себя великим. Это — Вил, чей лик достоин быть выбитым на бесчисленных сестерциях, чьё имя шепчут как молитву и чья тень, падая на землю, оставляет на ней отпечаток вечности.
Сердце заколотилось… Как тут встретился с ним взглядом — и Вил только улыбнулся, всё длилось всего час.
Но вот только когда Т/И проверял весь отснятый материал, перед ним открылась машина.
Вил моргнул, на долю секунды позволяя себе сбросить маску безупречного заведующего. В его фиалковых очах мелькнуло нечто тёплое, почти удивлённое, но тут же сменилось привычным, слегка усталым, но довольным выражением.
Он открыл дверцу машины жестом, полным достоинства, словно предлагал сесть не в салон авто, а в королевскую карету.
— Ну и чего ты стоишь, как вкопанный? — его голос звучал чуть хрипловато после долгого выступления, но в нём слышались мягкие, насмешливые нотки, предназначенные только для одного человека. — Простудишься тут, пока будешь любоваться мной. Залезай давай.
Он слегка склонил голову набок, изучая реакцию Т/И. В его взгляде читалось: «Ты видел? Я был великолепен. Ты согласен?». Это был не вопрос, а скорее утверждение, в котором он, однако, очень нуждался в подтверждении именно от этого парня.
— Надеюсь, ты не пропустил мой выход на подиуме, — добавил он чуть тише, и в его голосе проскользнула та самая уязвимость, которую он позволял видеть лишь избранным. — Я, знаешь ли, старался не только для жюри. Запоминай этот момент, — он усмехнулся уголками губ, подводя итог. — Такое случается нечасто. А теперь садись, пока какой-нибудь папарацци не заметил, что звезда Помфиора беседует с тротуаром. У нас, кажется, есть о чём побеседовать наедине.
Он жестом поманил Т/И в машину, и в этом жесте смешалось всё: королевское величие только что завершившегося шоу и искренняя, почти нежная забота о том, кто ждал его здесь, в реальном мире.
Т/И сел в машину — он и вправду замёрз и только устало вздохнул, как было холодно.
Вил скользнул на заднее сиденье рядом с Т/И, и дверца мягко захлопнулась, отрезая их от холодного вечернего воздуха и шума города. Салон автомобиля был тёплым, пропитанным едва уловимым ароматом — смесью дорогого парфюма Вила и кожи.
Шофёр, мужчина средних лет в идеально сидящей фуражке, даже не обернулся. Он лишь чуть приподнял взгляд в зеркало заднего вида, ожидая указаний.
— Ты даже не удивлён, что я здесь? — отвёл взгляд он.
— Не удивлён? — Вил издал тихий, мелодичный смешок, укладывая перчатки на колено. — Милый, я никогда и ничему не удивляюсь. Это ниже моего достоинства.
Он сделал паузу, позволяя своим словам повиснуть в воздухе, а затем его тон чуть смягчился, став более… человечным, что ли.
— Но если ты спрашиваешь, ждал ли я тебя здесь… — Вил слегка повернул голову, встречаясь с очами Т/И. В полумраке салона его фиалковые очи казались почти чёрными, но в них танцевали тёплые искры. — Пожалуй, да. Ты же знаешь, я привык, что самое ценное возникает в самый подходящий момент.
Он чуть наклонился вперёд, понизив голос, чтобы шофёр не слышал:
— А то, что мы встречаемся тайно… — его губы тронула лёгкая, почти хитрая улыбка. — Это делает появление моего парня в толпе поклонников ещё более приятным сюрпризом. Значит, ты пришёл ради меня, а не ради вспышек камер. Это… освежает.
Вил откинулся на спинку сиденья и бросил короткий взгляд на водителя:
— Анри, поезжайте по обычному маршруту. И сделайте погромче отопление с этой стороны, — он кивнул в сторону Т/И. — Мой спутник замёрз.
Шофёр молча кивнул, и машина плавно тронулась с места.
Вил снова посмотрел на Т/И, чуть склонив голову набок. Его взгляд скользнул по лицу парня, задержался на том, как тот всё ещё был напряжён.
— Расслабься, — сказал он тихо, почти мурлыкающе. — Анри нем, как рыба. Иначе бы он у меня не работал. — Вил чуть наклонился, поправляя край шарфа Т/И, и этот жест был на удивление нежным для того, кто всего полчаса назад чеканил шаг по подиуму под вспышки тысяч камер. — А насчёт того, что я не удивлён…
Он задумчиво провёл пальцем по своей скуле, стирая микроскопическую соринку блёсток, которую никто, кроме него, не заметил бы.
— Я скорее удивлён, что ты смог пробиться сквозь толпу моих фанаток. Они там, знаешь ли, бывают агрессивными. — В его голосе послышалась нотка собственничества. — Надеюсь, тебя не затоптали? Я бы очень расстроился, если бы моего парня пришлось собирать по кусочкам раньше, чем мы останемся наедине.
Он слегка коснулся плеча Т/И, проверяя, действительно ли тот согрелся, и этот жест был полон той самой скрытой заботы, которую Вил так тщательно маскировал под высокомерие и сарказм.
Вот только Т/И всегда чувствовал себя не в своей тарелке, когда кто-то был рядом…
Вил ощутил это мгновенно. Не столько увидел — в полумраке салона сложно было разглядеть детали, — сколько ощутил кожей. Тонкие нити магии, связывающие его с Т/И, всегда вибрировали чуть иначе, когда тот испытывал дискомфорт.
Пальцы Вила, только что поправлявшие шарф, замерли на долю секунды. Затем он плавно убрал руку, но не отодвинулся. Вместо этого его губы тронула едва заметная понимающая улыбка.
— Ах да, — протянул он задумчиво, скорее самому себе, чем Т/И. — Совсем забыл. Ты же у нас стеснительный.
В его голосе не было насмешки — только мягкая констатация факта и, возможно, лёгкое сожаление оттого, что он позволил себе забыть об этой особенности Т/И.
Вил откинулся на спинку сиденья, сохраняя теперь уже более заметную дистанцию. Его поза осталась расслабленной, но теперь в ней читалось уважение к чужим границам — качество, которое мало кто ожидал бы от надменного заведующего Помфиором.
— Анри, — позвал он негромко, не повышая голоса. — Опустите, пожалуйста, перегородку. Наполовину.
Шофёр кивнул, и между передними и задними сиденьями бесшумно поднялась матовая стеклянная панель, создавая иллюзию отдельного пространства. Полная приватность была бы слишком очевидной, но лёгкая ширма давала достаточно ощущения уединения.
Вил перевёл взгляд на Т/И, который всё ещё молчал, и в его фиалковых очах мелькнуло нечто тёплое и чуточку виноватое.
— Прости, — сказал он тихо, одними губами, почти беззвучно, чтобы даже сквозь стекло не долетело. — Привык, что моя жизнь — это вечный спектакль даже на заднем сиденье машины. Забыл, что ты не обязан в нём участвовать.
Он помолчал пару секунд, давая Т/И время освоиться, а затем, чуть склонив голову к плечу, добавил уже обычным тоном — достаточно громким, чтобы звучать естественно, но достаточно мягким, чтобы не давить:
— Ты замёрз. Я заметил. И молчишь. Это два факта. — Вил чуть приподнял бровь. — Хочешь согреться пледом — он слева от тебя, в дверце. Хочешь согреться разговором — я весь во внимании. Хочешь просто молчать и взирать в окно, пока мы не доедем… — он сделал паузу, позволяя выбрать. — Тоже вариант. Я сегодня говорил достаточно. Могу побыть просто красивым дополнением интерьера.
В его усмешке сквозила лёгкая самоирония, но очи оставались серьёзными и внимательными. Вил Шоэнхайт умел ждать и умел слушать — даже когда молчание длилось чуть дольше, чем ему хотелось бы. Особенно когда молчал тот, кто был ему дорог.
Вот только Т/И напрягся… Не комфортно, не комфортно, когда рядом был кто-то другой, кроме них двоих.
В воздухе повисла тишина. Только мягкий гул мотора и едва слышное дыхание Т/И нарушали её.
Вил смотрел на него. Смотрел внимательно — так, как смотрит актёр на своего партнёра по сцене в самый важный момент спектакля. Но здесь не было сцены. Здесь было нечто гораздо более хрупкое.
Он заметил всё. Как дрогнули пальцы Т/И, поправляющие шарф. Как комок застрял в горле — Вил видел это движение, этот беззвучный спазм, когда слова приходится проталкивать сквозь нечто тяжёлое, что обитает внутри. Как взгляд на секунду ушёл в сторону, в тёмное окно, где проплывали огни ночного города.
Вил молчал. Не потому, что не знал, что сказать. А потому, что знал: иногда слова — худшее, что можно предложить человеку, который только что открыл дверь в свою боль.
В груди всё ещё стоял тот холодный ком. Не от погоды. От воспоминаний.
«Религиозное насилие». Такое клиническое слово для того, что выжгло в нём нечто важное. Молитвы, которые звучали как проклятия. Любовь, которая выдавалась порциями — только если ты соответствуешь. Только если веруешь правильно, молчишь правильно, живёшь правильно.
Он никогда не был достаточно правильным.
А теперь он здесь. В тёплой машине. Рядом с человеком, который пахнет дорогим парфюмом и сценой. С человеком, который только что извинился перед ним. Извинился.
Т/И не привык к извинениям. В его мире извиняться нужно было только за то, что ты существуешь.
— Можно у тебя переночевать? — голос дрогнул в конце, хотя он пытался сделать его ровным. — У меня… поезд будет завтра вечером…
Он ненавидел эту свою привычку — оправдываться. Объяснять. Делать себя удобным. «У меня поезд» — как будто ему нужно разрешение, как будто он должен доказать, что не будет обузой.
Родители научили его этому. Всегда будь благодарен за крышу над головой. Всегда помни, что тебя терпят.
Т/И сжал пальцы на колене, впиваясь ногтями в ткань брюк. Только бы не разреветься. Только бы не здесь. Только бы не при нём.
Вил слышал эту дрожь. Видел этот сжатый кулак. Заметил, как Т/И буквально сжался внутрь себя, пытаясь занять меньше места — в машине, в жизни, в этом мире, который научил его, что он лишний.
«У меня проблемы с родителями» — в устах Т/И это прозвучало бы как сухая констатация. Но Вил видел актёров. Видел людей, которые играют боль. И видел людей, которые боль проживают. Это нельзя сыграть. Это можно только носить в себе, как старую рану, которая ноет к непогоде.
Религиозное насилие.
Вил не был знаком с этим лично — его отец, Эрик Венью, был человеком, который переодевался в монстров на Хэллоуин и читал сыну сказки на ночь. Но Вил был достаточно умён и достаточно чуток, чтобы понять: мир не ко всем добр. К некоторым он жесток особенно изощрённо.
— Анри, — голос Вила прозвучал ровно, но с той особенной интонацией, которая не терпела возражений. — Измените маршрут. Едем сразу в поместье. И свяжитесь с Мари, пусть подготовят гостевую комнату. Ту, что с окнами в сад.
Он не спрашивал. Он делал. Потому что знал: если спросить «ты точно хочешь?» — Т/И может начать сомневаться. Может начать отступать, извиняться, делать себя маленьким. Вил не позволит.
Машина мягко вильнула, меняя направление.
Вил повернулся к Т/И. Медленно. Без резких движений.
— Смотри на меня.
Это не был приказ. Это была просьба, завёрнутая в уверенность. Вил ждал, пока Т/И поднимет взгляд, и когда их очи встретились — фиалковые с чем-то тёплым и уставшим напротив, — Вил чуть склонил голову.
— Ты не обязан ничего объяснять, — сказал он тихо, но каждое слово ложилось ровно, как камни в мостовой. — Про «поезд». Про «почему». Про то, что случилось. Ничего.
Он сделал паузу, позволяя этим словам осесть в воздухе между ними.
— У меня огромный дом. Там больше пустых комнат, чем я готов признать. — Уголок его губ дёрнулся в попытке слабой улыбки. — Ты можешь занять любую. Можешь запереться и не выходить до утра. Можешь выйти на кухню в три часа ночи и пить чай, глядя на сад. Можешь… — он чуть наклонился вперёд, понижая голос до почти шёпота, — можешь постучать в мою дверь, если пожелаешь побеседовать. Или если не пожелаешь говорить.
Вил откинулся назад, давая пространство.
— Но знаешь, что ты не можешь?
Пауза.
— Извиняться за то, что тебе нужна помощь. — Его очи блеснули в свете пролетающих фонарей. — Этому тебя научили неправильно. Я собираюсь переучивать тебя. Медленно. Терпеливо. С моей фирменной ядовитостью, к которой ты уже привык.
Он протянул руку — медленно, давая Т/И возможность отстраниться, если контакт всё ещё нежелателен — и легко, едва касаясь, накрыл сжатый кулак Т/И своей ладонью.
— Ты не один, — сказал он просто. — Я здесь. И я никуда не уйду только потому, что сегодня ты не желаешь улыбаться и делать вид, что всё хорошо.
В салоне стало тихо. Только мотор гудел где-то далеко, и за стеклом проплывал ночной город Вила — город, который для Вила был домом, а для Т/И сегодня мог стать убежищем.
Рука Вила лежала поверх сжатого кулака. Тёплая. Спокойная. Не требующая ничего взамен.
Когда они приехали, Вил показал свои апартаменты.
— Можешь расслабиться. Отец в командировке, так что сцен семейных знакомств сегодня не будет. Только я и моя идеальная репутация хозяина.
Вил дал тебе полотенце и дал время принять душ… вот только когда Вил помогал ему сушить волосы…
Воздух в комнате Вила был тёплым и пряным — смесь дорогого парфюма, свежего постельного белья и едва уловимого запаха яблок, которым всегда пахло от самого хозяина. Т/И стоял посреди этой роскоши, чувствуя себя чужим в чужом раю. Мокрые волосы всё ещё холодили шею — душ после долгой дороги казался спасением, но теперь, в тишине этой комнаты, напряжение вернулось с новой силой.
Вил приблизился со спины. Т/И ощутил его присутствие раньше, чем услышал шаги — по тому, как воздух между ними будто наэлектризовался. Ладони Вила легли на плечи Т/И, мягко, но уверенно, разворачивая его к себе.
— Ты всё ещё напряжён, — сказал Вил тихо, почти шёпотом. Его фиалковые очи в полумраке спальни казались почти чёрными, но в них горел тот самый тёплый свет, который Т/И видел только тогда, когда они оставались наедине. — Я же сказал: здесь ты в безопасности.
Т/И желал ответить, но слова застряли где-то в горле. Вил не стал ждать. Он наклонился — медленно, давая возможность отстраниться, давая выбор, которого у Т/И никогда не было раньше, — и поцеловал его.
Это был не тот поцелуй, которым обмениваются на публике, играя роли. Не тот, которым Вил дразнил его в пустых коридорах NRC. Это было нечто иное. Губы Вила были мягкими, но настойчивыми, его рука скользнула к затылку Т/И, пальцы запутались во влажных прядях, притягивая ближе. Второй рукой он обхватил талию, прижимая к себе так, будто опасался, что Т/И растворится в воздухе.
В этом поцелуе было всё. Обещание. Защита. Та самая нежность, которую Вил так тщательно прятал под масками высокомерия и язвительности. Его губы двигались медленно, почти лениво, но в этой лени чувствовалась такая глубина, от которой у Т/И подкашивались колени. Вил пах сценой и домом одновременно, и Т/И, сам того не замечая, вцепился пальцами в его рубашку, притягивая ещё ближе, отвечая на поцелуй с отчаянием утопающего.
Вил тихо выдохнул ему в губы — то ли смешок, то ли вздох удовлетворения. Он чуть отстранился, чтобы заглянуть в очи Т/И, и в этом взгляде было столько тепла, что Т/И показалось, будто он сейчас расплавится.
— Вот так, — прошептал Вил, проводя большим пальцем по скуле Т/И. — Теперь ты дома.
А потом в дверь постучали.
Три чётких, уверенных удара.
— Вил? — раздался из-за двери глубокий, бархатистый голос, в котором угадывались те же интонации, что и у самого Вила, только взрослее, опытнее. — Я вернулся пораньше. Думал, ты ещё не спишь.
Т/И замер. Всё его тело превратилось в камень. Сердце, которое только начинало биться в спокойном ритме, теперь колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он отшатнулся от Вила так резко, будто его ударило током, и вжался спиной в стену.
Отец. Отец Вила. Здесь. Сейчас.
Вил замер всего на секунду. Его лицо на мгновение исказилось досадой — чисто человеческой, почти мальчишеской, которую он никогда не позволил бы себе показать на публике, — но уже в следующее мгновение маска спокойной уверенности вернулась на место.
— Минуту, папа! — крикнул он ровным голосом, не повышая тона, не выдавая ни капли паники. Затем повернулся к Т/И.
Т/И видел, как Вил открывает рот, чтобы нечто сказать — наверное, то самое «не волнуйся, я говорил ему о тебе», — но тело Т/И уже действовало на автопилоте. Инстинкты, вбитые годами родительского контроля, религиозных запретов и страха быть застигнутым, включились раньше, чем мозг успел обработать информацию.
Вил говорил отцу. Вил не скрывал их. Вил был готов представить его.
Но Т/И не был готов.
Он заметался по комнате, хватая первое попавшееся. Свитер — чей? Свой? Вила? Не важно. Штаны наизнанку, кроссовки без носков. Волосы всё ещё мокрые, с них капает на пол, но нет времени вытирать.
— Т/И, — голос Вила стал резче, в нём появились металлические нотки. — Остановись. Всё в порядке. Я же говорил тебе, я сказал ему…
Но Т/И его не слышал. В ушах шумела кровь, перед глазами стояла пелена паники. Отец. Родитель. Чужой взрослый в доме. Надо уйти. Надо спрятаться. Надо исчезнуть.
Окно. Вил жил на втором этаже, но внизу был газон, а под окном — клумба, которую Т/И заметил, когда они подъезжали.
— Т/И, чёрт возьми, послушай меня! — Вил шагнул к нему, хватая за запястье, но Т/И выдернул руку с силой, которой сам от себя не ожидал. Он не желал причинять боль, он просто не мог оставаться. Не мог встретиться с отцом. С любым отцом. С этой фигурой, которая в его жизни всегда означала контроль, наказание и Божью кару за любые проявления себя.
— Прости, — выдохнул Т/И, не глядя на Вила. — Прости, я не могу. Я не…
Рама поддалась с тихим скрипом. Холодный воздух ударил в лицо, обжигая влажную кожу. Т/И перекинул ногу через подоконник, потом вторую и прыгнул.
Приземление вышло жёстким — клумба смягчила удар, но ветки больно хлестнули по щеке. Т/И не обратил внимания. Он вскочил и побежал.
На улице было минус двадцать. Т/И понял это через несколько секунд, когда лёгкие обожгло холодом, а мокрые волосы начали покрываться ледяной коркой. Свитер — тонкий, явно не зимний — продувался насквозь. Кроссовки скользили по замёрзшему тротуару. Пальто осталось висеть в прихожей дома Вила, рядом с идеально выстроенными туфлями хозяина.
Он бежал, не разбирая дороги. Город Вила ночью был прекрасен — старинные фонари, мощёные улочки, витрины магазинов, в которых догорал праздничный свет, — но Т/И ничего этого не видел. Он видел только тёмные провалы между фонарями и слышал только собственное сбитое дыхание.
Где он? Куда бежит? Как вернуться? Он не знал. Он вообще ничего не знал об этом городе, кроме того, что здесь обитает Вил и что здесь пахнет театром и магией. Сейчас здесь пахло только морозом и страхом.
Щёки горели от холода. Пальцы в кроссовках онемели. Волосы превратились в сосульки, больно бьющие по спине при каждом шаге. Т/И замедлился, потом остановился, прислонившись спиной к какой-то стене, и только тогда понял, что дрожит. Крупно, неконтролируемо, всем телом.
Он один. В чужом городе. Без денег, без телефона, без тёплой одежды. В минус двадцать.
И единственный человек, который мог бы его спасти, остался там, в тёплой комнате, объясняясь с отцом.
Хотя ты одновременно понимал, что в другом мире один. Но ты каждый раз ощущал внезапное, часто непроизвольное, яркое воспоминание о прошлом, сопровождающееся повторным переживанием эмоций и ощущений… Познакомил с родителями своего парня, но хорошенько за это получилось — тащили за волосы по коридору, били головой об унитаз… даже остался шрам от этого «прекрасного» периода…
А в это время в доме Вила
Вил стоял у открытого окна, вцепившись пальцами в подоконник так, что костяшки побелели. Холодный воздух врывался в комнату, но он не замечал. Он смотрел в ночь, где уже давно растворилась фигура его парня.
— Вил? — голос отца раздался за спиной. Эрик Венью стоял в дверях, на его красивом лице застыло беспокойство. — Что случилось? Я слышал шум…
Вил медленно обернулся. Его лицо было спокойным — слишком спокойным, — но в глазах горело нечто, отчего у Эрика сжалось сердце.
— Ничего, папа, — голос Вила звучал ровно, но где-то в глубине срывался. — Просто… мой парень очень боится родителей. И очень плохо знает этот город. И забыл пальто.
Он уже натягивал куртку, хватая телефон и ключи от машины.
— Я всё объясню позже. Оставайся здесь.
И Вил выбежал в ночь, на минус двадцать, искать того, кто даже не знал, в какую сторону идти.
Вил искал его сорок семь минут.
Сорок семь минут адовой смеси паники, ярости и леденящего страха, который он не позволял себе чувствовать с детства. Он обшарил все ближайшие улицы, петляя на машине по узким переулкам, выскакивая на каждом перекрёстке, вглядываясь в тёмные подворотни. Город Вила, который он знал как свои пять пальцев, вдруг стал чужим и враждебным, полным опасных теней и мест, где можно замёрзнуть насмерть, не дождавшись помощи.
Телефон Т/И остался в кармане пальто, которое так и висело в прихожей. Вил видел его, выбегая — эту насмешливую деталь, тёмную ткань на вешалке, символ того, как сильно его парень не умеет заботиться о себе. Как сильно его научили не заботиться.
«Я найду тебя, — думал Шоэнхайт, вдавливая педаль газа в пол на пустынной улице. — И когда найду, я тебя убью. А потом отогрею. А потом убью ещё раз. А потом…»
Мысли путались. В голове прокручивались сценарии один страшнее другого. Т/И в минус двадцать. В тонком свитере. С мокрыми волосами. Без понятия, где находится. Вил сжал руль так, что кожаная оплётка жалобно скрипнула.
Только бы успеть. Только бы найти.
Он нашёл его в маленьком сквере, который сам посещал в детстве — там, где когда-то отец водил его смотреть на рождественские огни. Сейчас огни не горели, фонари на этой аллее давно разбились, и их не чинили, и только тусклый свет издалека выхватывал из темноты силуэт на скамейке.
Т/И сидел, сжавшись в комок, обхватив себя руками, и дрожал так сильно, что это было видно даже с расстояния. Его плечи вздрагивали — то ли от холода, то ли от рыданий, то ли от всего сразу. Мокрые волосы превратились в сосульки, которые, казалось, вот-вот начнут ломаться под собственной тяжестью. В свете единственного далёкого фонаря было видно, как пар изо рта вырывается неровными толчками — дыхание сбилось, застыло, превратилось в хриплое, надсадное сипение.
Вил вылетел из машины, даже не заглушив двигатель. Дверь хлопнула, разрезая ночную тишину, и Т/И дёрнулся, вжимая голову в плечи, готовясь к худшему.
Он не ожидал увидеть Вила.
А Вил не ожидал увидеть его таким.
Ярость, которая клокотала внутри все сорок семь минут, выплеснулась наружу, но не слепой, уничтожающей волной, а ледяным, шипящим гневом, в котором, впрочем, отчётливо слышалась паника.
— Ты… — голос Вила сорвался, и он заставил себя замолчать, делая глубокий вдох. Он приблизился ближе, и теперь Т/И видел его лицо — бледное, с побелевшими от напряжения губами и очами, в которых метались молнии. — Ты вообще понимаешь, что ты наделал?
Он не кричал. Это было хуже крика. Вил говорил тихо, но каждое слово падало, как тяжёлый камень.
— Ты убежал в ночь, в минус двадцать, с мокрыми волосами, без пальто, без телефона, в чужом городе, — он перечислял факты, и с каждым новым пунктом его голос становился всё более металлическим. — Ты хоть представляешь, что могло случиться? Ты хоть представляешь, что я пережил, пока искал тебя?
Т/И поднял на него очи. Распухшие от слёз, красные, с застывшими дорожками на щеках, которые не успели замёрзнуть только потому, что слёзы текли непрерывно. Он открыл рот, чтобы ответить, но Вил не дал.
— Нет, молчи. Сначала я скажу то, что обязан сказать, потому что если я этого не скажу, я просто лопну от злости.
Он резким движением сдёрнул с себя куртку и накинул на плечи Т/И, который даже не пошевелился, чтобы помочь. Пальцы Вила на мгновение замерли на плечах парня — он ощутил, как тот дрожит, как холод пробирает до костей, и внутри нечто болезненно сжалось.
— Посмотри на себя, — продолжил Вил, но теперь в его голосе возникли нотки, которых Т/И никогда раньше не слышал — почти отчаяние, замаскированное под раздражение. — Ты похож на ледяную статую. Твои волосы…
Он протянул руку и осторожно коснулся одной из сосулек, в которые превратились пряди Т/И. Пальцы встретили жёсткий, хрупкий лёд.
— Они же замёрзли насквозь, — выдохнул Вил, и в его голосе ярость сменилась чем-то похожим на ужас. — Ты хоть понимаешь, что это значит? Вода в волосах превратилась в лёд. Лёд расширяется, он разрывает структуру волоса изнутри. Они станут хрупкими, начнут ломаться, сечься. А корни… замёрзшие корни — это спазм сосудов, это нарушение питания фолликулов.
Он говорил быстро, почти профессионально — знания по магической косметологии и уходу за волосами, которые он впитывал годами, сейчас выплёскивались наружу, смешиваясь с неподдельным страхом за того, кто сидел перед ним.
— Если ты пробудешь так ещё немного, ты начнёшь терять волосы. Не сейчас, потом. Они будут выпадать, ломаться, истреплются в мочалку, которую придётся срезать, — голос Вила дрогнул. — А это лучшее, что может случиться. Потому что худшее — это переохлаждение. Ты знаешь, что происходит при переохлаждении? Сначала озноб, потом спутанность сознания, потом сонливость, потом ты просто засыпаешь и не просыпаешься.
Он схватил Т/И за плечи — не больно, но крепко, заставляя смотреть в очи.
— Ты мог умереть. Просто взять и умереть здесь, на этой скамейке, потому что испугался моего отца. Моего отца, который знает о нас и который, между прочим, очень желал с тобой познакомиться!
Т/И всхлипнул. Это был тихий, сдавленный звук, который, казалось, вырвался помимо воли. Его губы посинели, на ресницах намерзали новые льдинки — слёзы застывали, не успевая стечь.
— Я… прости… я не… — слова давались с трудом, язык едва ворочался.
Вил смотрел на него и чувствовал, как гнев уходит, оставляя после себя выжженную пустоту, заполненную только одним — облегчением. Он нашёл его. Он живой. Он здесь.
— Дурак, — сказал Вил тихо, и это слово прозвучало почти ласково. — Некрасивый, безответственный, панический дурак.
Он сел рядом на скамейку, притянул Т/И к себе, укутывая в свою куртку и обнимая так крепко, будто желал вплавить в себя, передать часть своего тепла.
— Волосы мы будем спасать неделями, — пробормотал он куда-то в макушку Т/И, касаясь губами ледяных прядей. — Маски, масла, ламинирование, кератин… Ты мне за это должен будешь. И не просто «спасибо», а полноценное обслуживание в качестве моего личного экспериментального образца.
Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в очи Т/И.
— Но сначала мы поедем домой. Отогреваться. И если ты ещё раз выкинешь нечто подобное, я лично прослежу, чтобы ты неделю ходил с бритой головой и в моём самом уродливом свитере. Понял?
В его голосе не осталось злости. Только усталость, облегчение и та самая фирменная забота, которую Вил умел проявлять только так — через ворчание, угрозы и требования идеального ухода за внешностью.
Он поднялся, потянув Т/И за собой.
— Идти можешь?
Т/И кивнул, но когда сделал шаг, ноги подкосились. Вил подхватил его мгновенно, не дав упасть, и, не говоря ни слова, подхватил на руки, неся к машине.
— Молчи, — сказал он, когда Т/И попытался нечто сказать. — Потом. Дома. Сейчас просто позволь себя спасти.
Ночь вокруг них молчала, морозная и безжалостная, но в машине, куда Вил аккуратно усадил свою ношу, включив печку на полную, уже начинало теплеть. Волосы Т/И медленно оттаивали, превращаясь из сосулек в мокрые пряди, и Вил смотрел на них с выражением, в котором смешивались ужас косметолога и нежность влюблённого.
— Я тебя всё-таки убью, — пробормотал он, трогаясь с места. — Но сначала отогрею. И вылечу волосы. А потом убью. Дважды.
В машине было тепло. Слишком тепло после того холода, что въелся в кости Т/И, казалось, навсегда. Печка гудела на полную мощность, Вил то и дело бросал беспокойные взгляды на свою ношу, а Т/И просто сидел, вжавшись в сиденье, и пытался перестать дрожать.
Т/И кивнул, хотя голова действительно становилась тяжёлой, а веки будто налились свинцом. Он смотрел, как за окном проплывают огни ночного города, и постепенно узнавал дорогу — они возвращались. В дом Вила.
— Он… твой папа… — выдавил Т/И, когда язык наконец оттаял настолько, чтобы ворочаться во рту. — Он знает… что ты уехал искать меня?
Вил усмехнулся — коротко, без веселья.
— Я ему сказал. Он в курсе, что я идиот, который выбежал за своим идиотом посреди ночи, — Вил покосился на Т/И, и в его взгляде мелькнуло нечто тёплое. — И да, он знает, что ты мой парень. Я говорил ему ещё несколько месяцев назад. Показывал твои фотографии. Рассказывал, какой ты… — он запнулся, подбирая слово. — …несносный.
Т/И слабо улыбнулся, но внутри всё сжалось. Эрик Венью знал о нём. Знал и… что? Ждал знакомства? Рассматривал фотографии? Это было так чудно, так неправильно — чтобы родитель знал и не осуждал. В мире Т/И такого просто не существовало.
— Он… не гневается? — спросил Т/И тихо, почти шёпотом. — Что я ворвался в ваш дом, а потом сбежал через окно, как… как…
— Как напуганный до смерти котёнок? — закончил за него Вил. — Наверное, гневается. Но не на тебя. На меня — за то, что не уследил. И на себя — за то, что вернулся не вовремя и напугал тебя.
Он замолчал, сворачивая к знакомым воротам.
— Т/И, — сказал он уже у въезда, останавливая машину и поворачиваясь к парню. — Посмотри на меня.
Т/И поднял очи.
— Мой отец — хороший человек. Он не такой, как твои родители. Он не будет тебя осуждать, не будет читать проповеди, не будет требовать, чтобы ты стал кем-то другим. Единственное, чего он желает — чтобы я был счастлив. — Вил помолчал. — А я счастлив, когда ты рядом. Даже когда ты совершаешь глупости. Даже когда ты заставляешь меня седеть раньше времени. Даже когда твои волосы после сегодняшнего придётся восстанавливать полгода.
Он протянул руку и осторожно коснулся щеки Т/И, всё ещё холодной, несмотря на тепло в машине.
В доме пахло едой.
Т/И ощутил этот запах, едва переступил порог — тёплый, насыщенный аромат то ли супа, то ли бульона, с нотками специй и чего-то ещё, домашнего, уютного, такого, чего в его жизни никогда не было.
Он сделал шаг внутрь и замер.
На пороге кухни, в фартуке поверх домашней одежды, с половником в руке, стоял Эрик Венью.
Он был… обычным. Т/И почему-то ожидал увидеть копию Вила — такую же идеальную, надменную, с короной на голове и скептическим прищуром. Но Эрик был просто высоким мужчиной с усталыми, но добрыми очами, в которых читалось беспокойство. Он выглядел точно так же, как на тех фотографиях, что Т/И видел в комнате Вила — красивый, да, но по-человечески, без той ледяной безупречности, которой иногда веяло от его сына.
Их взгляды встретились.
Т/И перестал дышать.
А потом его тело сработало быстрее мозга. Он сделал полшага назад и в сторону — и оказался за спиной Вила, вцепившись пальцами в его куртку, спрятав лицо где-то между лопаток, сжавшись в комок, пытаясь стать невидимым.
Сердце колотилось где-то в горле. В ушах зашумело. Перед глазами поплыли картинки из прошлого — отец с ремнём, мать с Библией, крики, слёзы, бесконечное «ты неправильный, ты грешный, ты позор семьи».
— Т/И, — голос Вила прозвучал мягко, но твёрдо. Его рука легла поверх пальцев Т/И, сжимающих куртку, поглаживая, успокаивая. — Всё хорошо. Это просто папа.
Но Т/И не мог. Не мог поднять очи. Не мог разжать пальцы. Не мог заставить себя сделать хотя бы один шаг вперёд, навстречу человеку, который по определению должен был его ненавидеть.
Потому что все родители ненавидят. Все родители осуждают. Все родители желают, чтобы ты был правильным, а если ты не такой — ты ошибка, которую нужно исправить или выбросить.
— Вил, — голос Эрика прозвучал тихо, и в нём не было ни капли агрессии. Только беспокойство. — Он замёрз? Сильно? Я суп согрел, куриный бульон, как ты любишь в детстве, когда болеешь. И чай с имбирём. И пледы…
Т/И слышал эти слова, но они не укладывались в голове. Суп? Пледы? Чай? Родители так не делают. Родители не встречают тебя с половником и беспокойством, когда ты врываешься в их дом посреди ночи, мокрый и полоумный. Родители кричат. Родители наказывают. Родители говорят, что ты позор.
— Он в порядке, пап, — голос Вила звучал ровно, но Т/И чувствовал спиной, как напряжён его парень. — Замёрз, дурак, волосы в хлам, но живой. Сейчас в душ его, потом твой бульон, потом спать.
— Да-да, конечно, — Эрик засуетился, и Т/И краем глаза увидел, как он отставляет половник, снимает фартук. — Я ванну приготовлю? Горячую? Или душ лучше? Вил, иди, покажи ему, я пока греть всё буду…
— Пап.
Голос Вила стал твёрже, и Эрик замер.
— Он боится. Видишь? Он за меня прячется. — Вил сделал паузу. — У него с родителями дурно. Очень дурно. Дай ему время. Пожалуйста.
Наступила тишина. Т/И зажмурился, готовясь к худшему. Сейчас этот человек скажет нечто обидное. Скажет, что он неблагодарный, что он портит его сына, что таким, как он, не место в приличном доме.
— Ох, — выдохнул Эрик. И в этом выдохе было столько боли, столько понимания, что Т/И невольно вздрогнул. — Мальчик мой… — это обращение явно относилось не к Вилу. — Ты не обязан меня страшиться. Хотя я в фильмах был страшным, но не желаю тебя пугать…
За это время… время Т/И и вправду уснул.
Вил колдовал над его волосами уже сорок минут — нанёс питательную маску, которую экстренно разогрел на пару, потом несмываемый кондиционер с кератином, потом ещё нечто из своих бесконечных баночек, названий которых Т/И не запоминал. Голова приятно тяжелела, пальцы Вила массировали кожу с профессиональной тщательностью, и в какой-то момент Т/И просто… отключился.
Прямо на плече Вила.
Вил замер, ощутив, как дыхание парня стало ровным и глубоким. Мокрые волосы Т/И, уже освобождённые ото льда и обработанные несмываемым уходом, липли к его собственной шее, но он даже не шевельнулся. Только аккуратно поправил плед-худи, в который сам же и укутал Т/И полчаса назад.
Тот самый плед-худи.
Эрик подарил его Вилу на прошлое Рождество — огромный, мягкий, нелепого серо-зелёного цвета, с капюшоном и карманом-кенгуру. Вил тогда скривился, поблагодарил сквозь зубы и закинул подальше в шкаф, мысленно окрестив «этот ужас, который никогда не надену».*

Игнихайд.
Идия Шрауд.

—Э-Всё... Меня закопают на Острове Скорби... Перепрограммируют в Орто... Я опозорил семью... Отец теперь запрет меня в серверной до конца жизни... Или того хуже... заставят присутствовать на семейном ужине вживую...
*Комната Идии Шрауда в общежитии Игнихайд всегда жила по своим законам. Здесь никогда не зажигали верхний свет — только холодное голубоватое свечение от десятка мониторов, мерцание ламп на системных блоках и неоновые ленты, оплетающие плакаты с коллекционными фигурками. Воздух пах озоном, пластиком и сладкой газировкой, банки из-под которой выстроились ровным строем возле стола, словно армия побеждённых врагов.
Сегодня Идия чувствовал себя почти комфортно. Почти — потому что перед ним, паря в голограмме, восседали его родители. Точнее, их идеальные, отполированные цифровые проекции. Они говорили о делах S.T.Y.X., о проверках оборудования, о том, что Идии следовало бы чаще появляться на людях, а не прятаться в своей «норе», как они это именовали.
— …и мы надеемся, ты понимаешь важность твоего статуса, Идия. Как старший сын, ты должен…
— Ага, конечно, — пробормотал Идия, нервно теребя прядь своих синих волос. — Важность статуса, да, я в курсе. Это как в «Ведьмаке», только вместо монстров — толпы людей, от которых у меня фреймрейт падает до нуля.
Отец нахмурился, не понимая отсылки. Мать поправила идеально сидящий пиджак.
— Мы говорим серьёзно, Идия. Орто справляется лучше, чем ты, хотя он…
— Я знаю! — голос Идии дрогнул. — Орто — молодец, красавчик, у него стабильный билд, в отличие от меня. Но я работаю! Вон, код пишу, между прочим, сложный алгоритм, вы даже не представляете…
Родители переглянулись тем особенным взглядом, который Идия ненавидел больше всего. Взглядом «опять он за своё».
— Мы не представляем, потому что ты не рассказываешь, — мягко, но с металлическими нотками произнесла мать. — И не показываешь. Ты уже неделю не выходил из комнаты.
— Я выходил! За посылкой с фигуркой ограниченного выпуска! Это считается!
Дверь в комнату открылась без стука. Так, как это делал только один человек в мире. Громко, бесцеремонно и с таким звуком, словно сама дверь была виновата в том, что посмела стоять на пути.
Идия вздрогнул и резко обернулся. Родители на голограмме замерли, их лица выражали лёгкое недоумение.
В дверях стоял Т/И.
Он выглядел так, будто прошёл через ад и обратно, причём пешком, без карты и без воды. Форма (или рабочая одежда, Идия никогда особо не вникал в его «офисный сетап») была измята, тёмные волосы торчали в разные стороны, а под глазами залегли тени глубже, чем у самого Идии в дни особо жёстких игровых марафонов.
— День порошивый… черт… — выдохнул Т/И, даже не глядя на голограмму. Он сфокусировал свой мутный, уставший взгляд только на Идии. На своём Идии, который восседал в этом гнезде из проводов, такой родной и привычный.
Идия открыл рот, чтобы сказать «О боже, ты чего без предупреждения, у меня тут лагают родители, то есть не лагают, а…», но не успел.
Т/И, не обращая внимания ни на что вокруг, приблизился к креслу, в котором сидел Идия, грубо, по-свойски, притянул его за воротник майки и поцеловал.
Это был не нежный, романтичный поцелуй. Это был поцелуй уставшего, вымотанного человека, который после долгого дня наконец добрался до розетки. Жадный, требовательный, собственнический. Идия, издав придушенный звук «Мрф!», вцепился пальцами в плечи Т/И, потому что если бы не вцепился — просто упал бы вместе с креслом от такого напора.
Т/И отстранился ровно на секунду, чтобы обнять Идию так крепко, что хрустнули позвонки, и уткнулся носом куда-то в район его макушки, глубоко вдыхая запах озона и газировки.
— Устал как собака, — пробормотал он в синие волосы. — Сутки эти грёбаные… Там такой разнос устроили, начальник орал, как будто я ему лично карту памяти с сохранениями стёр…
Идия, чьё лицо сейчас горело ярче неона за спиной, замер. Потому что краем глаза он увидел голограмму. Родители.
Они стояли с абсолютно каменными лицами. Мать медленно подняла бровь. Отец открыл рот, закрыл, снова открыл, но звука не последовало — вероятно, впервые в жизни глава S.T.Y.X. лишился дара речи.
Т/И, всё ещё обнимая Идию и не видя голограммы, продолжил:
— Бл…ть, — выдохнул он, наконец поднимая свои уставшие, покрасневшие очи. — Слышь, Шрауд. У тебя пожрать есть? А то я сдохну сейчас. И можно я тут посплю часик? Ноги не держат.
Тут его взгляд сфокусировался. Он увидел парящие проекции двух взрослых людей в строгой одежде, которые взирали на него так, словно он был особенно мерзким фантомом, пробравшимся в святая святых.
— Упс, — максимально невозмутимо сказал Т/И, даже не думая отпускать Идию. Напротив, он как-то по-хозяйски прижал его к себе сильнее, развернувшись к голограмме вполоборота.
Идия издал звук, похожий на писк перегруженного сервера.
— Это… это… — залепетал он. — Мам, пап, я могу всё объяснить! Это не то, что вы… То есть это то, но не совсем… Короче, у нас тут техническая накладка, баг в системе реальности, понимаете?..
Т/И фыркнул ему в макушку.
— Техническая накладка, — повторил он насмешливо, но без злости, просто устало. Он посмотрел прямо на родителей Идии, и в его взгляде не было ни капли стеснения или страха. Только спокойная, какая-то звериная уверенность. — Здравствуйте. Я Т/И. Мы с вашим сыном встречаемся. Уже год. Он классный, хоть и тащится от странных штук с кнопками. Простите, что врываюсь, но я реально вырубаюсь. Можно я у него посплю?
Идия дёрнулся так, что чуть не выпал из объятий.
— Ты чего творишь?! Ты чего им так прямо? У них же сейчас сердечный приступ будет, а у меня — синий экран смерти! — зашипел он, вцепившись в руку Т/И. — Это же мои родители! Те, которые думали, что у меня социофобия и я вообще ни с кем не контактирую, кроме Орто! А тут ты… такой… такой…
— Живой? — усмехнулся Т/И, хотя очи у него действительно слипались. — Слушай, малыш. Твои предки не дураки. Они уже всё поняли. Да, мам, пап?
Он снова посмотрел на голограмму.
Мать Идии медленно, очень медленно, перевела взгляд с лица Т/И на лицо своего сына, который сейчас напоминал перегретый процессор — красный и дымящийся. Потом на то, как Т/И обнимает его, собственнически, устало, но очень нежно.
— Идия, — голос матери звучал странно. Не сердито. Скорее… ошеломлённо. — Ты не говорил, что у тебя есть… друг.
— А он стеснительный, — зевнул Т/И, окончательно теряя фильтры из-за усталости. — Но ничего, я его растормошил. Вы не переживайте, я за ним слежу, чтобы он ел и хоть иногда выходил на свет. А то он тут зависает, как старый комп.
Отец Идии кашлянул в кулак.
— Мы… видим. — Голос его звучал сухо, но в глазах мелькнуло нечто, похожее на растерянность. — Идия. Мы перезвоним позже. Обсудим… это.
Голограмма погасла.
В комнате повисла тишина, нарушаемая только гулом кулеров.
Идия выдохнул и сполз в кресле, утягивая Т/И за собой.
— Ты… ты идиот, — прошептал он, пряча горящее лицо в измятой рубашке парня. — Ты сжёг все мои мосты. Все! Я теперь не то что из комнаты — из страны не смогу выйти!
Т/И, уже почти спящий, только крепче прижал его к себе.
— А зачем тебе выходить? — пробормотал он. — У тебя тут я. Есть. И интернет. И… фигурки эти дурацкие… Всё, спи давай… Завтра будем разбираться… с твоими предками…
Идия всхлипнул — то ли от смеха, то ли от отчаяния.
— Ты хоть понимаешь, что сейчас было? Это хардкорный режим, а ты зашёл без сохранения!
— Ага, — согласился Т/И, проваливаясь в сон. — Зато без лагов…
Идия поднял голову и посмотрел на спящего парня. На его уставшее, расслабленное лицо. На то, как он доверчиво прижимается к нему, самому нелюдимому человеку в академии.
И неожиданно для себя улыбнулся. Криво, нервно, но улыбнулся.
— Дурак, — прошептал он, утыкаясь носом в плечо Т/И.
В комнате гудели сервера, мерцали мониторы, и где-то далеко, на Острове Скорби, родители Идии Шрауда, главы могущественного клана, пытались переварить информацию о том, что их сын-интроверт уже год как в отношениях с парнем, который врывается без стука, обнимает как родного и называет их «мам, пап».
Мир Идии дал сбой. Но, кажется, впервые за долгое время — в хорошем смысле.*

Диасомния.
Маллеус Дракония.

—Иди сюда…Маленький человек, ты слишком легко поддаёшься холоду.
Останься рядом. Так теплее… и спокойнее.
*В главном зале Долины Шипов царило торжественное оживление. Феи в сверкающих одеждах переливались всеми цветами радуги, с длинными серебряными волосами переговаривались тихими голосами, а в центре всего этого великолепия Сильвер стоял с бумагами в руках, и его обычно невозмутимое лицо светилось такой радостью, что у любого, кто взирал на него, сжималось сердце.
Лилия — верный рыцарь, отец, друг — стоял рядом и едва сдерживал слёзы. Рядом с ними восседали те, кого Маллеус вернул из времени: Лия — мать Сильвера, чьи очи были точь-в-точь как у сына, и биологический отец — человек с суровым лицом, которое сейчас смягчилось при взгляде на дитя, которого он никогда не держал на руках.
Т/И стоял у колонны в дальнем конце зала, чувствуя, как его пальцы всё ещё помнят тепло руки Маллеуса. Дракония оставил его здесь всего на минуту — нужно было переговорить с Лилией о деталях церемонии, — но эта минута растянулась в вечность. Т/И смотрел на собравшихся и чувствовал себя лишним. Не потому, что кто-то дал ему это понять. Просто… он был здесь единственным человеком. Единственным, кто не видел рассветов, которым было больше тысячи лет. Единственным, чьи уши были круглыми, а тело — смертным.
— Я ненадолго, — сказал Маллеус перед уходом, коснувшись губами его виска, и это прикосновение всё ещё горело на коже.
Т/И провёл пальцами по тому месту и улыбнулся своим мыслям. Сто семьдесят восемь лет одиночества — и он, простой парень из NRC, сумел растопить этот лёд. Иногда ему самому не верилось.
Он сделал глоток из бокала — какого-то фейского напитка, сладкого и терпкого одновременно, — и посмотрел в сторону балкона. Того самого, где они стояли всего полчаса назад. Может, выйти? Вдохнуть свежего воздуха, пока Маллеус не вернулся?
Т/И поставил бокал на поднос проходящего мимо слуги-фейри и направился к арке, ведущей на балкон. Вокруг было слишком много народу, слишком много взглядов, которые он чувствовал спиной. Не враждебных — любопытных. Феи знали, кто он такой. Им было любопытно, что именно увидел в человеке их принц, который веками никого к себе не подпускал.
Он почти дошёл до выхода, когда заметил движение в противоположном конце зала.
Мелеонора Драконония поднялась с трона.
Она была прекрасна — нет, не так. Она была великолепна в той холодной, пугающей красоте, которая заставляла воздух вокруг неё звенеть. Чёрные волосы, такие же, как у сына, спадали до пояса, зелёные очи горели внутренним светом, а рога — более изящные, чем у Маллеуса, но такие же внушительные — венчали её голову короной, созданной самой природой.
Она оглядела зал с лёгкой улыбкой, и Т/И ощутил, как его сердце пропустило удар. Не от страха — от осознания того, что эта женщина когда-то держала Маллеуса на руках, когда он был маленьким. Что в ней течёт та же кровь, что и в его парне.
Мелеонора направилась к выходу. Т/И видел, как перед ней расступаются гости, как склоняют головы даже самые древние феи. И он видел, куда она идёт.
К балкону.
Туда, где несколько минут назад Маллеус поцеловал его, прижимая к себе, укутывая в свой плащ, шепча слова, от которых у Т/И до сих пор кружилась голова.
— Чёрт, — выдохнул он и, сам не понимая зачем, ускорил шаг.
Он должен был предупредить Маллеуса. Или хотя бы самому уйти с балкона, чтобы не создавать неловкую ситуацию. Но ноги несли его вперёд, сердце колотилось где-то в горле, а в голове пульсировала единственная мысль: она не знает. Она не знает, что её сын встречается с человеком. И она может застать их там. Вдвоём. Наедине.
Он влетел на балкон, едва не споткнувшись о порог.
— Маллеус, там твоя мать, она…
Он не договорил.
Потому что Маллеус стоял у перил, повернувшись к нему спиной, и в свете луны его чёрные волосы отливали изумрудом, а плечи были расслаблены — как всегда, когда они оставались вдвоём. При звуке голоса Т/И он обернулся, и на его лице расцвела та самая редкая, тёплая улыбка, предназначенная только для одного человека на свете.
— Я знаю, — сказал Маллеус, делая шаг навстречу. — Я чувствую её магию. Она идёт сюда.
— И она не знает, — выдохнул Т/И, чувствуя, как паника сжимает внутренности. — Маллеус, она не знает про нас. Что она подумает, если увидит…
— Что её сын счастлив? — Маллеус приблизился вплотную и взял его лицо в ладони. — Тише. Всё будет хорошо.
— Ты не можешь этого знать!
— Могу, — в зелёных очах вспыхнули золотые искры. — Потому что я не отпущу тебя. Даже если она будет против.
Т/И желал возразить, желал отстраниться, сказать, что это не время и не место, но Маллеус наклонился и поцеловал его. Нежно, почти неслышно, но с такой уверенностью, что все страхи вдруг показались мелкими и ничтожными.
Руки Т/И сами поднялись и вцепились в лацканы чёрного мундира. Он чувствовал тепло губ Маллеуса, слышал его спокойное дыхание, и мир перестал существовать за пределами этого балкона.
А потом мир рухнул.
Ледяной ветер пронёсся по балкону, заставив Т/И вздрогнуть и отшатнуться. Маллеус тоже отстранился, но его руки остались на плечах парня — защищая, удерживая, не позволяя отступить.
В проёме арки стояла Мелеонора Драконония.
Её зелёные очи — такие же, как у сына, но наполненные совершенно другим светом — взирали на них с выражением, которое Т/И не мог прочитать. Удивление? Гнев? Отрицание? Всё вместе, смешанное в коктейль, от которого у него подкосились колени.
Она молчала. И это молчание было страшнее любых слов.
— Матушка, — голос Маллеуса был спокоен. Слишком спокоен. Т/И чувствовал, как напряглись его плечи под его пальцами, как магия завибрировала в воздухе — не угрожающе, но предупреждающе. — Я желал представить тебе его сегодня вечером.
Мелеонора сделала шаг вперёд. Один шаг — и Т/И ощутил, как невидимая сила давит на его плечи, на позвоночник, на колени. Он не мог пошевелиться. Не мог вздохнуть. Не мог произнести ни слова, хотя губы открывались сами собой, пытаясь выдавить хоть что-то — объяснение, извинение, мольбу.
— Человек, — произнесла Мелеонора, и это слово прозвучало как приговор.
Её голос был низким, мелодичным, но в нём звенел металл. Она смотрела на Т/И так, словно перед ней было насекомое, посмевшее прикоснуться к её крови.
— Маллеус Дракония, — она произнесла полное имя сына так, как это может делать только мать — с укором, с болью, с требованием. — Объяснись.
— Здесь нечего объяснять, — Маллеус шагнул вперёд, заслоняя Т/И собой, и давление на плечи парня тут же ослабло. — Он тот, кого я избрал.
— Ты избрал? — голос Мелеоноры повысился, и по балкону прошла волна холода. Цветы в каменных вазах покрылись инеем. — Ты, наследник Драконии, последний в своём роду, избрал человека? Смертного? Врага?
— Они больше не враги, — твёрдо сказал Маллеус. — Времена изменились, матушка. Тот договор больше не действует.
— Для меня действует! — Мелеонора сделала ещё шаг, и теперь Т/И мог разглядеть её лицо — прекрасное, гневное, с очами, в которых полыхала зелень древнего леса. — Ты забыл, сколько мы потеряли из-за них? Сколько фей полегло в войнах, которые развязали люди? Сколько моих подруг, моих сестёр…
— Это было тысячу лет назад, — голос Маллеуса стал тише, но твёрже. — Я не оправдываю то, что они совершили. Но я не буду платить за грехи мёртвых.
— Ты заплатишь другим, — Мелеонора вдруг рассмеялась — сухо, горько, без капли веселья. — Ты думаешь, я не понимаю, что ты делаешь? Ты связываешь себя с тем, кто умрёт через шестьдесят лет. Кто не даст тебе наследника. Кто прервёт линию драконов, которая длится с начала времён!
Каждое её слово било наотмашь. Т/И стоял за спиной Маллеуса, и его тело трясло — не от холода, не от магии, а от осознания своей никчёмности. Она была права. Каждое её слово было правдой. Он — человек. Он умрёт. Он не сможет дать Маллеусу того, что может дать другая фея, другой дракон, другая…
— Замолчи.
Голос Маллеуса ударил как хлыст. Т/И никогда не слышал его таким. В нём не было гнева — в нём была боль. Глубокая, вековая боль, которую он носил в себе с детства.
— Ты говоришь о линии, — продолжил Маллеус, и его плечи под мундиром напряглись до предела. — О наследниках. О долге. Но ты никогда не спрашивала, чего желаю я.
— Твой долг…
— Мой долг — быть королём, когда придёт время, — перебил он. — И я буду им. Я буду править Долиной Шипов, я буду защищать наш народ, я сделаю всё, что должна делать Дракония. Но я не позволю тебе решать, кого мне любить.
— Любить? — Мелеонора рассмеялась, и в этом смехе было столько горечи, что у Т/И защемило сердце. — Ты говоришь о любви, словно это нечто меняет. Любовь не даст тебе наследников, Маллеус. Любовь не утешит тебя, когда этот мальчик состарится и умрёт у тебя на руках. Любовь не защитит тебя от одиночества, которое длится веками!
Т/И ощутил, как ноги становятся ватными. Он желал сказать нечто — успокоить, разрядить обстановку, объяснить, что он всё понимает, что он не желает быть причиной ссоры матери и сына, что он уйдёт, если нужно…
Но слова не шли.
Он открывал рот, но воздух застревал в горле, язык прилипал к нёбу, и единственное, что он мог, — это стоять и смотреть, как разворачивается катастрофа, которую он не в силах остановить.
— Ты ничего не знаешь об одиночестве, — тихо сказал Маллеус, и в его голосе вдруг исчезла вся сталь. Осталась только усталость. — Ты была окружена придворными, подругами, семьёй. Ты знала любовь. А я… я прожил сто семьдесят восемь лет, и ни один фея, ни один человек, ни один дракон не пожелал приблизиться ко мне ближе, чем на расстояние вытянутой руки.
Мелеонора замерла.
— Они страшились, — продолжал Маллеус, и его слова падали в тишину, тяжёлые, как камни. — Моей силы. Моей крови. Моего наследия. Я был один в толпе, один в этом замке, один в этом мире. А он… — он сделал шаг в сторону, открывая Т/И, и тот ощутил на себе взгляд зелёных очей — материнских и сыновних одновременно. — Он приблизился ко мне в первый же день. Он не страшился. Он смотрел на меня, как на человека. Он называл меня по имени. Он…
Голос Маллеуса дрогнул — впервые за весь разговор.
— Он единственный, кто пожелал быть рядом просто так. Не потому, что я принц. Не потому, что я сильный. А потому, что я — это я.
Он смотрел на Маллеуса и видел в его глазах ту самую уязвимость, которую дракон показывал только ему.
Мелеонора смотрела на сына. Её лицо было непроницаемо, но в глазах — в этих глазах, которые видели тысячелетия, — нечто дрогнуло.
— Ты…! — начала она, но Маллеус не дал ей договорить.
— Я не прошу твоего благословения, — сказал он, и в его голосе снова зазвучала сталь. — Я не прошу тебя принимать его. Но я прошу… — он сделал паузу, и Т/И увидел, как дрогнули его пальцы, сжатые в кулаки. — Я прошу тебя не разрушать то, что я строил веками.
Повисла тишина. Такая глубокая, что Т/И слышал биение собственного сердца — громкое, неровное, испуганное.
Мелеонора перевела взгляд на него.
Т/И стоял, шатаясь, и чувствовал, как её взгляд давит на плечи, на грудь, на каждую клеточку тела. Он желал выпрямиться, желал посмотреть ей в очи, желал сказать нечто, что докажет её неправоту — но не мог. Не мог даже пошевелиться. Её воля была сильнее любой магии, которую он когда-либо встречал.
— Ты даже не можешь говорить в моём присутствии, — холодно заметила она. — Что ты можешь дать моему сыну?
Т/И сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он чувствовал вкус крови во рту — прокусил губу, пытаясь вытолкнуть из себя хоть слово.
— Я могу дать ему то, чего не дали вы, — желал крикнуть он. — Я могу быть рядом. Я могу любить его так, как никто другой. Я могу сделать его счастливым.
Но губы не слушались.
— Матушка, — голос Маллеуса был тихим, но в нём слышалась угроза. — Ты используешь свою волю против него. Прекрати.
— Я желаю понять, кто передо мной, — не оборачиваясь, ответила Мелеонора. — Если он не может выдержать даже моего присутствия, как он собирается выдерживать твою силу? Твою тьму? Твою…
— Он выдерживает, — отрезал Маллеус. — Каждый день. Каждую ночь. Он единственный, кто выдерживает. И я не позволю тебе унижать его.
Он шагнул к матери, и в этот момент давление на Т/И исчезло — так внезапно, что он едва не рухнул на колени. Он сделал шаг вперёд, хватаясь за перила, и его дыхание вырвалось наружу с хрипом.
— Маллеус, — прошептал он, и его голос прозвучал слабо, почти неслышно.
Дракония обернулся мгновенно. В один шаг он оказался рядом, его рука легла на поясницу, поддерживая, не давая упасть.
— Ты в порядке? — его голос был встревоженным, и Т/И видел, как в зелёных очах плещется беспокойство.
Он кивнул, хотя внутри всё дрожало. Пальцы вцепились в рукав мундира Маллеуса, и он наконец поднял взгляд на Мелеонору.
Она смотрела на его руку, сжимающую рукав её сына. В её глазах мелькнуло нечто — удивление? Непонимание? Т/И не знал. Но он знал одно: он не отпустит. Даже если она снова придавит его своей волей. Даже если она превратит его в пыль. Он не отпустит.
— Я не могу дать ему вечность, — сказал Т/И, и его голос сорвался, но он продолжил. — Я не могу дать ему наследников. Я не могу дать ему магии, равной его собственной. Но я могу дать ему то, чего у него не было сто семьдесят восемь лет.
Он замолчал, собираясь с силами. Маллеус сжал его талию крепче, и это прикосновение дало ему опору.
— Я могу дать ему себя, — закончил он. — Весь. Без остатка. На то время, что мне отведено. И если это для вас недостаточно… — его голос дрогнул, но он заставил себя продолжить. — То мне жаль. Потому что для него этого достаточно.
Мелеонора молчала.
Она смотрела на них — на своего сына, который впервые за всю её память взирал на кого-то с такой беззащитностью, и на человека, чьи очи были полны слёз, но который не отступал.
— Ты смелый, — сказала она наконец, и в её голосе не было насмешки. Только констатация. — Или безрассудный.
— Возможно, и то, и другое, — выдохнул Т/И, и на его губах возникла слабая улыбка.
Мелеонора перевела взгляд на сына.
— Ты действительно любишь его, — это был не вопрос.
— Больше жизни, — ответил Маллеус без колебаний. — И больше вечности.
В воздухе повисло напряжение, которое можно было резать ножом. Т/И чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, как пальцы Маллеуса впиваются в его талию, как холодный ветер с балкона пронизывает до костей.
А потом Мелеонора совершила то, чего никто из них не ожидал.
Она рассмеялась.
Это был не горький смех, не истерика — нет. Это был смех женщины, которая вдруг увидела нечто до боли знакомое, до боли родное.
— Ты весь в отца, — сказала она, качая головой, и в её глазах впервые возникла теплота. — Он тоже говорил такие же глупые слова, когда решил жениться на мне.
Маллеус замер. Т/И тоже.
— Что? — выдохнул Дракония, и его голос вдруг стал молодым — совсем молодым, растерянным.
— Твой отец был драконом из рода, который моя семья считала недостойным, — Мелеонора сделала шаг вперёд, и теперь её взгляд смягчился. — Мои родители говорили, что я прерву линию, что я опозорю имя, что я сошла с ума. А я… я смотрела на него и знала: без него мне не нужна никакая линия.
Она приблизилась к ним и остановилась в шаге. Её очи, такие же зелёные, как у сына, смотрели на Т/И, и в них больше не было льда.
— Ты человек, — сказала она, и в её голосе не было осуждения. Только усталость. — Ты умрёшь. И мой сын останется один. Ты понимаешь, что это значит?
— Понимаю, — Т/И сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает ком. — И я… я ненавижу это. Я ненавижу, что не могу дать ему больше. Но пока я жив, я буду рядом. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту.
Мелеонора смотрела на него долго. Так долго, что Т/И начал казаться, что она снова заморозит его взглядом.
А потом она протянула руку
— Тогда не заставляй его ждать, — сказала она. — У вас и так мало времени.
Т/И смотрел на её руку, не веря своим глазам. Маллеус рядом с ним замер, и Т/И чувствовал, как дрожит его рука на его талии.
— Матушка… — начал Дракония.
— Я не говорю, что принимаю это, — резко оборвала его Мелеонора, и её голос снова стал жёстким. — Я говорю, что не буду мешать. Но если ты причинишь ему боль… — она посмотрела на Т/И, и в её глазах вспыхнуло пламя. — Я найду способ вернуться из мёртвых во второй раз. И ты пожалеешь, что родился.
Т/И не знал, смеяться ему или плакать. Он протянул руку и пожал её — холодную, сильную, нечеловечески красивую.
— Я не причиню ему боли, — сказал он, и его голос прозвучал твёрже, чем он себя чувствовал. — Клянусь.
Мелеонора кивнула, и в её глазах мелькнуло нечто похожее на уважение.
— Посмотрим, — сказала она, разворачиваясь. — А теперь вернёмся в зал. Сильвер заслуживает, чтобы этот день был о нём, а не о ваших драмах.
Она ушла так же внезапно, как и появилась — грациозно, величественно, не оборачиваясь.
А Т/И стоял, привалившись к перилам, и чувствовал, как его ноги подкашиваются. Маллеус поймал его, прижимая к себе, и в его объятиях Т/И наконец позволил себе выдохнуть.
— Ты как? — спросил Дракония, и его голос был тихим, встревоженным.
— Я… — Т/И закрыл очи, чувствуя, как бешено колотится сердце. — Я думал, она меня убьёт.
— Я бы не позволил, — серьёзно сказал Маллеус, и в его голосе слышалась такая уверенность, что Т/И невольно усмехнулся.
— Ты бы дрался с собственной матерью?
— Если бы пришлось, — без колебаний ответил Дракония. — Но, к счастью, не пришлось.
Т/И поднял голову и посмотрел на него. На этого дракона, принца, самого сильного мага в мире, который смотрел на него с такой нежностью, что у него перехватывало дыхание.
— Твоя мать… она удивительная, — сказал он. — И страшная.
— Она тебя напугала? — в голосе Маллеуса послышалась вина.
— Нет, — Т/И покачал головой и улыбнулся. — Но я понял, откуда у тебя этот взгляд.
Маллеус нахмурился, не понимая.
— Взгляд, от которого хочется либо бежать, либо целовать, — пояснил Т/И, и Дракония рассмеялся — тихо, тепло, и этот смех разлился по груди Т/И, согревая изнутри.
— И что ты изберёшь? — спросил Маллеус, наклоняясь ближе.
— Думаю, — Т/И потянулся к нему, чувствуя, как напряжение последних минут отпускает, — после такого дня мне нужно и то, и другое.
Он поцеловал Маллеуса — крепко, уверенно, вкладывая в этот поцелуй всю свою благодарность, весь свой страх, всю свою любовь. И когда дракон ответил, прижимая его к себе так, словно желал защитить от всего мира, Т/И понял: они справятся.
С чем угодно справятся.
Даже с королевой фей, которая, как оказалось, когда-то давно тоже выбирала любовь вопреки всему.
— Идём, — сказал Маллеус, отстраняясь, но не отпуская его руку. — Сильвер заслуживает нашего внимания.
— Идём, — кивнул Т/И, крепче сжимая его пальцы.
Они вошли в зал, и Т/И заметил, как Мелеонора, восседающая на троне, бросила на них быстрый взгляд. В её глазах не было тепла — но не было и льда. Только любопытство. И, возможно, нечто похожее на надежду.
Когда Сильвер приблизился к Лилии, чтобы обнять его, Т/И ощутил, как Маллеус сжал его руку.
— Благодарю, — прошептал Дракония.
— За что? — удивился Т/И.
— За то, что не сбежал.
Т/И усмехнулся и прижался плечом к его руке.
— Я же обещал, — сказал он. — Каждый день. Каждый час. Каждую минуту.
И в сиянии магии, в свете свечей, в окружении фей и людей, которые наконец-то перестали смотреть на него с любопытством и начали смотреть с интересом, Т/И понял: возможно, у них действительно есть будущее.
Короткое, быстротечное, человеческое. Однако они не заметили, что саму Мелеонор — принцессу — её мать, Малефиция, поражала молниями, когда узнала о произошедшем, а затем вновь обратит свой гнев на Маллеуса… Какая же это семья.*

🎁(Только недавно вышли два новых персонажа из АКММ: Риэль Кораллиа и Минджаэль Тиалраджах.
К сожалению, их характеры на данный момент раскрыты не столь подробно, однако автор постарался изложить всё, что на настоящий момент известно об их особенностях и чертах личности.)

Академия Королевского Меча.
Дюнасмин.
Минджаэль Тиалраджах.

(Автор арта Yaoyaobae)
— …О, вот как. Нашли меня в самый “подходящий” момент, да? Оу~~ Вы ведь уже решили, какую «идеальную» невесту мне подсунуть.Так вот… плохие новости:мне это не интересно.
Ни она. Ни ваши правила. Ни ваши планы на мою жизнь...Хотите скандал? Получите.Но играть в покорного принца я не буду.
*Вот первый раз вы встретились именно во время VDC (Vocal & Dance Championship), давным-давно. Но вот встретился с тобой взглядом… Они смотрели друг на друга пару минут, до того как тут:
— Менеджер! Удели мне минуту. Калим… — Что сразу пошёл вздох недовольства, сразу узнал кто это — Джамиль, то есть господин Алим-аль-Азим, опять решил, что сейчас лучшее время для того, чтобы угощать всех соком. Забери его, пожалуйста, в гримёрку. У нас репетиция пролога через десять минут, а у меня нет ни желания, ни времени играть в няньку. Ты же знаешь, я не могу при всех… настаивать. Сделай так, чтобы он оказался на сцене вовремя…
Что Т/И сразу же кивнул, и пришлось временно оставить проверку.
Минджаэль только посмотрел на него, не понял — это был парень или просто виденье.
Напряжение в гримёрке нарастало с каждой минутой. За стенами слышался гул толпы, где-то вдалеке репетировали участники VDC, а здесь, в тесной каморке за сценой, отказывал центральный микшерный пульт.
Минджаэль зашёл сюда случайно. Ему стало душно от пафосных речей организаторов, он желал просто найти тихое место, чтобы перевести дух, но наткнулся на эту дверь. И замер. Прямо перед ним, склонившись над разобранной панелью с проводами, сидел студент. Не из благородных — по форме это был явно не его факультет. Рукава форменной рубашки были закатаны до локтей, открывая напряжённые предплечья. Пальцы двигались с пугающей уверенностью, перебирая шлейфы, настраивая частоты на экране ноутбука.
Что Т/И пошёл первым, но тут же развернулся… Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она. Чтоб посмотреть, не оглянулся ли я?
Колизей гудел отдалённым эхом чужих голосов. Репетиция VDC должна была начаться сорок минут назад, но Калим Аль-Асим, вдохновлённый какой-то очередной гениальной идеей, исчез с горизонта сразу после того, как Джамиль отвернулся на три секунды, чтобы проверить звуковое оборудование.
— Я убью его, — ровным голосом произнёс Джамиль, проходя мимо третьей трибуны. — Когда найду, я лично его убью. И скажу директору, что это был несчастный случай.
Т/И шёл чуть позади, держа в руках планшет с расписанием. Его лицо не выражало ничего, кроме спокойной сосредоточенности — такого же спокойствия, с каким он разбирал любые другие проблемы. Эмоции не помогали искать Калима. Паника не помогала никому.
— Он не мог уйти далеко, — заметил Т/И. — Охранники у главного входа сказали, что он не выходил.
— Это не утешает, — отрезал Джамиль, но шаг замедлил, позволяя менеджеру поравняться с ним. — Он мог забраться в вентиляцию. Или уговорить кого-то из технической службы показать ему «самое высокое место в Колизее». Или…
— Или он просто нашёл кого-то, с кем можно побеседовать, и забыл о времени, — закончил Т/И.
Джамиль остановился. Медленно выдохнул. Прикрыл очи на секунду, и в этом коротком жесте проявилось всё: усталость, многолетняя привычка отвечать за чужую безответственность и та самая маска безразличия, которая давалась ему с каждым годом всё дороже.
— Ты прав, — сказал он тихо. — Это более вероятно.
Они двинулись дальше. Вокруг никого не было — все участники VDC уже разошлись по своим гримёркам или сценам для финальных настроек. Гулкие коридоры Колизея превращались в лабиринт, где каждый шаг возвращался эхом.
Т/И шёл молча. Он не задавал лишних вопросов, не пытался разрядить обстановку пустыми фразами. Это было одним из немногих качеств, которые Джамиль ценил в менеджере больше всего — умение быть рядом, не требуя внимания к себе.
Они миновали четвёртый ярус, потом спустились к запасным сценам. У одной из технических стоек Джамиль заметил знакомый силуэт и уже открыл рот, чтобы окликнуть Калима, но это оказался всего лишь техник, проверяющий освещение. Джамиль развернулся на каблуках, и в этот момент его лицо стало по-настоящему опасным.
— Если он сорвёт сегодняшнюю репетицию из-за того, что ему вздумалось…
— Не сорвёт, — спокойно сказал Т/И. — Мы успеваем.
— Ты слишком оптимистичен.
— Я просто смотрю на часы.
Джамиль бросил быстрый взгляд на запястье менеджера. Т/И был прав: запас времени ещё оставался. Но это не уменьшало раздражения, которое копилось где-то под рёбрами, выжигая изнутри привычное терпение.
Они свернули в очередной коридор, и здесь, у выхода на малую сцену, воздух казался особенно густым от тишины. Свет падал сбоку, выхватывая из полумрака пыль, медленно кружащуюся в лучах.
Т/И остановился первым.
Взгляд его упал на фигуру, стоящую у дальней колонны. Высокий. Светлые одежды с бирюзовыми вставками, волосы цвета тёмной корицы, расслабленная поза человека, который чувствует себя одинаково уверенно где угодно. Этот парень не был частью их группы. И вообще не должен был находиться здесь, если верить спискам допуска.
— Джамиль, — негромко позвал Т/И.
Тот резко обернулся, готовый к тому, что сейчас последует новое сообщение о том, где именно Калим успел создать очередную проблему. Но Т/И кивнул в сторону колонны.
— А ты знаешь того парня?
Джамиль прищурился, глядя в указанном направлении. Но расстояние было слишком велико, а фигура у колонны стояла в полутени. Он видел лишь силуэт, не более. На лице его отразилось лёгкое недоумение — такое редкое для того, кто привык держать под контролем каждую деталь.
— Какого? — переспросил он, и в голосе прозвучала нотка напряжённого внимания. Обычно Джамиль знал, кто находится в радиусе его ответственности. Неизвестные люди означали непредсказуемость.
Т/И, заметив его растерянность, уточнил:
— Эм… высокого. Он весь в бирюзовом был… у него коричневые волосы и глаза.
Джамиль замолчал. На секунду его взгляд застыл, а затем — медленно, словно нехотя — в нём вспыхнуло узнавание. Но это было странное узнавание, смешанное с тем, что обычно оставалось скрытым под слоем вежливого безразличия.
— А, — выдохнул он почти беззвучно. — Минджаэль-сэмпай.
Т/И ощутил, как изменилась атмосфера рядом с Джамилем. Тот стоял теперь совершенно неподвижно, глядя на фигуру у колонны, и в этом взгляде читалось слишком много. Не было ни злости, ни неприязни. Было нечто другое — сложное, болезненное, тщательно скрываемое.
— Первый принц Горячих Песков, — добавил Джамиль, и голос его стал тем самым ровным, каким он говорил о вещах, которые не желал бы обсуждать вовсе. — Старшекурсник из Дюнасмина.
Т/И молчал, позволяя Джамилю самому решить, продолжать или нет. В этом умении чувствовать границы и не давить была особая мудрость, которую Джамиль отмечал про себя уже не в первый раз.
— Его называют гением, — продолжил Джамиль, не отводя глаз от фигуры у колонны. — В четырнадцать лет он занял первое место в Национальном академическом тесте. Поступил сюда раньше многих. Говорят, у него талант буквально ко всему.
Он замолчал, и в этом молчании Т/И расслышал то, что не было сказано. Зависть? Нет, Джамиль не был тем, кто завидует открыто. Скорее, горькое осознание разницы между теми, кто рождён быть на виду, и теми, кому суждено оставаться в тени.
— Ты говоришь о нём так, словно он тебе не нравится, — заметил Т/И.
Джамиль усмехнулся — коротко, безрадостно.
— Он мне не нравится и не не нравится. Просто… — Он на мгновение прикрыл очи, словно подбирая слова, которые не стоили бы ему слишком дорого. — Он из моей страны. Из той же страны, где моя семья веками служит семье Аль-Асим. Только ему позволено делать всё, что он желает. Сбегать из дворца, игнорировать приказы отца, выбирать учёбу здесь, вместо того чтобы готовиться к трону. Он может себе это позволить.
— А ты?
Джамиль резко повернулся к Т/И. В его глазах мелькнуло нечто острое — защитная реакция, желание осадить того, кто зашёл слишком далеко. Но Т/И смотрел спокойно, без вызова и без жалости, и это спокойствие обезоружило.
— А я — сын семьи Вайпер, — сказал Джамиль жёстко. — Моё место — рядом с Калимом. Моя задача — делать так, чтобы он выглядел достойно. Даже если я могу больше. Даже если я умнее. Даже если…
Он не закончил. Слова застряли в горле, и он резко отвернулся, чтобы Т/И не увидел выражения его лица. Но менеджер уже всё понял.
— Даже если ты достоин быть на его месте, — тихо закончил за него Т/И.
Джамиль не ответил. Его пальцы сжались в кулаки, но он быстро разжал их, одёргивая себя. Эта привычка — подавлять всё, что могло выдать его истинные чувства, — въелась в него так глубоко, что стала почти инстинктом.
— Минджаэль-сэмпай, — снова заговорил Джамиль, возвращая голосу привычную ровность, — он из тех, у кого есть право выбора. Он может быть гением, может быть безрассудным, может сбежать от сватовства в академию и делать вид, что его не волнует, что о нём подумают дома. Потому что в конце концов он всё равно останется принцем. Ему всё простят.
— А ты?
— А я — слуга, который должен быть идеальным. Иначе меня заменят.
Эти слова прозвучали буднично, почти обыденно, но в них было столько горечи, что Т/И на мгновение захотелось сказать нечто, что могло бы эту горечь унять. Он не стал. Вместо этого он просто остался рядом, делая ровно то, что умел лучше всего — быть спокойной опорой, за которой не нужно тянуться.
Всё же они нашли Калима и тренировались.
Только через пару дней Минджаэль встретился с Джамилем в городке на острове.
Джамиль, встретивший его в переулке, сразу заметил: принц не язвил, не жаловался на духоту и даже не попытался сбежать.
— Ваше Высочество, вы пропустили ужин, — осторожно начал Джамиль. Они с самого утра стоят на улице.
— Джамиль, — Минджаэль повернулся к нему с выражением, которое его верный помощник никогда раньше не видел: растерянным. — Если человек не назвал тебе своего имени… это значит, что он не желает, чтобы ты его знал?
Джамиль моргнул. Откуда такие вопросы? Что случилось на VDC? Почему он задаёт ему такие вопросы? Они ведь почти не знакомы…
— Это зависит от контекста, — ответил он после паузы. — Возможно, у человека не было времени. Или… он не посчитал нужным.
— А если я желаю знать? — Минджаэль спрыгнул с колонны, и в его глазах снова зажёгся знакомый Джамилю упрямый огонь. — Если это… важно?
Джамиль вздохнул. Он знал этот тон. Принц нечто задумал, и отговаривать его бесполезно.
На следующий день Минаджиль отправился к Калиму.
Если кто и мог вспомнить студента, который настраивал аппаратуру в день выступления, то только он. Так он ещё и троюродный брат…
— О, Минджаэль-сэмпай! — Калим, как всегда, сиял, когда принц заглянул в оргкомитет. — Ты желал поблагодарить кого-то из технической команды? Это очень благородно! Пожалуйста, расскажите, как он выглядел!
— Высокий, — начал Принц, чувствуя, как его собственные уши начинают предательски гореть. — Нет, не очень. Светлые волосы? Может быть? — Он сбился, потому что на самом деле запомнил совсем не цвет волос. Он запомнил пальцы, уверенно перебирающие провода. Взгляд, в котором не было страха. — Он… ругался на меня.
И вправду, Т/И ругался на него, когда Тиалраджах мешал.
Калим удивлённо моргнул, но, будучи человеком проницательным, тактично не стал уточнять детали. Вместо этого он порылся в списках технического персонала.
— Студент, который отвечал за мониторы в тот день… — Аль-Асим пробежал пальцем по телефону. — Ах, это Т/И из Ветхового общежития! Он действительно очень талантлив в своём деле! Я могу попросить его подойти, если ты желаешь выразить благодарность…
— Не надо! — Минджаэль ответил слишком быстро и слишком громко. Калим замер, а принц, осознав свою оплошность, кашлянул и принял максимально невозмутимый вид. — Я… сам. Я сам его найду. Спасибо, Калим.
Он вышел из кафе, сжимая в руке телефон с именем, и ощутил, как сердце стучит где-то в горле. Т/И. Теперь у имени было лицо. И оно стало ещё более реальным.
На следующий день проходили финальные соревнования VDC, как была ничья. Минджаэль сидел в VIP-ложе, положенной ему по статусу, но не видел ни сцены, ни участников. Его взгляд был прикован к технической зоне, где мелькали силуэты в рабочих комбинезонах.
Джамиль, сидевший рядом, заметил это.
— Вы кого-то ищете, Ваше Высочество?
— Нет, — отрезал Минджаэль. И тут же поправился: — Да. То есть… просто смотрю, как всё устроено. Полезно знать.
Джамиль промолчал, но его взгляд стал красноречивее любых слов.
Во время антракта Минджаэль не выдержал. Он спустился вниз, лавируя между зрителями и участниками, и вышел к техническому пульту. Там было пусто — все разошлись на перерыв.
Т/И стоял спиной, проверяя какие-то настройки на пульте, и не слышал, как Минджаэль приблизился.
Принц замер в двух шагах. Вчерашняя бравада, с которой он собирался подойти и сказать нечто остроумное, вдруг испарилась. Сердце колотилось где-то в горле, а ладони вспотели. Он, принц, который мог говорить перед тысячами, сейчас не мог выдавить ни слова.
Т/И обернулся первым — то ли ощутил взгляд, то ли закончил с настройками.
На мгновение их очи встретились.
— А, — Т/И узнал его. В его взгляде мелькнуло удивление, смешанное с… кажется, смущением. — Вы… тот, из гримёрки.
Минджаэль желал сказать нечто вроде «да, я тот самый, и я специально тебя искал», но вместо этого из его горла вырвалось:
— Ты не представился тогда.
Это прозвучало скорее как укор, чем как кокетство. Минджаэль мысленно проклял свой язык.
Т/И поднял бровь.
— А вы не спросили.
— Я спросил! — возразил Минджаэль, чувствуя, как его щёки заливает краска. — Ты сказал «неважно».
— Потому что вы мешали работать, — спокойно парировал Т/И, и в его глазах заплясали смешинки. — И вы так и не отошли, кстати.
Минджаэль открыл рот, закрыл, потом сжал губы, чтобы не рассмеяться прямо здесь. Этот человек снова разговаривал с ним так. Без страха, без подобострастия. Просто… равный.
— Я знаю твоё имя теперь, — выпалил он, сам не ожидая от себя такой прямоты. — Т/И. Правильно?
Т/И замер, явно не ожидая, что принц будет его разыскивать. Какое-то мгновение он просто смотрел на Минджаэль, и на его лице сменялись эмоции: удивление, неверие, а потом… нечто тёплое, от чего сердце принца пропустило удар.
— Правильно, — тихо ответил Т/И.
— Я Минджаэль, — сказал принц, хотя понимал, что Т/И и так знает, кто он. Но ему хотелось произнести это самому. — Минджаэль Тиалраджах. И я… — Он запнулся. Хотел сказать «рад снова тебя видеть», но это прозвучало бы слишком пафосно. Или слишком искренне. — Я желаю извиниться. За то, что мешал тогда.
Т/И смотрел на него долгих пять секунд, а потом уголок его губ дрогнул в улыбке.
— Принимается, — сказал он. — Но только если сейчас вы действительно отойдёте, потому что через пять минут начинается второе отделение, и мне ещё нужно проверить микрофоны.
Тиалраджах рассмеялся — громко, искренне, привлекая внимание проходящих мимо студентов.
— Я отойду. Но только при одном условии.
— Каком?
— После соревнований ты дашь мне свой номер.
Т/И поперхнулся воздухом, и его уши стали ярко-розовыми. Минджаэль заметил это и ощутил странное, пьянящее торжество: не одному же ему смущаться.
— Это… — начал Т/И.
— Шантаж? — подхватил Тиалраджах с самой очаровательной из своих улыбок. — Да. Я принц, я могу себе позволить.
Он развернулся и, не дожидаясь ответа, направился обратно к VIP-ложе, чувствуя на спине взгляд Т/И. В ушах стучала кровь, а на губах застыла глупая, неистребимая улыбка.
Минджаэль вернулся в Дюнасмину после финала VDC. Он сел на кровать, достал магический телефон и уставился на экран.
Т/И. Номер есть. Надо написать.
Он открыл чат. Набрал: «Привет, это Минаджиль». Стереть. Слишком официально.
«Как прошло выступление?» Стереть. Слишком нейтрально.
«Я говорил серьёзно насчёт номера». Стереть. Слишком… жалко.
Он отбросил телефон на кровать и уставился в потолок. Сердце колотилось так, будто он готовился к дуэли, а не к отправке сообщения.
«Это глупо. Я — принц. Я могу написать что угодно».
Он снова взял телефон. На этот раз просто написал:
«Ты сказал, что я мешал. Я всё ещё мешаю?»
И нажал «отправить», даже не дав себе время передумать.
Сообщение ушло. Минджаэль уставился на экран, чувствуя, как его щёки заливает краска. Что это было? Что за дурацкое сообщение?
Телефон завибрировал через минуту.
Он чуть не выронил его от неожиданности.
«Вы серьёзно написали мне через полчаса после того, как мы разошлись?»
Он усмехнулся. Этот тон. Снова этот тон — без страха, без трепета. Т/И не спрашивал «почему», не кланялся. Он просто… отвечал.
Минджаэль напечатал:
«Я терпеливый человек, когда это необходимо. Но сейчас это было не необходимо.»
Пауза. Три точки, означающие, что Т/И печатает. Сердце принца пропустило удар.
«Понятно. Тогда я скажу честно: да, вы всё ещё мешаете.»
Минджаэль громко рассмеялся, запрокинув голову.
Ночь в Академии Королевского Меча никогда не была тихой. Но в этот раз тишину нарушал не ветер и не крики сов — а глухой, нарастающий гул, который шёл из башни Дюнасмина. Гул, который никто не мог идентифицировать, пока он не превратился в звон разбитого стекла.
Минджаэль смотрел на посылку, которую доставили с вечерней почтой. Герб Горячих Песков на вощёной печати. Знакомый до оскомины. Его пальцы дрожали, когда он срывал упаковку, потому что он знал. Знал, что это. Знал, но всё равно надеялся, что ошибся.
Он не ошибся.
Свитки вывалились из коробки, как змеи из корзины. Десятки. Сотни. Они падали на пол, разворачивались, обнажая каллиграфические строки, портреты, гербы. Имён было больше, чем звёзд в пустынном небе. Тиалраджах стоял посреди комнаты, сжимая в руках один из свитков, и чувствовал, как внутри него нечто рвётся.
Он развернул первый наугад. Голос, когда он начал читать, был тихим. Слишком тихим.
«Принцесса Амира аль-Зафар, старшая дочь эмира Западных земель. Возраст — семнадцать лет. Отличается безупречной родословной, воспитывалась при дворе с семи лет. В совершенстве владеет каллиграфией, игрой на кануне и искусством придворной беседы. По отзывам наставников, обладает покладистым нравом и должным почтением к традициям.»
— Покладистым нравом, — повторил принц, и голос его дрогнул. — Должным почтением к традициям.
Он отбросил свиток. Тот упал на пол, подкатился к ножке кровати. Минаджиль взял следующий. Развернул. Читал, и в его голосе появлялись металлические нотки.
«Принцесса Лейла бинт Хаким, племянница верховного судьи. Образование — лучшее в стране. Владеет четырьмя языками. Славится своей красотой и умением держать себя в любой ситуации. Готова стать достойной женой правителя и хранительницей очага.»
— Хранительницей очага, — Минджаэль усмехнулся, и смех вышел хриплым, как у умирающего. — А кто спросил, желаю ли я этот очаг? Кто спросил, желаю ли я её?
Свиток полетел в стену. Ударился с глухим шлепком и упал.
Он схватил третий. Четвёртый. Пятый.
«Принцесса Нура аль-Джахиз, внучка наместника Южных провинций. Безупречная красота, признанная при дворе. Волосы цвета воронова крыла, очи, как у газели. Владеет искусством поэзии и каллиграфии. Отличается скромностью и послушанием.»
— «Волосы цвета воронова крыла»! — заорал Минджаэль, сжимая свиток так, что пергамент затрещал. — «Очи, как у газели»! Какое мне дело до её глаз?! Какое мне дело до того, умеет ли она писать стихи?! Меня не спрашивают! Меня никогда не спрашивают!
Он швырнул свиток в стену, схватил следующий, развернул, и голос его сорвался на крик, в котором смешались горечь, ярость и годы унижений, которые он проглатывал молча.
«Принцесса Фатима аль-Малик, дочь…»
— Да плевать мне, чья она дочь!
«…отличается редкой красотой и ухоженностью…»
— Ухоженностью! — Он захохотал, и в смехе этом было нечто страшное. — Ухоженность! То есть её учили, как не опозорить мой дворец! Как правильно кланяться! Как подавать чай! Как рожать наследников!
Свиток разорвался пополам с сухим треском.
Принц стоял среди разорванных листов, тяжело дыша, и смотрел на гору пергамента у своих ног. В груди клокотало. Мало. Этого мало. Слова не умещались в груди, они жгли горло, они требовали выхода.
Он схватил ещё один свиток. Развернул. И прочитал вслух, медленно, чеканя каждое слово, как приговор.
«Принцесса Захра бинт Саид… обладает мягким нравом, не склонна к спорам, уважает авторитет мужа. Готова подчиниться воле правителя и стать опорой трону.»
— Не склонна к спорам! — Минаджиль зашёлся в крике, в котором наконец прорвалось всё. — Не склонна к спорам! То есть она будет молчать, когда я буду говорить! Она будет кивать, когда я приказываю! Она будет лежать, когда я захочу! И это вы называете «женой»?! Это вы называете жизнью?! Это не жена — это кукла! Украшение! Функция!
Он отшвырнул свиток, схватил другой, развернул, но не читал — он смотрел на него, и очи его горели бешенством.
— Послушная. Красивая. Ухоженная. Из знатного рода. — Он перечислял, и каждое слово было плевком в лицо невидимым стенам дворца. — Где там про «любит ли она музыку»? Где про «смешная ли она»? Где про то, кто она, а не что она? Где?! — Он сорвал голос на последнем слове, и в комнате повисла тишина.
Тишина, в которой было слышно только его дыхание — тяжёлое, прерывистое, как после бега.
Он опустился на колени посреди разбросанных свитков, провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали. Внутри всё кипело, но слов больше не было. Была только пустота, в которой плавала одна-единственная мысль: «Они даже не спросили. Ни разу. Никогда».
Он поднял очи и увидел коробку. Пустую, скомканную упаковку, из которой всё это вывалилось. И на дне её нечто блеснуло.
Он достал.
Маленький шёлковый мешочек. Развязал трясущимися пальцами. На ладонь упало кольцо.
Краб. Маленький краб из розового золота, с глазами-шпинелями и ледяным жадеитом на панцире. Деликатный. Дорогой. Выбранный с любовью.
Материнской любовью.
Глава Дюнасмина смотрел на кольцо, и в его глазах нечто умерло.
— И ты, — прошептал он. — Ты тоже. Ты тоже решила, что я… что я возьму это. Что выберу одну из них. Что откажусь от…
Он не договорил. В горле стоял ком, который невозможно было проглотить.
Он сжал кольцо в кулаке, и острые края оправы впились в ладонь. Боль была нужна. Она не давала взорваться раньше времени.
Он сел на край кровати, развернул письмо, которое шло вместе с посылкой. Твёрдый почерк отца. Коротко. Без лишних слов.
«Сын.
Твои каникулы начинаются через три недели. По возвращении мы начнём смотр. Список составлен с учётом всех требований. Традиции не обсуждаются.
Ты — наследник. Пора вести себя соответственно.
Отец.»
Ни «как дела». Ни «как учёба». Ни «счастлив ли ты». Ни «есть ли у тебя кто-то, кого ты любишь».
Только долг. Традиции. Клетка.
Минджаэль перечитал письмо три раза. На четвёртый — в его груди нечто оборвалось.
— «Пора вести себя соответственно», — прошептал он. — «Соответственно». А что, если я не желаю быть «соответствующим»? Что, если я желаю быть живым? Что, если я желаю…
Он не договорил. Встал. Медленно. Словно каждое движение давалось через боль.
Подошёл к столу. Собрал свитки в охапку — стопка получилась такой высокой, что едва помещалась в руках. Подошёл к окну. Распахнул створки настежь.
Ночной воздух ворвался в комнату, холодный и чистый. Контраст с жаром, который разливался в груди, был почти физически ощутим.
— Традиции не обсуждаются, — повторил Минаджиль. Голос был тихим. Слишком тихим. — Знаешь, что я думаю о твоих традициях, отец?
Он поднял один свиток, поднёс к лицу. Посмотрел на каллиграфические строки, на имя какой-то принцессы, чьё лицо он никогда не видел и видеть не желал.
— Твои традиции — это тюрьма, — сказал он. — Твои традиции задушили мою мать. Твои традиции сделали из неё тень, которая только и умеет, что выбирать кольца для чужих невест. Твои традиции… — голос сорвался на крик, — …сделали из меня вещь! Вещь, которую можно продать, обменять, пристроить! Я — не скот на базаре! Я — человек! Я имею право выбирать!
И он швырнул свиток в окно.
Свиток развернулся в полёте, белый пергамент мелькнул в лунном свете, как крыло испуганной птицы, и исчез в темноте.
— Это тебе, отец! — закричал Минджаэль, швыряя следующий. — Красивая! Послушная! Ухоженная! Забирай себе, если они тебе так нравятся!
Свиток за свитком летели в ночь. Белые листы кружились в воздухе, падали на плац перед общежитием, устилая камни, как снег в пустыне — нелепо, неправильно, красиво.
— А это твоя покладистость! — кричал принц, запуская очередной свиток в стену, а потом уже в окно. — Это твои манеры! Это твоя безупречная родословная! Это твоя готовность стать женой! Женой! Женой!
С каждым криком он чувствовал, как нечто внутри разрывается. Но останавливаться не мог. Не желал.
Когда свитки кончились, он остался стоять у окна, тяжело дыша, сжимая в руке пустую коробку. Внизу, на плацу, ветер разносил белые листы, и оттуда уже доносились голоса — кто-то вышел посмотреть, что происходит.
— Принц? Это принц?
— Смотрите, свитки!
— Там имена… это список невест?
— Тише, идиоты!
Минджаэль слышал их. И ему было всё равно.
Он посмотрел на коробку в руках. Пустая. Бесполезная. Как его гнев. Как его сопротивление. Как всё, что он когда-либо пытался сделать по-своему.
— Всё равно вы не услышите, — прошептал он. — Никто из вас не услышит.
И он швырнул коробку в стену.
Коробка ударилась о камень, отскочила, упала на пол. Не то. Недостаточно.
Он схватил тяжёлый подсвечник со стола. Ударил по оконному стеклу.
Звон разлетелся по всей башне, по всему общежитию, по всей ночной тишине. Осколки посыпались вниз, смешиваясь с белыми листами на мостовой. Ветер подхватил несколько страниц, закружил в воздухе, унося их в темноту.
Минджаэль стоял в проёме разбитого окна, сжимая в одной руке подсвечник, а в другой — кольцо-краба, которое он так и не выбросил. Порезы на пальцах саднили. Кровь смешалась с золотом и жадеитом. Осколок стекла засел в ладони, и боль от него была острой, настоящей.
— Я не возьму ни одну из них, — сказал он в темноту. — Слышите? Ни одну. Вы можете присылать списки до конца жизни. Можете запереть меня во дворце. Можете лишить трона. Но я не стану вашей марионеткой. Не стану.
Голос сорвался на последних словах. Не от крика — от отчаяния, которое наконец прорвалось сквозь ярость.
Он отбросил подсвечник. Тот с грохотом покатился по полу, звякнул о ножку кровати и замер. Тиалраджах опустился на колени среди осколков, не чувствуя, как они впиваются в кожу сквозь штаны.
— Я уже выбрал, — прошептал он, глядя на кольцо в руке. — Я выбрал. И меня не волнует, что он не принц. Не волнует, что он не из знатного рода. Не волнует, умеет ли он держать себя при дворе. — Он сжал кольцо так, что металл врезался в ладонь. — Он… он ругается на меня. Он говорит мне, что я мешаю. Он смотрит на меня не как на принца, а как на… как на человека. И это единственное, что мне нужно. Единственное, что имеет значение. Он любит меня...
Он поднял голову, посмотрел в разбитое окно, на луну, висящую над кампусом.
— Но вы не спросите, да? Вы не спросите, счастлив ли я. Вы не спросите, люблю ли я. Вам нужен наследник. Функция. Машина для производства наследников. — Он усмехнулся, и усмешка вышла кривой, мокрой. — И вы получите его. Но это буду не я. Потому что я — не машина. Я — Минджаэль. И я выбираю сам.
Он встал. Пошатнулся. Посмотрел на кольцо в руке. Материнский подарок. Для той, кого он никогда не полюбит.
Он желал выбросить его в окно. Вместе со всем остальным. Но рука не поднялась.
— Почему? — прошептал он, глядя на маленького краба. — Почему ты не можешь понять? Почему никто из вас не может понять?
Он сунул кольцо в карман. Потом нашёл под кроватью метлу — обычную, учебную, на которой они летали на физкультуре. Схватил куртку, накинул поверх пижамы. И вылетел в разбитое окно, даже не посмотрев вниз.
Внизу, на плацу, студенты всё ещё стояли, глядя на разбитое окно в башне Дюнамины, на белые свитки, устилающие камни, на тёмный силуэт, который исчез в ночном небе.
— Это был принц? — спросил кто-то.
— Он… он летит на метле? В пижаме?
— У него руки в крови…
— Что там случилось?
— Список невест прислали. Говорят, он всё выкинул в окно. Всё.
— А куда он сейчас?
— Не знаю. Опять сбигает...
Они смотрели вслед удаляющейся точке, и никто не смеялся. Потому что в этой ночи, в этом крике, в этом полёте над кампусом было нечто такое, что не позволяло смеяться. Что-то слишком личное. Слишком настоящее.
Тиалраджах летел над крышами, и ветер трепал волосы, сушил слёзы, которых он так и не позволил себе пролить. В кармане лежало кольцо. В груди — клокотала злость, которая медленно утихала, превращаясь в холодную, твёрдую решимость.
Он летел к Т/И. Потому что в этом безумии был только один человек, который смотрел на него без списков, без титулов, без «традиций». Только один человек, который видел в нём не принца, не функцию, не машину для производства наследников. А просто Минджаэль. Усталого, злого, отчаявшегося — но живого.
И ради этого стоило разбить не одно окно.
Полёт над кампусом занял меньше пяти минут, но Минджаэль они показались вечностью. Ветер трепал волосы, забирался под куртку, надетую поверх пижамы, и ледяными пальцами касался разбитой ладони. Кровь уже не текла так сильно — она запеклась коркой на порезах, смешавшись с пылью и холодом.
Он не чувствовал боли, он чувствовал только одно: мне нужно его увидеть. Сейчас. Немедленно.
Метла слушалась плохо — руки дрожали, пальцы плохо сжимали древко, и его бросало из стороны в сторону. Пару раз он едва не вписался в башню библиотеки, но это было неважно. Ничего не было важно, кроме огонька в окне общежития Ночного Ворона, который становился всё ближе и ближе.
Он перелетел через забор, даже не думая о том, что это запрещено. Комендантский час? Плевать. Границы колледжей? Плевать. Он принц — и сегодня, впервые в жизни, он использовал свой статус не для того, чтобы соответствовать, а для того, чтобы нарушить всё, что только можно.
Приземлился он на заднем дворе неловко — метла зацепилась за ветку старого дуба, и он кубарем покатился по мокрой траве, больно ударившись плечом. Несколько секунд лежал, глядя в небо, и пытался отдышаться.
Встал. Пошатнулся. Посмотрел на окна общежития.
Большая часть была тёмной. Только на первом этаже горел мягкий, тёплый свет, пробиваясь сквозь занавески. Оттуда пахло едой.
Минджаэль усмехнулся криво. Конечно. Он готовит. Посреди ночи. Потому что у него, в отличие от принцев, есть нормальный режим дня, и он, в отличие от принцев, не разбивает окна, когда гневается.
Он подошёл к двери. Дёрнул ручку. Не заперто.
— Идиоты, — прошептал он, входя. — Совсем охраны нет. Любой может зайти.
Он прошёл в коридор. Тишина. Только где-то на втором этаже кто-то храпел, да в конце коридора слышалось шипение масла на сковороде. Тиалраджах двинулся на звук. Т/И не знал.
Он стоял на общей кухне первого этажа, в старой футболке и домашних штанах, и резал овощи для какого-то позднего ужина. На плите шипела сковорода, в воздухе пахло луком, чесноком и зеленью. Рядом на столешнице стояла открытая банка томатной пасты и горка нарезанных помидоров.
Т/И сосредоточенно нарезал морковь, думая о завтрашних настройках. О том, что нужно будет проверить микрофоны перед репетицией. О том, что один кабель на пульте барахлит — надо заменить. О том, что…
Он не слышал, как открылась дверь. Не слышал шагов. Он вообще ничего не слышал, кроме шипения сковороды и собственных мыслей.
Минджаэль остановился в дверях кухни и просто смотрел.
Тихий свет. Шипение масла. Руки, которые он помнил наизусть — каждую линию, каждый шрам, каждую родинку — сейчас методично режут овощи. Обычный вечер. Обычный человек. Который не требует от него быть принцем. Который просто… живёт своей жизнью, пока его собственная рассыпается на осколки, как то окно.
Горло сдавило.
Он шагнул в кухню. И тут же наступил на нечто мокрое — по-видимому, разлитую воду. Нога скользнула, он едва не упал, зацепившись плечом за косяк, и глухо выругался:
— Чёрт!
Т/И обернулся на звук, держа в одной руке нож, а в другой — недоризанную морковь. Увидел его. И замер.
Нож застыл в воздухе. Морковь выпала из пальцев и с глухим стуком упала на разделочную доску.
— Минджаэль? — Голос был хриплым, встревоженным, неверящим. Т/И перевёл взгляд с его лица на куртку, навернутую поверх пижамы, на растрёпанные волосы, на руки…Руки, они были в крови.
Не сильно — царапины уже начали затягиваться, но на пальцах, на запястьях темнели полосы запёкшейся крови, смешанной с чем-то ещё. С пылью. С мелкими осколками, которые поблёскивали в свете кухонной лампы.
— Что… — Т/И опустил нож на стол, вытер руки о штаны, делая шаг к нему. — Что случилось? Ты откуда? Дюнасмина в часе лету, комендантский час, ты…
— Я прилетел, — перебил Минаджиль. Голос прозвучал глухо, как из бочки. — На метле.
Т/И моргнул.
— Ты… что?
— На метле, — повторил Тиалраджах. — Через забор. Нарушил все правила, какие только можно. Потому что… — Он запнулся. Сглотнул. И продолжил, и голос его вдруг стал тихим, почти неслышным: — Потому что мне некуда больше идти.
Т/И смотрел на него. На лицо, бледное, с запавшими глазами. На руки, которые он сжимал в кулаки, словно опасался, что они начнут дрожать. На куртку, надетую прямо на пижаму — полосатую, смешную, совершенно неподобающую принцу.
— Ты весь в крови, — сказал Т/И, приближаясь. — Что с руками? Ты разбил нечто?
— Я разбил окно, — ответил Минаджиль. — Своё окно. В башне. Всё разбил. Стекло. Свитки. Всё.
— Какие свитки?
Минджаэль рассмеялся. Смех был коротким, хриплым, похожим на кашель.
— Свитки с именами. Список. Огромный список. — Он развёл руками, показывая размер, и на лице его застыла странная, страшная улыбка. — Принцессы. Красивые. Знатные. Послушные. Готовые стать жёнами. Для меня. Отец прислал. Чтобы выбрал.
Т/И замер. В груди нечто сжалось — не ревность, нет, нечто другое. Страх? Жалость? Гнев?
— Мин…
— Я всё выкинул в окно, — продолжал Минджаэль, и слова лились потоком, будто он страшился остановиться, страшился, что если замолчит, то не сможет заговорить снова. — Все свитки. Все имена. Все эти «безупречные родословные» и «готовность стать женой». Всё. Прямо в окно. Стекло разбил. Подсвечником. Осколки полетели вниз, вместе со свитками. Красиво было. Как снег в пустыне. Только снега в пустыне не бывает. Ничего красивого в пустыне не бывает.
Он замолчал. Смотрел на Т/И, но как будто сквозь него. Взгляд был пустым, потерянным.
— Они не спросили, — прошептал он. — Ни разу. Не спросили, желаю ли я. Есть ли у меня кто-то. Что я чувствую. Просто… список. И традиции не обсуждаются. Традиции. Ты знаешь, что я думаю об их традициях?
Т/И молчал и Ждал.
— Это тюрьма, — сказал Тиалраджах. — Традиции — это тюрьма. Они задушили мою мать, сделали из неё тень, которая только и умеет, что выбирать кольца для чужих невест. Они сделали из меня… — Голос сорвался, но он справился, продолжил, и в голосе появились металлические нотки. — Из меня сделали вещь. Вещь, которую можно продать, обменять, пристроить. «Вам нужен наследник? Вот вам наследник. Женитесь. Рожайте. Продолжайте род. А хотите вы этого — неважно. Неважно, кто вам нравится. Неважно, кого вы любите. Неважно, что вы человек. Вы — принц. У вас нет права быть человеком».
Он перевёл дыхание. Т/И шагнул ближе.
— Дай мне посмотреть руки, — сказал он тихо.
— Не надо.
— У тебя стекло в пальцах.
— Мне всё равно.
— А мне нет, — Т/И взял его за запястье — осторожно, но твёрдо. — Сядь. Дай мне посмотреть.
Тиалраджах дёрнулся было, но Т/И не отпустил. Смотрел прямо в очи, и в этом взгляде не было ни страха, ни подобострастия — только беспокойство и какая-то спокойная, твёрдая забота, от которой у Минджаэль вдруг перехватило дыхание.
— Сядь, — повторил Т/И.
И Минаджиль сел.
Он опустился на табурет, и только сейчас понял, как сильно устал. Ноги дрожали, плечи ныли, голова гудела. Т/И пододвинул второй табурет, сел напротив, взял его руки в свои. Рассматривал порезы — длинные, неглубокие, но кое-где виднелись мелкие осколки, впившиеся в кожу.
— Держи, — Т/И сунул ему в здоровую руку кухонное полотенце. — Прижми к ладони, чтобы не капало. Я сейчас.
Он встал, подошёл к шкафчику, достал аптечку — старую, потрёпанную, с оторванной крышкой. Вернулся, сел рядом, высыпал на стол бинты, вату, пинцет.
— Ты мог бы пойти в лазарет, — сказал он, беря пинцет. — Там бы тебе нормально обработали.
— Не желал, — ответил он. — Там бы начались вопросы. «Ваше Высочество, что случилось? Ваше Высочество, кто это сделал?» — он передразнил высокий, подобострастный голос. — А я… я не желал объяснять. Не желал, чтобы кто-то видел.
— А я? — Т/И аккуратно поднёс пинцет к ладони. — Я могу видеть?
Тиалраджах посмотрел на него. На сосредоточенное лицо, на аккуратные движения, на то, как Т/И чуть нахмурился, вытаскивая осколок.
— Ты — другое, — сказал он тихо. — Ты не смотришь на меня как на принца. Ты смотришь… как на человека. Просто на человека. И это… это единственное, что мне сейчас нужно. Быть просто человеком. Не принцем. Не наследником. Не функцией. Просто… Мин. Который разбил окно и прилетел на метле посреди ночи, потому что ему больше некуда было идти.
Т/И не ответил. Вытащил ещё один осколок, положил на стол. Взял вату, смочил антисептиком, начал аккуратно обрабатывать порезы.
— Больно? — спросил он.
— Нет, — соврал Минаджиль.
— Врёшь.
— Да, — выдохнул принц. — Больно. Всё болит. Руки. Плечо, когда упал с метлы. Голова. И вот здесь, — он коснулся рукой груди, — тоже болит. Потому что я… я не знаю, что делать. Я не знаю, как быть. Они желают, чтобы я женился. На одной из них. На принцессе с безупречной родословной и покладистым нравом. А я… — Он посмотрел на Т/И. Взгляд был острым, почти испуганным. — А я не желаю. Я не желаю ни одну из них. Я желаю…
Он замолчал. Слова застряли в горле.
— Что ты желаешь? — спросил Т/И. Голос был ровным, спокойным, но пальцы, которые держали вату, дрогнули.
Тиалраджах молчал. Смотрел на Т/И, на его руки, на бинты, на осколки стекла, разложенные на столе, и думал о том, что сейчас, здесь, в этой тесной кухне, пахнущей луком и чесноком, он чувствует себя… живым. Настоящим. Не принцем, которого тасуют на политической карте, а человеком, который может просто сидеть на табурете, слушать шипение остывающей сковороды и смотреть на того, кто перевязывает ему раны.
— Я желаю, чтобы ты знал, — сказал он наконец. — Я не возьму ни одну из них. Слышишь? Ни одну. Можешь мне не верить, можешь думать, что я испугаюсь, сбегу, подчинюсь — но я не возьму. Я уже выбрал. Я выбрал давно. И мне плевать, что он не принц. Плевать, что он из другого колледжа. Плевать, что он ругается на меня и называет идиотом. Потому что он… — голос дрогнул, — потому что он единственный, кто смотрит на меня как на человека. И я…
— Ты уже говорил это, — перебил Т/И.
— Я знаю, — Минджаэль сжал его пальцы, не обращая внимания на боль в разбитой ладони. — Я желаю, чтобы ты понял. Я не откажусь от тебя. Даже если отец запрёт меня во дворце. Даже если лишит трона. Даже если… — он запнулся, сглотнул. — Даже если мне придётся выбирать между короной и тобой, я выберу тебя. Потому что корона — это клетка. А ты…
Он не договорил. Т/И выдернул руку, взял бинт, начал перематывать порезы — быстро, сосредоточенно, избегая смотреть в очи.
— Ты головой не думаешь, — сказал Т/И, и голос его дрогнул.
— Знаю.
— Настоящий идиот. Прилетел на метле через полкампуса, в пижаме, с разбитыми руками, чтобы сказать мне, что выбираешь меня? Ты мог написать. Позвонить. Прислать голубя, в конце концов.
— Не мог, — Минджаэль покачал головой. — Я должен был увидеть тебя. Должен был… убедиться, что ты ещё здесь. Что ничего не изменилось. Что ты… — Он замолчал, провёл рукой по лицу, оставляя на лбу кровавую полосу. — Я страшился, что когда прочитаю этот список, когда увижу эти имена, когда пойму, что меня желают… продать, как скот на базаре… я страшился, что ты решишь, что я… что я сдамся. Что я вернусь во дворец и стану послушным сыночком, который женится на принцессе с покладистым нравом и будет рожать наследников.
— Я бы не подумал так, — тихо сказал Т/И.
— Правда?
— Правда, — Т/И закончил перевязывать одну руку, взялся за вторую. — Потому что я знаю тебя. Ты — тот, кто сбежал из дворца. Кто плюёт на формальности. Кто разбил окно, потому что ему прислали список невест. Ты не сдашься. Ты просто… разобьёшь ещё одно окно. И ещё. И ещё. Пока они не услышат.
Минджаэль смотрел на него. На эти руки, которые так аккуратно перевязывали бинты. На это лицо, освещённое тусклым светом кухонной лампы. На маленький шрам над бровью — остаток от того, как Т/И упал со стремянки во время установки софитов.
— Я люблю тебя, — сказал Тиалраджах. Он раньше только показывал свою любовь. А тут прям слова...
Слова вырвались сами. Он не планировал их, не репетировал, не думал, как это скажется. Просто… они были. И он не мог их удержать.
Т/И замер. Бинт застыл в воздухе.
— Что? — переспросил он тихо.
— Я люблю тебя, — повторил Тиалраджах. — Я люблю тебя с того самого дня, когда ты сказал, что я мешаю. Я люблю тебя за то, что ты не страшишься меня. За то, что ты ругаешься на меня. За то, что ты смотришь на меня не как на принца, а как на… на придурка, который лезет не в своё дело. Я люблю тебя, потому что с тобой я — это я. Просто Минджаэль. Который разбивает окна и прилетает на метле посреди ночи. И я… — он сглотнул, — я не желаю терять это. Не желаю терять тебя.
В кухне было тихо. Сковорода давно остыла. Луковица на разделочной доске высохла, покрылась тонкой плёнкой. Где-то на втором этаже кто-то перевернулся во сне, и половицы скрипнули.
Т/И смотрел на него. Долго. Молча.
А потом положил бинт на стол, взял лицо Минаджиля в ладони — осторожно, чтобы не задеть порезы — и поцеловал.
Поцелуй был не нежным. Не таким, как на крыше, раньше. Он был солёным от слёз, которых Тиалраджах так и не заметил на своих щеках. Он был жёстким, отчаянным, полным всего, что они не говорили друг другу эти недели. Страха. Боли. Ярости. И любви.
Когда они отстранились, Т/И не убрал руки. Смотрел в глаза, и в его взгляде была такая же твёрдая, спокойная решимость, как тогда, когда он настраивал аппаратуру и не страшился спорить с принцем.
— Я тоже, — сказал он. — Люблю. И если ты думаешь, что я позволю какому-то списку невест тебя у меня забрать, то ты меня плохо знаешь. Я не отдам. Понял? Не отдам.
Тиалраджах смотрел на него, и внутри него нечто расслаблялось. Та сжатая пружина, которая держала его всё это время, наконец-то начала разжиматься.
— А если меня запрут во дворце? — спросил он.
— Прилечу на метле, — ответил Т/И. — Если ты смог перелететь через забор, то и я смогу.
— А если лишат трона?
— Плевать, — Т/И усмехнулся, и в усмешке этой было нечто такое, от чего у Тиалраджах защемило сердце. — Я не в принца влюбился. Я в тебя влюбился. Даже если ты станешь простым студентом, который разбивает окна и прилетает в гости посреди ночи, я всё равно буду с тобой.
Тиалраджах не выдержал. Он рассмеялся — настоящим, чистым смехом, в котором не было ни горечи, ни боли. Только облегчение. Только радость от того, что он не один.
— Ты ненормальный, — сказал он.
— Я знаю, — Т/И убрал руки, взял со стола бинт. — Дай до перевяжу. А то кровь капает на пол.
Принц послушно протянул руку. Смотрел, как Т/И аккуратно оборачивает бинт вокруг ладони, и думал о том, что этот человек — с его аптечкой, сковородой и смешными полосатыми штанами — сейчас самое важное в его жизни. Важнее трона. Важнее дворца. Важнее всех традиций мира.
— Я оставил себе кое-что, — сказал он вдруг.
— Что?
Тиалраджах полез в карман куртки. Достать кольцо оказалось нелегко — пальцы не слушались, бинты мешали. Но он справился.
Маленький краб из розового золота, с глазами-шпинелями и ледяным жадеитом на панцире, лежал на его ладони, перепачканный кровью, но всё ещё красивый.
Т/И замер.
— Это… — начал он.
— Мама прислала, — сказал Мин. — Вместе со свитками. Думала, видимо, что я подарю его своей будущей жене. — Он усмехнулся криво. — Я всё выкинул в окно. Свитки. Коробку. Всё. Кроме этого.
Он взял кольцо, повертел в пальцах. Жадеит блеснул в свете лампы, отбрасывая на стену маленького, изумрудного зайчика.
— Я не мог его выбросить, — сказал он тихо. — Не потому что жалел. А потому что… я желал, чтобы оно было у тебя. Как… — он запнулся, подбирая слова. — Как обещание. Что я выбираю тебя. Что я не отступлюсь. Что я… что я вернусь. Даже если меня запрут. Даже если всё будет против. Я вернусь.
Он протянул кольцо Т/И.
Т/И смотрел на него. На маленького краба, изящного, дорогого, совершенно неуместного здесь, на этой кухне, среди бинтов и остывшей сковороды. На руку, перевязанную белыми бинтами, которая дрожала, но держала кольцо твёрдо.
— Ты серьёзно? — спросил Т/И. — Это же… это королевская вещь.
— Это кусок металла и камня, — ответил Минаджиль. — А ты — мой выбор. Возьми. Пусть лежит у тебя. На память о том, как принц прилетел к тебе в пижаме через полкампуса и признался в любви.
Т/И смотрел на него долгую минуту. Потом взял кольцо. Повертел в пальцах. Жадеитовый краб блеснул в тусклом свете кухни.
— Если кто-нибудь узнает, что у меня королевское кольцо…
— Скажешь, что украл, — Минаджиль улыбнулся. — Я подтвержу.
— Ты ненормальный.
— Знаю.
Т/И сунул кольцо в карман своих домашних штанов. Туда же, где уже лежал ключ от комнаты, пара монет и старый, засохший маркер. Пусть лежит.
— Есть хочешь? — спросил он, кивая на остывшую сковороду. — Я, кажется, всё испортил, пока возился с твоими руками.
— Хочу, — ответил Тиалраджах. И только сейчас понял, что действительно голоден. Что с самого утра не ел, а день был длинный, тяжёлый, вымотавший.
Т/И встал, подошёл к плите, включил огонь. Масло снова зашипело, запахло луком и чесноком. Минаджиль сидел на табурете, смотрел на его спину и чувствовал, как внутри него постепенно утихает шторм.
— Ты останешься? — спросил Т/И, не оборачиваясь. — Комендантский час уже давно.
— Я прилетел на метле, — напомнил Минаджиль.
— Это не ответ.
— Это ответ, — он усмехнулся. — Конечно, останусь. Если ты не против.
— Не против, — Т/И обернулся, и в его глазах мелькнуло нечто тёплое, от чего у Минаджиля снова сжалось сердце. — Но ты спишь на полу. Кровать у меня одна.
— Я принц, — Минаджиль притворно нахмурился. — Принцы не спят на полу.
— А принцы прилетают на метле в чужое общежитие посреди ночи в пижаме?
Глава Дюнасмина засмеялся. Громко, искренне, запрокинув голову. И в этом смехе не было ни капли горечи.
— Ладно, — сказал он. — На полу так на полу. Только дай подушку. И одеяло. И, может быть, чай.
— Обнаглел, — сказал Т/И, но полез в шкаф за кружкой.
Тиалраджах смотрел на него, на эту тесную кухню, на бинты на своих руках, на кольцо-краба, которое теперь лежало в кармане у того, кого он выбрал. И думал о том, что, возможно, завтра придётся объясняться с деканатом. Возможно, кто-то уже доложил во дворец о разбитом окне и разбросанных свитках. Возможно, его ждёт тяжёлый разговор с отцом, угрозы, запреты, новые списки.
Но сейчас, в эту минуту, он был просто Минджаэль. Который разбил окно, прилетел на метле, признался в любви и теперь ждёт, когда ему заварят чай.
И этого было достаточно.
— Т/И, — позвал он.
— Что?
— Спасибо. Что ты есть. Что ты… здесь.
Т/И обернулся, держа в руках чайник. Посмотрел на него долгим, тёплым взглядом.
—Дурачок , — сказал он.
— Знаю, — ответил Минаджиль. И улыбнулся.
За окном занимался серый рассвет, где-то далеко в общежитие Дюнасмина зияло разбитое окно, а на плацу под ним студенты всё ещё перешёптывались о белых свитках, устилающих камни. Но здесь, на тесной кухне колледжа Ночного Ворона, пахло едой и спокойствием. И маленький жадеитовый краб лежал в кармане у того, кого выбрал принц, который наконец понял, что настоящее королевство — это не трон и не список имён. А человек, который готов принять тебя даже с разбитыми руками и в полосатой пижаме.
Это случилось через несколько дней после того, как Тиалраджах разбил окно.
Руки уже зажили — бинты сняли, остались только тонкие розовые полоски на ладонях, которые саднили, если сильно сжимать кулаки. Но Минаджиль почти не замечал их. Потому что все его мысли были заняты другим.
Т/И.
После той ночи на кухне нечто изменилось. Словно плотину прорвало — и теперь Минджаэль не мог держать дистанцию. Не желал. Каждый раз, когда они виделись, его тянуло прикоснуться. К плечу. К запястью. К щеке.
И сегодня он сдался окончательно.
Они встретились в старом корпусе — их месте, нейтральной территории, где никто не задавал вопросов. Т/И сидел на подоконнике, листал какой-то технический журнал, а Минджаэль стоял напротив и смотрел.
Просто смотрел. На то, как свет падает на лицо Т/И. На то, как тот хмурится, читая сложную схему. На то, как пальцы — те самые пальцы, которые перевязывали его разбитые ладони — переворачивают страницы.
— Ты так и будешь стоять? — спросил Т/И, не поднимая глаз. — Или сядешь уже?
— Не желаю сидеть, — ответил Минаджиль.
— Тогда иди помогай. Я тут с этой схемой уже полчаса мучаюсь.
— Не желаю помогать.
Т/И поднял голову, желал сказать нечто едкое — но замер. Потому что Минджаэль смотрел на него так, что слова застревали в горле.
— Что? — спросил Т/И, и голос его стал тише.
— Ничего, — Минаджиль шагнул ближе. — Просто смотрю.
— На что?
— На тебя.
Т/И открыл рот, чтобы ответить, но Минджаэль не дал. Наклонился, упёрся руками в подоконник по обе стороны от Т/И, заключая его в ловушку. Журнал выпал из рук и шлёпнулся на пол.
— Ты… — начал Т/И.
— Молчи, — прошептал Минаджиль.
Он смотрел в очи Т/И, и в его взгляде было нечто жаркое, почти голодное. Несколько дней сдерживания дали о себе знать. Каждая минута, когда он не мог прикоснуться, каждое сообщение, которое было недостаточно близким, каждый раз, когда они расходились по своим колледжам, зная, что не увидятся до следующего раза — всё это копилось, и сейчас требовало выхода.
— Я соскучился, — сказал он.
— Мы виделись вчера, — напомнил Т/И, но голос его дрогнул.
— Это слишком долго.
Принц наклонился ближе. Т/И не отстранился — только вцепился пальцами в край подоконника, когда ощутил его дыхание на своей щеке.
— Здесь же окно, — прошептал Т/И. — Увидят.
— Не смотри вниз, — ответил Тиалраджах. — Смотри на меня.
Он коснулся губами уголка губ Т/И — легко, дразняще. Отстранился, посмотрел в очи, проверяя, не против ли. Т/И смотрел на него, и в этом взгляде не было ни капли протеста. Только желание и какая-то почти испуганная нежность.
— Дурачок, — выдохнул Т/И.
— Да? Я не против, — поправил Минджаэль и наконец поцеловал.
Поцелуй был глубоким, жадным, как глоток воды после долгой жажды. Минаджиль прижал Т/И к стене, чувствуя, как тот отвечает — сначала неуверенно, потом смелее, проводя руками по его спине, зарываясь пальцами в волосы.
Т/И тихо застонал в поцелуй, и у Минаджиля внутри всё оборвалось. Он желал большего. Желал…
Дверь с грохотом распахнулась.
— Минджаэль-сэмпай! Я искал вас везде! Вам прислали новую посылку из дворца, и я подумал, что…
Голос оборвался.
Тиалраджах отпрянул от Т/И так резко, что едва не споткнулся о собственные ноги. Т/И вжался в стену, красный, как помидор, с растрёпанными волосами и припухшими губами.
В дверях стоял Калим.
Троюродный брат Минджаэль. Младший. Всегда улыбчивый, всегда жизнерадостный, всегда полный энтузиазма. Сейчас его лицо выражало сложную гамму эмоций: шок, непонимание, замешательство и — что хуже всего — искреннюю, неподдельную радость.
— О! — сказал Калим. — Ой. Я… — Он переводил взгляд с Минаджиля на Т/И и обратно. — Я, кажется, не вовремя?
Тиалраджах стоял, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Он, принц, который никогда ни перед кем не смущался, сейчас готов был провалиться сквозь землю.
— Калим, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло. — Ты… ты что здесь делаешь?
— Я искал вас! — с энтузиазмом, но слегка нервно ответил Калим. — Пришла посылка из дворца, я думал, вы захотите её забрать лично, потому что в прошлый раз… — Он запнулся, вспомнив, чем кончилась прошлая посылка. — В общем, я спросил у Джамиля, где вас найти, а он сказал, что вы, наверное, в старом корпусе, и я…
— Джамиль сказал? — Тиалраджах закрыл лицо рукой. — Конечно, сказал. Потому что Джамиль — предатель.
— Он не предатель! — поспешил защитить друга Калим. — Он просто… он подумал, что я смогу вас успокоить, если вы снова…
— Калим, — перебил принц. — Заткнись. Пожалуйста.
Тишина в комнате была оглушительной.
Калим смотрел на них. На Минаджиля, который всё ещё был красным и явно не знал, куда девать руки. На Т/И, который медленно сползал по стене вниз, прикрывая лицо ладонями.
А потом Калим улыбнулся.
Не той вежливой, придворной улыбкой, которой его научили во дворце. А настоящей, искренней, от которой у Тиалраджах вдруг защемило сердце.
— Так вот почему вы не хотели смотреть на список невест, — сказал Калим тихо. — Я… я понял.
— Калим, — начал Минджаэль, подбирая слова. — Ты не можешь…
— Я никому не скажу! — выпалил Калим. — Клянусь! Честно-честно! Я… я только хотел сказать, что… — Он посмотрел на Т/И, который наконец отнял руки от лица и смотрел на него с выражением загнанного зверя. — Что вы очень красивая пара. Правда.
Т/И издал странный звук — нечто между смехом и стоном.
— Спасибо, — выдавил он.
Тиалраджах посмотрел на Т/И, потом на Калима, и вдруг рассмеялся. Облегчённо, нервно, но искренне.
— Калим, — сказал он. — Если ты кому-нибудь расскажешь…
— Я же сказал, никому! — Калим энергично замотал головой. — Даже Джамилю! Особенно Джамилю! Он будет переживать!
— Джамиль уже знает, — мрачно заметил Тиалраджах.
— Что?! — Калим округлил глаза. — Джамиль знает и не сказал мне?!
— Потому что Джамиль умеет держать язык за зубами, — Глава общежития подошёл к брату и слегка взъерошил его волосы. — В отличие от некоторых.
Калим возмущённо пискнул, но улыбаться не перестал. Он смотрел на Минджаэль, на Т/И, на то, как принц, всё ещё красный и смущённый, протянул руку Т/И, помогая подняться с пола. Как Т/И сжал эту руку. Как они стояли рядом — плечо к плечу, не стесняясь больше.
— Я так рад, — сказал Калим тихо. — Вы выглядите счастливым, Онии-сан. Я… я давно вас таким не видел.
Тиалраджах посмотрел на брата. На этого мальчишку, который всегда был слишком добрым для дворцовых интриг, слишком искренним для политических игр, слишком… Калимом.
— Спасибо, — сказал он. И это было искренне.
Калим просиял.
— Я пойду, — сказал он, пятясь к двери. — Я ничего не видел! Ничего! Вы можете продолжать!
— Калим! — крикнул Минджаэль, но брат уже выскочил в коридор.
Послышался топот ног, а потом — приглушённый голос, явно обращённый к кому-то невидимому:
— Джамиль! Ты не поверишь, что я только что видел!
— Калим-сама, я же просил вас не…
— Они целовались! Прямо в окне! Как в романе!
— Калим-сама, пожалуйста, говорите тише…
— А он его к стене прижал! Джамиль, ты видел когда-нибудь, чтобы Минджаэль-сэмпай так на кого-то смотрел?!
— Калим-сама!
Голоса удалились. В комнате снова стало тихо.
Тиалраджах и Т/И стояли посреди разбросанных страниц журнала, оба красные, оба сбитые с толку.
— Твой брат, — сказал наконец Т/И, — он всегда такой?
— Всегда, — вздохнул Минаджиль. — Он — единственный человек во дворце, который умеет радоваться за других. Искренне. Без задней мысли.
— Он… он сказал, что мы красивая пара, — Т/И смущённо потёр шею. — Это… это было мило.
— Калим вообще милый, — он усмехнулся. — Иногда до тошноты.
Он подошёл к Т/И, взял его за руку. Поцеловал кончики пальцев — туда, где ещё виднелись маленькие шрамы от ожогов паяльником.
— Извини, — сказал он. — Я не думал, что кто-то войдёт.
— Ничего, — Т/И пожал плечами. — Рано или поздно кто-нибудь узнал бы. Лучше уж Калим, чем…
— Чем кто?
— Чем твой отец.
Минаджиль помрачнел. Отпустил руку Т/И, отошёл к окну. Посмотрел вниз, на плац, где когда-то разлетались белые свитки.
— Отец узнает, — сказал он тихо. — Рано или поздно. Калим никому не скажет, но… слухи всё равно поползут.
— И что ты будешь делать? — спросил Т/И.
Минджаэль обернулся. Посмотрел на Т/И — на его растрёпанные волосы, на припухшие губы, на взгляд, в котором не было страха. Только спокойствие. Только уверенность, что они справятся.
— Что буду делать? — Минджаэль улыбнулся, и в улыбке его было нечто твёрдое, решительное. — Я буду с тобой. Несмотря ни на что. Даже если отец пришлёт десять списков. Даже если запрёт во дворце. Даже если лишит трона. Я буду с тобой.
Т/И смотрел на него долгую минуту. Потом подошёл, взял за руку — осторожно, не задевая заживающие шрамы.
— Тогда, — сказал он, — может, закончим то, что начали? Пока никто не вошёл.
Тот рассмеялся. Притянул Т/И к себе, обхватил за талию, прижал к стене — как несколько минут назад, до того, как ворвался Калим.
— А если снова кто-нибудь войдёт? — прошептал Т/И, уже закрывая глаза.
— Пусть входят, — ответил Минджаэль. — Я принц. Я имею право целовать того, кого люблю.
И он поцеловал — медленно, нежно, не торопясь. Потому что теперь у них было время. Потому что теперь не нужно было прятаться. Потому что Калим ушёл, Джамиль увёл его подальше, а в старом корпусе было тихо, и только ветер шевелил страницы упавшего журнала, переворачивая их одну за другой.
В коридоре, в самом конце, Калим и Джамиль стояли у окна, и Калим всё ещё улыбался, глядя на закрытую дверь старой аудитории.
— Джамиль, — сказал он. — Я так за него рад. Правда.
— Я знаю, Калим-сама, — ответил Джамиль, и в голосе его не было обычной строгости.
А в комнате Тиалраджах отстранился от Т/И, чтобы перевести дыхание, и вдруг ощутил, как нечто твёрдое упирается ему в бедро из кармана Т/И.
— Что это? — спросил он.
Т/И смутился, полез в карман, достал маленького краба — жадеитового краба на розовом золоте. Тот самый, который Минаджиль отдал ему в ту ночь.
— Ты носишь его с собой? — удивился Минаджиль.
— А что? — Т/И покраснел. — Ты сказал, чтобы я хранил его. Вот я и храню. При себе. Чтобы не потерять.
Тиалраджах смотрел на маленького краба, который лежал на ладони Т/И, и чувствовал, как внутри разливается нечто тёплое, невыносимо нежное.
— Знаешь, — сказал он, — я, кажется, придумал, как сказать отцу, что я не буду жениться на принцессе с покладистым нравом.
— Как?
Тиалраджах взял кольцо, повертел в пальцах, а потом надел его на мизинец Т/И. Оно было немного великовато — всё-таки предназначено для женской руки, кто же знал, что у Т/И тонкие пальцы — но смотрелось красиво. Жадеитовый краб поблёскивал в свете, падающем из окна.
— Так, — сказал Минджаэль. — Я скажу ему: «Отец, я нашёл того, кто носит моё кольцо. И это не принцесса. И это не имеет значения. Потому что я счастлив». А если он не поймёт… — Он пожал плечами. — Что ж, значит, придётся объяснять ещё раз. И ещё. И ещё. Пока не поймёт.
Т/И смотрел на кольцо на своём пальце. Потом на парня. Потом снова на кольцо.
— Ты серьёзно? — спросил он тихо.
— Я никогда не был серьёзнее, — ответил Минджаэль. — Теперь это твоё. По-настоящему. Не тайна, которую нужно прятать.Что я никому тебя не отдам.
Он поднёс руку Т/И к губам, поцеловал жадеитового краба, а потом — пальцы, запястье, шрам от ожога паяльником.
— Я люблю тебя, — сказал он. — И мне плевать, кто об этом узнает. Потому что ты — единственное, что я выбрал сам. И я не собираюсь это прятать.
В коридоре, за закрытой дверью, Калим прижал руки к груди и прошептал:
— Джамиль, это самое романтичное, что я когда-либо видел.
— Калим!!!! Мы не должны подслушивать.
— А ты не подслушивай. Я подслушиваю за двоих.
— Это не…
— Джамиль! Он надел на него кольцо! То самое, которое прислала тётя!
— Калим-сама!
— Тсс! Они сейчас опять целоваться начнут!
Джамиль вздохнул, потянул Калима за рукав, уводя от двери. Но на лице его, если присмотреться, тоже была улыбка.
А в старой аудитории, на подоконнике, залитом вечерним солнцем, двое студентов сидели, обнявшись, и смотрели, как маленький жадеитовый краб на пальце одного из них ловит солнечные зайчики и бросает их на стену, превращая серые камни в мозаику из света.*

(Полагаю, это самая объёмная глава за всю историю этой книги.
И так же последняя реакция)

.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.      Ты…
.
.
.
.
.
.
.
.

.
.
.
.
.     Затроллен!
.
.
.
.
.     Ты затроллен!
.
.
.
.
. 
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.    Этим явно недоволен.
.
.
.
.
.

.
.
.
.
.
.
.
.
.     От ответа толку нет —
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.    Он начнёт острить в момент
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.   Над тобой! Нет, постой!
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.  Не пиши ему — он тролль!
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
. Ждёт, что у тебя рванёт,
. Пока он бородку мнёт.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.  Ты затроллен, ты затроллен —
. «Прекращай, пока способен!»
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
. Выиграть можно, не начав
. В ответ огня.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
. И всё же ты продолжаешь,
. Бездумно отвечаешь.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.  Ты затроллен, ты затроллен —
. Хорошего дня.
.
.
.
.
.

April Fools' Day — don't trust anyone.
(Разумеется, автор не станет закрывать эту книгу.)