𝙳𝙸𝚂𝙽𝙴𝚈 𝚃𝚆𝙸𝚂𝚃𝙴𝙳-𝚆𝙾𝙽𝙳𝙴𝚁𝙻𝙰𝙽𝙳× Male

Статус: Пара.

Хартслабьюл.
Трей Кловер.

-Ну вот, не вовремя... Холодно ведь, ещё простудишься. Давай мою куртку, а ты пока под этим козырьком постой. И в следующий раз, когда собираемся в кино, я тебе сам напомню посмотреть прогноз погоды, ладно?
*Трей никогда не считал себя героем любовных романов.
Он вообще редко думал о себе в таких категориях. Он - человек-система, человек-поддержка, человек, который чистит зубы перед сном и напоминает остальным не забывать про гигиену. Он старший брат для всех, кто младше, тот самый «Трей-сан», который всегда поправит галстук и даст нормальный совет.
И, если честно, Трей не ожидал, что его отношения с Т/И продлятся так долго.
Почти три года.
Три года, в течение которых он привык просыпаться утром и видеть рядом взлохмаченную макушку. Три года, в течение которых его холодильник всегда был заполнен не только ингредиентами для выпечки, но и тем, что любит Т/И. Три года спокойной, размеренной, почти идеальной жизни.
Вот только сегодня эта идеальность дала трещину.
В самом прямом смысле - трещину в небе, откуда хлынул такой ливень, будто сам Диасомния решил устроить им испытание.
- Если честно, - выдохнул Т/И, выбегая из-под козырька кинотеатра и тут же попадая под тяжелые капли, - я думал, что обещали просто облачность.
Трей поправил очки - мгновенно запотевшие от перепада температур - и сдержанно усмехнулся.
- Ты всегда веришь прогнозам. Это мило.
- Это оптимизм, Кловер. Попробуй иногда.
И они рассмеялись. Тот самый первый смех - легкий, почти глупый, от нелепости ситуации. Фильм был хорошим, настроение прекрасным, а то, что дождь застал их врасплох - ну, бывает. В конце концов, они живут не в первый раз и не в последний. Можно просто пробежаться.
Такси стоило неприлично дорого. Словно водители заключили молчаливый сговор: «Дождь - значит, цены взлетают до небес». Трей предлагал заплатить, потому что он вообще предпочитал решать проблемы деньгами - это было чисто, быстро и без сантиментов. Но Т/И уперся. Упрямство было его второй натурой, и спорить с ним в этом состоянии было бессмысленно.
- Да брось, Трей. Полчаса пешком - и мы дома. Что нам дождь?
Трей хотел возразить. Хотел сказать, что знает, как быстро простуда сваливает с ног даже самых стойких. Хотел напомнить, что у Т/И завтра важная встреча, и ходить с красным носом - не лучшая стратегия.
Но он промолчал.
Потому что Т/И взял его за руку и улыбнулся той самой улыбкой - открытой, почти мальчишеской, от которой у Трея внутри что-то неизбежно переворачивалось. Даже спустя три года.
«Ладно», - подумал Трей. - «Просто быстрее дойдем».
Они не дошли.
Первые пять минут были почти романтичными. Дождь шел вертикально, крупными каплями, но они шли в ритме, обмениваясь короткими фразами. Т/И рассказывал, что ему понравилось в фильме, жестикулировал свободной рукой, и вода стекала по его запястью, собираясь в крошечные лужицы на манжете.
Трей слушал вполуха. Он заметил проблему раньше, чем Т/И.
Туфли.
Чертовы новые туфли, которые Т/И купил на прошлой неделе. Красивые. Дорогие. И категорически не разношенные.
Трей видел, как Т/И слегка меняет походку. Сначала почти незаметно - переносит вес с пятки на носок чуть быстрее, чем обычно. Потом - чаще. А потом начинает чуть заметно прихрамывать.
Но Т/И молчал.
И Трей молчал. Потому что он знал эту черту в своем парне - ту самую, что одновременно бесила и умиляла до дрожи: Т/И никогда не жаловался первым. Он скорее стер бы ноги в кровь, чем признался бы, что ошибся с обувью.
Ветер усилился.
Дождь перестал быть романтичным вертикальным потоком. Он превратился в косую стену, которая била прямо в лицо, затекала за шиворот, делала одежду свинцовой и тяжелой.
Их смех стих.
- ...блин, - выдохнул Т/И, когда очередной порыв ветра едва не сбил его с ног. - Сильно.
- Я говорил про такси, - ответил Трей ровно. Без упрека. Просто констатация факта.
- Знаю.
- И про то, что туфли надо было разносить дома.
- Трей.
- Что?
- Заткнись, пожалуйста.
И Трей заткнулся. Но руку не отпустил.
Они прошли еще квартал. Дождь превратился в ливень. Такой, когда не видно дороги в двух шагах, когда фонари расплываются в оранжевые пятна, когда воздух становится водой и дышать трудно.
И тут Т/И остановился.
- Секунду.
Он сделал шаг, другой - и Трей услышал этот звук. Едва уловимый, сдавленный выдох сквозь зубы. Тот самый, который невозможно подделать. Звук реальной боли.
- Что?
- Ничего.
- Т/И.
- Я сказал - ничего.
Трей отпустил его руку. На секунду - только для того, чтобы опуститься на корточки и заглянуть снизу вверх в лицо своему парню. Т/И смотрел куда-то в сторону, сжимая челюсть так сильно, что желваки заходили ходуном.
- Дай посмотреть.
- Трей, здесь лужа. Ты промокнешь.
- Я уже промок. Дай посмотреть.
Т/И не двинулся. Тогда Трей сам осторожно подхватил его лодыжку - и увидел.
Туфли были разорваны изнутри. Не фигурально - буквально. Кожаный задник, не разношенный и жесткий, превратил пятку Т/И в сплошную ссадину. Сквозь тонкий носок проступила кровь - темная, размытая дождевой водой, но несомненно.
- Черт, - Трей выпрямился. - Черт, Т/И. Почему ты сразу не сказал?
- Потому что я думал, что смогу дотерпеть.
- Два километра?
- Трей, не начинай.
- Я начинаю. - И это был не тот Трей, который всегда улыбается и гладит по голове. Это был Трей, у которого в глазах зажегся тот самый холодный, расчетливый огонь, который так пугал остальных. - Ты идиот.
- Спасибо.
- Я не комплимент сказал.
- Я знаю.
Они смотрели друг на друга сквозь стену дождя. Промокшие до нитки, замерзшие, сбитые с ног. Т/И - весь мокрый, с разбитыми в кровь пятками и упрямо вздернутым подбородком. Трей - с тщательно скрываемой паникой под маской спокойствия.
Паника была не потому, что дождь. Паника была потому, что Трей терпеть не мог, когда Т/И причинял себе боль. А он - систематически, упрямо, молча - причинял.
- ...прости, - тихо сказал Т/И.
И в этом «прости» было всё. И «я знал, что туфли плохие». И «я просто не хотел тебя расстраивать». И «мне стыдно, что ты сейчас стоишь в этой жиже из-за меня».
Трей выдохнул. Медленно. Глубоко. Потом снова взял его за руку - только теперь крепче, почти до боли.
- Слушай меня. - Голос Трея стал низким, вкрадчивым, командным. Тот самый голос, который он использовал, когда нужно было прекратить чью-то дуэль или отчитать Риддла за очередную истерику. - Ты снимешь эти туфли. Прямо сейчас. И мы пойдем дальше босиком, если понадобится. Я понесу их. И я понесу тебя, если устанешь. Понял?
- Трей, тут грязно...
- Т/И.
- ...и холодно.
- Т/И.
- ...и я тяжелый.
- Т/И. - Трей наклонился, снял с него очки (свои собственные, которые уже не имели смысла - всё равно всё расплывалось) и поцеловал. Коротко. В мокрые губы со вкусом озона и отчаяния. - Ты - мой парень. Мои ноги не болят. Я в порядке. А ты нет. Поэтому - давай без героизма. Снимай.
Т/И снял.
Сначала левую, потом правую. Он морщился, когда туфли слезали с натруженной кожи, и Трей слышал это - каждый сдавленный звук, каждое шипение. Он стоял рядом, не мешая, но и не отходя.
Когда туфли оказались в руках у Трея, Т/И сделал шаг босой ногой по мокрому асфальту и вздрогнул.
- Холодно?
- ...адски.
- Хочешь, покатаю?
- Трей, ты несерьезно.
Трей посмотрел на него. И Т/И вдруг понял, что он абсолютно серьезен. Этот человек, который всегда казался воплощением «разумного» и «правильного», был готов нести его на руках через полгорода под ливнем, потому что у Т/И болели пятки.
- Не надо, - быстро сказал Т/И. - Я дойду. Просто медленно.
- Хорошо. - Трей кивнул. - Но я рядом.
Они пошли медленно. Очень медленно. Т/И ступал на носки, стараясь не нагружать пятки, и это выглядело странно - взрослый парень, идущий как цапля, пока второй тащит в руках пару туфель.
Трей молчал. Но молчание его было не холодным - оно было плотным, как одеяло. Он следил за каждым шагом Т/И. За каждым микродвижением. И когда через двести метров Т/И снова замер, опершись на фонарный столб, Трей уже знал, что делать.
- Садись.
- Я не...
- Я сказал - садись. Ты дрожишь. И не спорь со мной, Т/И. Пожалуйста. Один раз. Не спорь.
И Т/И сел. Прямо на бордюр, в лужу, потому что других мест не было. И Трей сел рядом.
Он достал из внутреннего кармана пиджака (промокшего насквозь, но всё еще державшего форму) маленький пластиковый пакет. Аптечка. Маленькая, дорожная, которую Трей носил всегда - потому что он был тем, кто готовится к худшему.
- Ты взял аптечку в кино? - удивился Т/И сквозь дрожь.
- Я всегда беру аптечку.
- ...конечно. Всегда.
Трей аккуратно обработал края ссадин антисептиком. Т/И шипел, но не вырывался. Потом - пластырь. Широкий, дышащий, не тот дешевый, который отвалится через пять минут, а нормальный.
- Откуда у тебя такой?
- Моя семья - пекари. Мы знаем всё про мозоли.
Т/И фыркнул. Это был почти смех - усталый, надорванный, но настоящий.
- Трей Кловер. Универсальный солдат.
- Заткнись. - Трей приклеил пластырь. - И не дергайся.
Закончив, он не встал. Он остался сидеть на корточках перед Т/И, глядя на него снизу вверх. Дождь всё еще шел - бесконечный, холодный, но почему-то теперь он не казался врагом. Просто фоном. Просто водой.
- Ты знаешь, - сказал Трей тихо, - когда я согласился встречаться с тобой, я подписался не только на хорошее.
- Это ты мне сейчас говоришь?
- Это я себе напоминаю.
Он провел пальцами по щеке Т/И - мокрой, холодной, покрытой дорожками дождя, похожими на слезы (но это был не плач, просто вода). И улыбнулся. Не той дежурной улыбкой, которую он раздавал направо и налево. А настоящей. Усталой. Честной.
- Я люблю тебя, - сказал Трей. Просто. Без пафоса. - И я ненавижу, когда тебе больно. Но я люблю тебя даже больше, когда ты молчишь о боли, потому что не хочешь меня обременять. Это... по-дурацки. Но это ты.
Т/И сглотнул. Горло сдавило - то ли от холода, то ли от слов.
- Трей...
- Давай, - Трей встал и протянул руку. - Последний рывок. Я закажу нормальное такси, даже если оно будет стоить как крыло от самолета. А завтра я куплю тебе новые туфли. Которые будешь носить дома неделю. Понял?
Т/И взял его за руку. Встал. Пошатнулся - и уперся лбом в плечо Трея.
- ...я люблю тебя, - выдохнул он в мокрую ткань. - Идиота.
- Знаю. - Трей обнял его одной рукой, второй одновременно набирая номер такси. - Знаю.
Они стояли так под дождем - мокрые, уставшие, с пластырем на пятках и туфлями в руках. Ничего романтичного. Ничего из фильмов.
Но Трей думал, что именно так и должна выглядеть любовь.
Не в сиянии софитов. Не в лучах заката.
А в три часа ночи под ливнем, с кровью на пластыре и с человеком, ради которого ты готов промокнуть до нитки.
Даже если он упрямый дурак.
Особенно если он упрямый дурак.*

Саванаклоу.
Леона Кингсколар.

-Ты серьёзно? Я только лёг. У нас тут солнце, саванна, я наконец-то сплю без этих дурацких уроков. А ты хочешь, чтобы я тащился через полстраны? Найди такси.
*В доме принца было тихо. Настолько тихо, что слышно было, как тяжелые капли тропического ливня барабанят по широким листьям баобабов за окном. Воздух, пропитанный влагой и запахом мокрой земли, едва проникал сквозь каменные стены дворца, где в личных покоях Леона Кингсколара горел лишь один тусклый светильник.
Он лежал на боку, подложив под голову сцепленные руки, и его длинный львиный хвост неторопливо бил по кровати. Спать не хотелось - скорее, он находился в том состоянии полудремы, когда мысли текут медленно, а раздражает любая мелочь. Вдалеке гремел гром, и каждый удар отдавался в висках глухим эхом.
Последние три дня без Т/И были скучными. Леона ни за что бы не признался в этом вслух, но тишина, которая раньше казалась ему благословением, теперь давила. Т/И остался в академии - какие-то дела, он не вдавался в подробности, и Леона не стал спрашивать. Они были вместе почти три года. Этого времени хватило, чтобы Леона научился читать своего парня, как открытую книгу, но при этом он все еще ненавидел проявлять свои истинные чувства.
Телефон завибрировал на тумбочке.
Ленивый взгляд зеленых глаз скользнул в сторону экрана. Высветилось имя Т/И. Леона не шевельнулся, ожидая, что тот сбросит. Но звонок не прекращался. На пятой секунде он раздраженно выдохнул, взял трубку и принял вызов.
- Ты в курсе, который сейчас час? - его голос был низким, с хрипотцой, словно он только что проснулся. - Что случилось?
В ответ - треск помех, шум дождя, такой сильный, что динамик едва справлялся. А потом он услышал голос.
«Забери меня... на ручках... хе-хе».
Леона замер. Он знал этот голос слишком хорошо. Смесь пьяного хихиканья и абсолютной беспомощности. Его Т/И - обычно собранный, иногда дерзкий, но всегда держащий себя в руках - сейчас звучал как ребенок, потерявшийся в лесу.
- Ты пьян, - это не был вопрос. Левые ноздри Леона дернулись от сдерживаемого раздражения. - Где ты?
«Я... а? Где я? Тут... тут очень мокро. И каблуки... я сломал два каблука. Они предали меня, Леона. Пре-да-ли. Они заслуживают казни».
На заднем плане раздался раскат грома, такой громкий, что даже Леона невольно поморщился. А следом - всхлип.
Не заплаканный, нет. Т/И был из тех, кто в пьяном виде становится то слишком веселым, то вдруг невероятно уязвимым. И сейчас в его голосе сквозило что-то, от чего у Леона внутри неприятно сжалось. Тревога. Эта дурацкая, липкая тревога, которую он так ненавидел, потому что она заставляла его действовать.
- Включи геолокацию, - приказал он, уже вставая с кровати. - И не двигайся с места.
«А ты приедешь? Правда? Ты же... ты же не любишь дождь. И я противный. И грязный. Я упал, Леон. Прям в лужу. Там было холодно. Я теперь весь в этом... как его... песок».
- Замолчи, - отрезал Леона, натягивая на голое тело первую попавшуюся рубашку. Она была темно-серой, мятая, но ему было плевать. - Я сказал - не двигайся.
Он сбросил вызов, схватил ключи от внедорожника и вышел в коридор. Один из слуг, дежуривший ночью, попытался что-то спросить, но Леона прошел мимо него с таким видом, что тот просто отступил к стене, опустив глаза. Принц Кингсколар в гневе был страшен. Но сейчас это был не просто гнев. Это было что-то другое. Глаза горели неестественным зеленым огнем, уши прижаты к голове, хвост напряженно вытянут.
Машина завелась с полуоборота. Ливень хлестал по лобовому стеклу с такой силой, что дворники едва справлялись. Дорога до города, которая обычно занимала двадцать минут, в такую погоду превращалась в испытание. Леона вел, сжимая руль до побелевших костяшек. Он прокручивал в голове разговор.
«Забери меня... на ручках...»
Идиот. Напился где-то, сломал каблуки. Какие, к черту, каблуки? Т/И, кажется, собирался купить какую-то обувь перед отъездом. Ирония судьбы - он ненавидел высокие каблуки, но любил выглядеть эффектно. И вот результат - два сломанных каблука, ливень и пьяный парень посреди ночной Закатной Саванны.
Леона стиснул зубы. Где он вообще нашел алкоголь в такую погоду? Ответ пришел сам собой - в городе была барная улица, которую он запретил Т/И посещать в одиночку. Но тот, конечно, не послушал. Им предстоял серьезный разговор. Но сначала - найти его.
Он нашел Т/И у входа в какой-то заброшенный магазинчик. Козырек едва прикрывал от дождя, и парень сидел прямо на бетонных ступенях, поджав колени к груди. Его светлая рубашка промокла насквозь и прилипла к телу, волосы слиплись в жалкие сосульки, а лицо было мокрым от дождя - или нет? - Леона не стал всматриваться.
Он вышел из машины, и тут же ливень обрушился на него. Холодная вода потекла за воротник, рубашка мгновенно намокла. Леона даже не поморщился. Он подошел к Т/И, и тот поднял голову.
В мутных, затуманенных алкоголем глазах промелькнуло узнавание, а потом - такая искренняя, такая детская радость, что у Леона перехватило дыхание.
- Леееонаааа! - Т/И попытался встать, но ноги не слушались, и он просто плюхнулся обратно, раскинув руки. - Ты пришел! Как собачка... умная собачка... мой лев пришел.
- Заткнись, - буркнул Леона, но голос его дрогнул. Он присел на корточки, окидывая парня быстрым оценивающим взглядом. Грязный. Мокрый. Без обуви - один сломанный каблук валялся в трех метрах, второй, видимо, остался в луже. На коленях ссадины, на ладонях - тоже. Но вроде цел.
- Дай руку.
- Не-а, - Т/И помотал головой, и это движение было таким неуклюжим, что Леона едва сдержал вздох. - Ты обещал на ручках. Я помню. Ты сказал «не двигайся», я не двигался. А ты сказал «на ручках»? Нет? А должен был.
Леона медленно выдохнул. Сделал глубокий вдох, считая до пяти. Три года отношений научили его многому. Например, тому, что с пьяным Т/И спорить бесполезно. Особенно когда тот смотрит на него такими глазами - влажными, доверчивыми и абсолютно неспособными здраво мыслить.
- Ты тяжелый, - предупредил он, но все равно подхватил парня на руки. Одной рукой под спину, другой - под колени. Т/И сразу же обхватил его за шею и уткнулся мокрым носом куда-то в плечо.
- А ты пахнешь домом, - пробормотал он, и от этого тихого, почти интимного признания по позвоночнику Леона пробежала дрожь. - И теплый. А там было холодно. Я упал, и подумал - вот сейчас умру. И никто не узнает. А потом подумал - нет, Леон узнает. И убьет меня сам. За то, что я... ну, за глупость.
- Именно, - голос Леона звучал хрипло, но в нем уже не было раздражения. Он нес парня к машине, дождь хлестал по ним обоим, и вода стекала по подбородку Т/И на его собственную рубашку. - Завтра я тебя убью. Лично.
- Обещаешь? - Т/И хихикнул, и от этого пьяного, беззащитного смеха что-то в груди Леона перевернулось. Он всегда считал себя жестким, равнодушным, тем, кому плевать на чужую боль. Но Т/И каким-то образом умудрялся пробивать эту броню. Легко. Без боя.
Он усадил парня на пассажирское сиденье, и Т/И тут же попытался расстегнуть мокрую рубашку, путая пуговицы.
- Не дергайся, - Леона перехватил его руки. Пальцы Т/И были ледяными. Он нахмурился. - Как ты вообще умудрился так нажраться?
- Праздник был, - Т/И икнул и улыбнулся такой кривой, теплой улыбкой, что Леона невольно замер. - Без тебя скучно. Думал, выпью чуть-чуть, а оно само... А потом дождь. А потом каблуки. А потом я понял, что хочу к тебе. Сильно-сильно. До коликов в животе.
Он положил ладонь на свою грудь, туда, где сердце.
- Вот здесь. Ты там всегда. Даже когда спишь. Даже когда злишься. Особенно когда злишься. Ты красивый, когда злишься.
Леона захлопнул дверь, обошел машину и сел за руль. Он не смотрел на Т/И - потому что знал, что увидит в его глазах то, что заставит его совершить еще одну глупость. Например, поцеловать его прямо сейчас, мокрого, пьяного, несуразного, сбивая дыхание и забывая о том, что он принц, что он Леона Кингсколар, что он не должен так сильно привязываться.
- Ремень безопасности, - сказал он глухо.
- Сам пристегни, - Т/И откинулся на спинку и закрыл глаза. - У меня руки не слушаются. И вообще... я пьяный инвалид. Ты должен за мной ухаживать.
Леона молча наклонился через него, защелкивая ремень. И в этот момент Т/И вдруг приоткрыл глаза и прошептал почти в губы:
- Я люблю тебя. Даже когда ты ворчишь.
В машине повисла тишина, нарушаемая только шумом дождя и тяжелым дыханием Леона. Он не ответил. Не мог. Вместо этого он завел двигатель и вырулил на дорогу.
Всю обратную дорогу Т/И то дремал, то бормотал какую-то чушь. Про то, что у Леона самый красивый хвост, что его уши смешно дергаются, когда он злится, и что он - лучший парень на свете, даже если сам этого не знает.
Леона молчал. Но его правая рука лежала не на руле, а на колене Т/И, сжимая его через мокрую ткань брюк. Крепко. Почти больно. Как будто боялся, что тот исчезнет.
Когда они вернулись, Леона на руках занес парня в дом, проигнорировав вытянувшиеся лица слуг. Он запер дверь своей комнаты, усадил Т/И на кровать и молча начал стягивать с него промокшую одежду.
- Холодно, - пожаловался Т/И, дрожа.
- Сейчас будет тепло, - буркнул Леон, накрывая его одеялом. Он принес полотенце, начал вытирать мокрые волосы. Движения его были резкими, но на удивление осторожными. Словно он боялся сделать больно.
Т/И смотрел на него снизу вверх и улыбался. Той самой улыбкой, от которой у Леона сводило скулы.
- Ты хороший, - сказал он тихо. - Самый хороший. Просто прячешь это.
- Спи, - Леона лег рядом, притянул парня к себе. Т/И тут же свернулся клубком у него на груди, уткнулся носом в шею. Его дыхание постепенно выравнивалось.
Леона гладил его по мокрым еще волосам, медленно, задумчиво. Смотрел в потолок и чувствовал, как раздражение уходит, оставляя после себя что-то теплое и пугающее.
- Дурак, - прошептал он, наклоняясь и целуя Т/И в макушку. - Если еще раз такое повторится... я тебя самого запру.
Т/И не ответил. Он уже спал. И сквозь сон сжимал пальцами ткань рубашки Леона, как самый ценный трофей.
А за окном все еще лил дождь. Но в комнате было тепло. И тихо. И пахло домом.*

Скарабия.
Джамиль Вайпер.

- Опять прячешь? Сколько можно. Я уже видел твои наброски сотни раз.
Не трясись. Если тебе стыдно, показывай мне. Я не буду критиковать ради критики, но и врать, что это ужасно, тоже не стану. Ты рисуешь лучше, чем сама думаешь. Убери уже испуганное лицо.
*Это случилось случайно.
Настолько случайно, что Джамиль не сразу понял, что именно он увидел. Лист ватмана лежал на самом дне рюкзака Т/И, придавленный тяжелым учебником по алхимии. Джамиль искал зарядную ветку для своего магического пера - его собственная разрядилась посреди тренировки, а у Т/И всегда был запасной.
- Можно я посмотрю в боковом кармане? - спросил он, уже запуская руку в рюкзак.
Т/И, который в этот момент завязывал шнурки, рассеянно кивнул.
И тогда Джамиль вытащил не ветку. Он вытащил ватман.
Эскиз.
Он смотрел на него всего три секунды. Может, четыре. Но за эти секунды он успел заметить всё: изящный изгиб каблука - не слишком высокий, но и не низкий; тонкие ремешки, которые оплетали бы щиколотку, словно виноградная лоза; застежку в форме маленькой змеи, свернувшейся кольцом. И подпись в углу: «Для Джей».
- Это... - начал Джамиль.
Рюкзак вырвали у него из рук. Т/И двигался так резко, словно его ударили током. Щеки мгновенно залились краской - от шеи до самых ушей, даже кончики пальцев, сжимавшие рюкзак, покраснели.
- Не смотри, - голос Т/И звучал глухо, сдавленно. - Пожалуйста. Не надо.
Джамиль никогда не видел его таким. Т/И всегда был спокоен - может, чуть рассеян, чуть мягок, но никогда - сломлен. Сейчас же он выглядел так, будто его застали за чем-то постыдным. Будто эскиз был не рисунком, а признанием, которое он не был готов сделать.
- Т/И, - Джамиль сделал шаг вперед.
- Это просто так. Глупость. Я не должен был... - Т/И сунул ватман в рюкзак, застегнул молнию и отступил на шаг. - Забудь.
Он улыбнулся. Натянуто, неестественно. И Джамиль, который знал его уже больше года, который научился читать каждое движение этих губ, понял: Т/И сейчас не здесь. Он убежал внутрь себя, в ту комнату, где прятал все свои страхи и сомнения.
- Забудь, - повторил Т/И.
И вышел из комнаты.
Джамиль остался стоять посреди общежития Скарабей, сжимая в руке чужую зарядную ветку, которую так и не успел взять.
«Для Джей».
Он провел пальцами по гладкому дереву ветки и подумал: «Джей - это я?»
Сердце стукнуло где-то в горле. Потом упало в живот. Потом разлилось теплой тяжестью по груди.
Никто никогда не рисовал для него обувь.
Никто никогда не думал о нем так - не как о тени Калима, не как о прилежном студенте, не как о том, кто всегда всё контролирует. Кто-то думал о его ногах. О том, как он ходит. О том, как он стоит. О том, как туфли облегают его щиколотку.
Это было слишком личное. Слишком интимное. Слишком... не для чужих глаз.
Джамиль сел на кровать Т/И - на том месте, где тот спал каждую ночь, где пахло его шампунем и чем-то горьковатым, вроде типографской краски и кофе - и закрыл лицо руками.
Он не должен был видеть этот эскиз.
Но теперь он видел его везде.
Следующие две недели стали самыми долгими в жизни Джамиля.
Т/И не избегал его - нет. Он по-прежнему сидел рядом в столовой, по-прежнему помогал с домашними заданиями, по-прежнему улыбался, когда Джамиль рассказывал что-то смешное. Но эта улыбка... она стала другой. Словно стеклянная.
Джамиль чувствовал эту разницу каждой клеткой. Он замечал, как Т/И прячет руки в карманы, когда они гуляют по кампусу. Как отводит взгляд, если разговор заходит о творчестве. Как переводит тему, когда Азул (вечно любопытный Азул) спрашивает, чем он занят по вечерам.
- Я просто рисую, - отвечал Т/И с такой беззаботностью, что Джамиль почти верил. - Ничего особенного.
Ничего особенного.
Джамиль знал, что это ложь. Он видел другие наброски - те, что случайно выпали из папки в библиотеке. Т/И рисовал не просто обувь. Он рисовал миры. Туфли, в которых можно было бы танцевать на луне. Ботинки, которые шептали бы владельцу добрые слова. Сандалии, которые никогда бы не развязались.
Но те туфли - те, с эскиза - были единственными, подписанными «Для Джей».
И Джамиль не знал, что делать с этим знанием.
Он хотел спросить. Каждое утро, просыпаясь в своей комнате в Скарабее, он думал: «Сегодня спрошу». Каждый вечер, ложась спать, он думал: «Завтра спрошу».
Но горло сжималось.
Потому что Джамиль Вейпер не умел просить. Он не умел принимать подарки, не чувствуя себя обязанным. Он не умел верить, что кто-то делает что-то для него просто так - не из жалости, не из долга, не из-за того, что «так надо».
«Калим дарит подарки всем подряд, потому что ему все равно, кому дарить. А этот парень рисует туфли только для меня».
Эта мысль пугала сильнее, чем любой оверблот.
Однажды ночью, когда в общежитии стихли все звуки, Джамиль достал телефон и написал:
《Ты спишь?》
Ответ пришел через минуту.
《Нет.》
《Рисую.》
Джамиль закусил губу. Пальцы зависли над экраном.
《Что?》
Долгое молчание. Три минуты. Пять. Джамиль уже решил, что ответа не будет, когда телефон завибрировал.
《Скоро узнаешь♡.》
Сердце пропустило удар.
Джамиль перечитал это сообщение раз десять. «Скоро узнаешь♡» - значит, Т/И не бросил эскиз. Значит, он всё еще работает над ним. Значит, он не забыл.
Значит, те туфли действительно существуют где-то - не только на бумаге, но и в замыслах, в материале, в труде.
Джамиль прижал телефон к груди и закрыл глаза. Ему приснился странный сон: он идет по бесконечной дороге, обут в легкие, невесомые туфли, и каждый шаг звучит как музыка.
Прошел месяц.
Джамиль почти привык к тому, что эскиз существует. Почти перестал искать его взглядом в вещах Т/И. Почти убедил себя, что это был просто рисунок - красивая фантазия, не более.
Но в день своего рождения он проснулся от странного чувства. Будто что-то изменилось в воздухе. Будто сама тишина стала другой - более напряженной, ожидающей.
Он спустился в общую гостиную Скарабея, ожидая увидеть обычное утро: Калима, который непременно устроит шумный праздник с танцами и сладостями; Джейда, который придет с дежурной улыбкой; Азула, который сделает вид, что забыл, но вручит идеально подобранный подарок.
Но первым, кого он увидел, был Т/И.
Т/И стоял у окна, повернувшись спиной к двери. В руках он держал коробку - длинную, обтянутую черной тканью, перевязанную золотой лентой. Его плечи были напряжены. Пальцы, сжимавшие коробку, дрожали.
- Т/И? - голос Джамиля прозвучал тише, чем он хотел.
Т/И обернулся. Его лицо было бледным - бледнее обычного, а под глазами залегли синие тени. Он явно не спал этой ночью. А может, и не одну.
- С днем рождения, - сказал он. И протянул коробку.
Джамиль взял ее. Она была тяжелее, чем он ожидал. Гораздо тяжелее.
- Что это?
- Открой.
Голос Т/И звучал ровно, но Джамиль слышал в нем то, что другие бы не услышали: страх. Ожидание. Надежду, которую он пытался спрятать за маской спокойствия.
Джамиль развязал ленту. Снял ткань.
Коробка внутри оказалась бархатной - темно-синей, как ночное небо. А внутри... внутри лежали они.
Туфли.
Те самые. С эскиза.
Джамиль замер. Он смотрел на них и не мог дышать.
Кожа была мягкой - настолько мягкой, что пальцы тонули в ней, как в облаке. Цвет - глубокий, угольно-черный, но с едва уловимым синим отливом, который переливался при повороте. Каблук - идеальной высоты, рассчитанный точно под его ногу. Ремешки - тонкие, но прочные, с аккуратными стежками, каждый шов выверен до миллиметра.
И застежка. Та самая застежка в форме змеи - свернувшейся кольцом, с крошечными изумрудными глазами, которые блестели в утреннем свете.
- Ты... - голос Джамиля сорвался. - Ты сделал их сам?
Т/И кивнул. Его лицо всё еще было бледным, но на щеках появился слабый румянец.
- Я учился. В мастерской у Вила. Он помог с материалами. А технологию... пришлось осваивать самому. По видео. И книгам. - Т/И запнулся, опустил взгляд. - Это заняло больше времени, чем я думал. Я переделал левую туфлю шесть раз. Потому что шов был кривым. И каблук... сначала он был слишком высоким. Ты не любишь слишком высокие каблуки.
- Откуда ты знаешь, что я не люблю? - прошептал Джамиль.
Т/И поднял глаза. В них была такая нежность, что у Джамиля перехватило горло.
- Я смотрел. Каждый день. Как ты ходишь, как стоишь, как садишься. Ты всегда чуть приподнимаешь пятку, когда нервничаешь. И никогда не носишь обувь на высоком каблуке дольше двух часов. Я заметил.
Джамиль почувствовал, как к глазам подступают слезы.
Он не плакал. Никогда. Джамиль Вейпер не позволял себе слез - это было слабостью, уязвимостью, тем, что другие могли использовать против него. Но сейчас...
- Примерь, - тихо попросил Т/И.
Джамиль сел на диван. Снял свои старые туфли - обычные, казенные, безликие. И взял в руки те, которые лежали в коробке.
Они были теплыми. Будто Т/И держал их в руках всю ночь, согревая дыханием.
Он надел их. Медленно. Осторожно. Словно боялся, что они исчезнут - превратятся в дым, как сон на рассвете.
Кожа обхватила ступню, как вторая кожа. Идеально. Нигде не жмет, нигде не натирает. Каблук пружинит при ходьбе, а ремешки ложатся на щиколотку, словно их плели специально для него - и, черт возьми, их действительно плели для него.
Джамиль сделал шаг. Второй. Третий.
Туфли не скрипели. Не шаркали. Они звучали - тихо, бархатисто, как шаги по лепесткам.
- Они идеальны, - выдохнул Джамиль.
И тут же разрыдался.
Не красиво. Не тихо. Он зарыдал - взахлеб, как ребенок, который слишком долго держал всё в себе. Слезы текли по щекам, падали на грудь, на руки, на эти прекрасные туфли, которые кто-то сделал для него.
Потому что никто никогда не делал ничего только для него.
Т/И не знал, что делать. Он замер на секунду - растерянный, испуганный, виноватый. А потом шагнул вперед и обнял Джамиля. Крепко. Так, чтобы тот чувствовал тепло его тела, биение его сердца, дрожь его рук.
- Прости, - прошептал Т/И в его волосы. - Я не хотел тебя расстраивать. Если они тебе не нравятся, я...
- Заткнись, - всхлипнул Джамиль. - Заткнись, пожалуйста. Они мне нравятся. Слишком сильно. Настолько, что я не знаю, что с этим делать.
Т/И погладил его по спине - медленно, успокаивающе.
- Ничего не надо делать, - сказал он. - Просто носи их. Просто будь. Просто оставайся.
Джамиль поднял голову. Его глаза были красными, щеки мокрыми, нос распухшим - он выглядел ужасно. Но Т/И смотрел на него так, будто видел самое прекрасное зрелище в мире.
Т/И поцеловал его в лоб.
В гостиную вошел Калим. Увидел Джамиля в туфлях, Джамиля, плачущего в объятиях Т/И - и широко улыбнулся.
- О! Тебе понравился подарок? - спросил он, ничуть не смутившись.
Джамиль шмыгнул носом и вытер слезы рукавом.
- Да, - сказал он. - Очень.
Т/И сжал его руку.
И Джамиль - впервые за очень долгое время - позволил себе просто быть счастливым.
В этих туфлях он чувствовал себя так, будто наконец-то может идти куда угодно. Даже если этот путь ведет прямо в пропасть.
Рядом с Т/И он был готов идти даже туда.*

Помфиор.
Вил Шоэнхайт.

-Знаешь... я всю жизнь доказывал, что достоин этого в одиночку. Но сейчас... я рад, что ты рядом. Не потому, что ты «парень звезды». А потому, что ты тоже борешься за свой идеал. Ты заслужил быть здесь наравне со мной.
*Золотой песок времени сыпался сквозь пальцы, оседая на дне часов, которые никогда не стояли на месте. Особенно для двоих, чьи жизни были расписаны по секундам, а лица мелькали на огромных экранах, заставляя миллионы сердец биться чаще. Т/И и Вил Шоэнхайт были двумя восходящими звездами, двумя разными полюсами одного огромного мира грез под названием кинематограф.
Они встречались уже давно. Достаточно, чтобы выучить все привычки друг друга. Достаточно, чтобы понимать настроение по едва уловимому изгибу губ или напряжению в плечах. И достаточно, чтобы превратить искусство сохранения секретов в настоящее ремесло. Ни один папарацци, ни одно интервью, ни одно случайное «лайк» в социальных сетях не давало повода для сплетен. Их отношения были тихой гаванью за штормом публичности, местом, где можно было снять маски и просто дышать.
Сегодняшний вечер не был исключением. Он был чем-то большим.
Церемония закладки отпечатков рук и ног перед легендарным театром Toho - событие, которое случается раз в жизни. Традиция, уходящая корнями в золотой век кино, когда великие актеры оставляли частичку себя в мокром цементе, чтобы будущие поколения могли прикоснуться к истории. Сегодня эта история писалась для двоих.
Т/И стоял слева, Вил - справа. Между ними было ровно полтора метра, которые казались милями для их сердец и миллиметрами для их пальцев, жаждущих соприкоснуться. Толпа ревела. Вспышки камер ослепляли, выхватывая из полумрака вечера каждую эмоцию, каждый мускул на их лицах.
Т/И был одет в строгий, но элегантный черный костюм от Армани, который подчеркивал его широкие плечи и атлетичную фигуру. Сегодня он не был тем парнем, который ловко уворачивается от пуль в боевиках или заставляет зрителей замирать от страха в своих психологических триллерах. Сейчас он был просто Т/И - молодым человеком, чьи глаза цвета темного шоколада блестели от волнения и гордости. На груди у него, едва заметно выглядывая из-под лацкана пиджака, висела маленькая подвеска - подарок Вила на их первую годовщину. Тонкая платиновая пластинка с гравировкой «Твоя красота внутри». Т/И никогда ее не снимал.
Вил, как всегда, был безупречен. Его длинные золотисто-сиреневые волосы струились по спине, переливаясь в свете софитов. Белоснежный костюм, сидящий на нем как влитой, делал его похожим на падшего ангела, явившегося на грешную землю, чтобы преподать урок стиля. Его макияж был безупречен: легкие тени подчеркивали глубину фиолетовых глаз, а безупречная линия губ была сжата в легкой, профессиональной улыбке. Но под пиджаком, на левом запястье, он носил простой черный браслет из плетеной кожи - подарок Т/И. Вил ненавидел простые вещи, но этот браслет стал его самым дорогим аксессуаром, потому что Т/И сплел его своими руками.
Ведущий, пожилой джентльмен с бархатным голосом, вещал что-то о вкладе в искусство, о новом витке развития кинематографа. Т/И не слушал. Он смотрел на Вила краем глаза. Он видел, как тот слегка напряжен - не внешне, нет. Внешне Вил Шоэнхайт был воплощением спокойствия. Но Т/И знал этот жест: кончик указательного пальца правой руки Вила едва заметно поглаживал браслет на левом запястье. Так он делал, когда нервничал или когда был переполнен эмоциями, которые не мог показать. Когда он касался подарка Т/И, он словно черпал силы из этой тонкой кожаной нити.
- ...и сейчас, эти двое выдающихся артистов, чьи имена уже вписаны в историю, сделают свой след в нашем сердце - в прямом и переносном смысле! - голос ведущего разнесся над площадью.
Техники поднесли два больших квадратных подноса с влажным, серым цементом. Запах свежего раствора ударил в нос - резкий, индустриальный, такой далекий от блеска и гламура, но такой реальный. Т/И почувствовал, как его сердце пропустило удар. Это был не страх. Это было осознание момента. Сейчас он оставит частицу себя в истории. И Вил сделает то же самое. Рядом.
- Прошу вас, месье Шоэнхайт и месье Т/Ф, - ведущий сделал приглашающий жест.
Т/И сделал шаг вперед. Он повернул голову и встретился взглядом с Вилом. Всего на секунду. В их глазах читалось одно и то же: «Ты рядом. Спасибо, что ты рядом». Вил чуть заметно кивнул - уголками губ, ресницами, едва уловимым движением. Т/И понял. Он всегда понимал.
Они опустились на колени одновременно. Т/И - легко, с присущей ему грацией спортсмена (сказывались годы тренировок для боевиков), Вил - плавно, как кошка, каждое движение которого отточено до миллиметра. Их плечи почти касались. Т/И чувствовал тепло, исходящее от Вила, даже через ткань пиджаков. Ему отчаянно хотелось протянуть руку и просто коснуться. Мизинцем. Хотя бы на мгновение. Но нельзя. Камеры смотрели в упор.
Т/И посмотрел на свои руки. Крупные, жилистые, с парой старых шрамов от неудачных трюков. Руки, которые душили врагов на экране, которые бережно переворачивали страницы сценариев, которые так отчаянно хотели сейчас сжать ладонь Вила. Он осторожно, стараясь не размазать края, вдавил ладони в цемент. Холодок прошел сквозь кожу, вызывая мурашки по спине. Затем - ноги. Он снял туфли (носки он решил снять заранее, чем вызвал молчаливое одобрение Вила), и прижал ступни к влажной поверхности. Ощущение было странным, интимным. Босыми ногами на холодный камень под взглядами тысяч людей. «Это для тебя», - подумал он, не глядя на Вила. «Каждый миллиметр этого отпечатка - для тебя».
Рядом с ним Вил проделывал то же самое. Его движения были точны, как хирургическая операция. Он даже не смотрел на то, что делает - его тело само знало, как идеально расположить руки, чтобы отпечатки получились изящными, красивыми. Он был артистом до кончиков ногтей. Но сейчас его мысли были не о красоте. Он думал о том, что их отпечатки останутся здесь навсегда. Через сто лет кто-то придет и увидит эти две пары ладоней. И не узнает, что люди, оставившие их, любили друг друга так сильно, что это могло ослепить солнце.
Т/И смотрел прямо перед собой, на белую блестящую поверхность разделяющей их перегородки, и на ней, как на зеркале, отражалось лицо Вила. Не то публичное лицо - вежливая улыбка, легкий кивок. Нет. Там, в этом бледном отражении, Т/И увидел настоящего Вила. Того, кто был только его. Его глаза горели. Не от светящихся палочек операторов. А изнутри. В них был восторг, смешанный с гордостью и... чем-то еще. Теплым, вязким, как жидкий мед. Т/И узнал это выражение. Это была любовь. Чистая, беззаветная, которую Вил никогда не показывал на публике. Но сейчас, в отражении, он позволил себе эту слабость.
Вил поднял взгляд и встретился с отражением Т/И. Он понял, что его заметили. На секунду его вежливая улыбка дрогнула, став чуть-чуть шире, чуть-чуть настоящей. Всего на мгновение. Но Т/И видел это. И его собственное сердце пропустило удар. В этот момент, стоя на коленях в холодном цементе, под ослепительными софитами, они смотрели друг на друга через отражение в перегородке. И это было самым романтичным моментом в их жизни. Они не могли поцеловаться. Не могли обняться. Но они смотрели. И этого было достаточно.
- Превосходно! - ведущий захлопал в ладоши. - Прошу подняться!
Они встали. Техники тут же принялись аккуратно выравнивать цемент, смывать лишнее. Их отпечатки остались там, рядом, почти соприкасаясь невидимой линией. Т/И украдкой бросил взгляд на цемент. Ему показалось, или их отпечатки действительно тянутся друг к другу? Или это просто игра света?
Затем последовала церемония награждения. Тяжелые хрустальные статуэтки, символизирующие вклад в искусство, дубовые коробки с бархатом внутри, рукопожатия с мэтрами. Т/И переходил от одного лица к другому, автоматически улыбаясь, пожимая руки, произнося заранее заготовленные фразы благодарности. «Спасибо, это большая честь», «Я продолжу радовать зрителей», «Да, следующий проект будет сложным».
Ему было душно. Галстук давил на горло, словно удавка. Он чувствовал, как силы покидают его с каждой минутой. Адреналин, который гнал его вперед последние два часа, схлынул, оставив после себя звенящую пустоту и тяжесть в костях. Он устал. Не просто физически - хотя съемки в новом психологическом триллере, где ему пришлось играть маньяка-детектива, вымотали его до предела. Он устал душой. От этого постоянного спектакля, от масок, от необходимости быть идеальным для всех. Но каждый раз, когда он чувствовал, что сейчас упадет, он находил взглядом Вила в толпе. И Вил смотрел на него. Всего секунду. Но в этом взгляде было столько тепла, столько «я здесь, я с тобой, ты справишься», что Т/И снова расправлял плечи и улыбался.
Вил, напротив, казался свежим как огурчик. Он флиртовал с камерами, одаривал ослепительными улыбками продюсеров и непринужденно болтал с критиками. Но Т/И знал: это маска. Внутри Вил тоже устал. Просто его выносливость была другого рода. Он был создан для этого света, как рыба для воды. Но даже самая красивая рыба устает плавать. Т/И заметил, как Вил пару раз коснулся своего браслета - быстрым, почти незаметным движением. Он черпал силы. Из подарка Т/И. Так же, как Т/И черпал силы из взглядов Вила.
Наконец, последнее фото. Последняя вспышка. Последний автограф для фаната, прорвавшего оцепление.
- Мерси, до свидания! - пропел Вил, садясь в свой темно-синий «Мерседес».
Т/И, попрощавшись с организаторами, скользнул на заднее сиденье того же автомобиля. Только когда дверь закрылась и тонированные стекла отрезали их от внешнего мира, он позволил себе выдохнуть. Весь воздух, который он держал в легких последние четыре часа, вышел одним долгим, протяжным звуком.
- Уф, - только и сказал он, откидываясь на спинку дивана и закрывая глаза.
Водитель, пожилой мужчина, знающий толк в молчании, плавно тронулся с места.
Вил сидел на другом конце длинного дивана. Сначала Т/И услышал, как он снял пиджак - шелест дорогой ткани. Потом щелчок мини-бара. Потом бульканье воды.
- Ты был великолепен, - сказал Вил, открывая бутылку. Его голос потерял ту сладкую, публичную ноту, став ниже и мягче. Настоящий. - Особенно момент с отпечатками. Ты не размазал края. Аккуратно.
Т/И слабо усмехнулся, не открывая глаз.
- Старался. Для тебя.
- Глупости, - фыркнул Вил, но в его голосе не было яда. Наоборот, в нем звучала та самая теплота, которую Т/И так любил. - Ты старался для истории. Я здесь ни при чем.
Тишина наполнила салон. Слышался только мерный гул мотора да шум шин по асфальту. Город проплывал за окнами, но они его не видели. Они были в своем мире.
Т/И чувствовал, как его тело наливается свинцом. Сказалась бессонная ночь перед церемонией - он репетировал сцену монолога, где его персонаж, следователь, постепенно сходит с ума, понимая, что убийца - это его второе «я». Эмоциональные качели, крик, шепот, слезы по команде. Это высасывало жизнь. Он даже не заметил, как Вил подвинулся ближе. Он почувствовал это только тогда, когда знакомый запах - ирис, амбра, и что-то неуловимо-сладкое, что было только Вилом - коснулся его ноздрей.
- Т/И, - тихо позвал Вил.
Т/И открыл глаза. Вил сидел совсем рядом. Их разделяли какие-то сантиметры. В полумраке салона лицо Вила казалось фарфоровым, но живым - с легким румянцем на скулах, с мягкими, расслабленными губами. Без своей дежурной улыбки он выглядел моложе. Уязвимее.
- Иди сюда, - сказал Т/И. Это прозвучало не как приказ. Как мольба.
Вил не стал спорить. Он никогда не спорил, когда Т/И произносил эти слова таким тоном. Он просто пододвинулся еще ближе, пока их бедра не соприкоснулись, и положил руку на затылок Т/И. Его пальцы - длинные, с идеальным маникюром - запутались в волосах Т/И и мягко, но настойчиво притянули его голову к своему плечу.
Т/И поддался этому движению, как поддаются течению реки. Он уронил голову на плечо Вила и почувствовал, как напряжение начинает покидать его тело. Волна за волной. Мышцы расслаблялись, дыхание выравнивалось. Его рука сама нашла талию Вила. Не собственнически, не требовательно. А так, как будто она всегда там была. Как будто это было единственное правильное место для его руки.
- Обними меня, - прошептал Т/И в шею Вила.
Вил обнял. Сначала неуверенно, как будто боясь помять свой костюм или нарушить хрупкую тишину. А потом - крепче. Крепче, чем можно было ожидать от человека, который выглядел таким изящным. Он обхватил Т/И обеими руками, прижимая его к себе, и уткнулся носом в его макушку.
- Ты пахнешь духами, - тихо сказал Вил. - И кофе. Ты опять пил этот ужасный растворимый кофе на площадке?
- М-м-м, - промычал Т/И, не в силах говорить.
- Я сделаю тебе нормальный, когда приедем домой, - пообещал Вил. - С пенкой. И корицей. Ты это заслужил.
Т/И улыбнулся в шею Вила. Его губы коснулись теплой кожи, и он почувствовал, как Вил вздрогнул. Легко, едва заметно. Но Т/И почувствовал.
- Ты сегодня был... - Т/И запнулся, подбирая слова. Он никогда не был так красноречив, как Вил. Он выражал эмоции действиями, а не словами. Но сейчас он хотел попытаться. - Ты сегодня был самым красивым. Не потому что костюм или макияж. А потому что ты... ты смотрел на меня. В отражении. Я видел.
Вил замер. Т/И почувствовал, как напряглись его плечи.
- Я думал, ты не заметишь, - прошептал Вил.
- Я всегда замечаю, - ответил Т/И. - Когда ты смотришь на меня, мир перестает существовать. Камеры, толпа, эти дурацкие статуэтки... всё исчезает. Остаешься только ты.
Вил ничего не сказал. Но его руки сжались на спине Т/И чуть сильнее. А потом Т/И почувствовал, как что-то теплое и влажное коснулось его макушки. Вил поцеловал его в голову. Легко, невесомо, как перышко. Но этот поцелуй сказал больше, чем тысячи слов.
- Знаешь, - начал Вил, и его голос дрогнул - впервые за весь вечер. - Когда я опускал руки в этот цемент, я думал о тебе. О том, что через сто лет, когда нас не будет, кто-то придет и увидит наши отпечатки. И не узнает, что мы стояли рядом, держась за руки в своих сердцах. Что мы любили друг друга так сильно, что это было больно. Что ты - мое всё.
Т/И поднял голову. Он посмотрел в глаза Вила - эти фиолетовые озера, в которых сейчас отражались огни ночного города и его собственное, растерянно-счастливое лицо.
- Вил, - сказал он.
- Что? - Вил смотрел на него с легкой тревогой, как будто боялся, что сказал слишком много.
Т/И не ответил. Вместо этого он медленно, давая Вилу возможность отстраниться, если тот захочет, приблизился к его лицу. Он замер в миллиметре от его губ, чувствуя теплое дыхание на своей коже.
- Можно? - прошептал он.
Вместо ответа Вил сам сократил расстояние.
Поцелуй был мягким. Не страстным, не голодным - какими они иногда обменивались за закрытыми дверями дома. Нет. Этот поцелуй был другим. Он был благодарностью. Он был обещанием. Он был «я здесь, я никуда не уйду, я всегда буду с тобой». Губы Вила пахли мятой и шампанским, которым он пригубил на банкете. А еще - чем-то родным, до боли знакомым, от чего сердце Т/И сжалось и забилось чаще.
Когда они отстранились, лбы все еще касались друг друга. Т/И провел большим пальцем по скуле Вила, стирая несуществующую слезинку. Вил не плакал. Он никогда не плакал на людях. Но сейчас его глаза блестели.
- Ты устал, - сказал Вил, отстраняясь и снова прижимая Т/И к себе. - Отдохни. Я посторожу.
Т/И не спорил. Он снова уткнулся в шею Вила, чувствуя, как пальцы Вила мягко массируют его затылок, разгоняя остатки напряжения. Глаза закрывались сами собой. Мерное покачивание машины, тепло любимого тела, его ровное дыхание - всё это было лучше любого снотворного.
- Вил, - пробормотал Т/И, уже засыпая.
- Ммм?
- Спасибо, что ты есть.
Вил не ответил. Но его губы снова коснулись макушки Т/И. А потом - лба. А потом - кончика носа. А потом - уголка губ. Легко, как бабочка. Т/И улыбнулся во сне.
Они ехали по ночному городу, два актера, две звезды, два человека, которые устали быть идеальными для всех и хотели быть просто собой - друг для друга. Их отпечатки застывали в цементе где-то там, на знаменитой аллее. Рядом. Навсегда.
Машина остановилась у закрытого особняка. Водитель обернулся и увидел, что оба пассажира спят: Т/И, положив голову на плечо Вила, и Вил, прижимающий его к себе и тоже задремавший - что случалось с ним крайне редко, потому что он никогда не позволял себе расслабляться в машине. Но сегодня он позволил.
Водитель улыбнулся в усы и тихо сказал себе под нос:
- Пусть поспят. Никуда не спешим.
И он выключил двигатель, чтобы вибрация не мешала им. И стал ждать.
А в небе над городом зажглись первые звезды - такие же яркие, как два имени, которые только что навечно вписали себя в историю кино. И в историю друг друга.*

Игнихайд.
Идия Шрауд.

-Ты же знаешь, я ненавижу выходить. И терпеть не могу это... общение. Но... ладно. Только надень мне капюшон на голову и никуда не уходи. Если потеряю тебя из виду в этом торговом центре, я сразу ухожу обратно в Игнихайд. А про туфли...Купим тебе новые. Может, с подсветкой? Как у меня в комнате. Будет весело.
*Дождь за окнами общежития Игнихайд лил уже третий час подряд. Серая пелена за стеклом превращала мир в размытую акварель, и только тусклый свет мониторов рассеивал полумрак в комнате Идии. Ты сидел на краю его кровати, поджав одну ногу под себя, и смотрел в одну точку на полу. Вторая нога, обутая в нечто, что отдалённо напоминало то ли тапку, то ли жалкий ошмёток бывшей когда-то стильной туфли, нервно подрагивала.
Идия, свернувшись клубком в своём кресле, наблюдал за тобой краем глаза поверх монитора. Его длинные огненно-голубые волосы тускло мерцали в темноте - пламя угасло почти полностью, оставив лишь слабое тление. Он видел, как ты сжал челюсть. Как твои пальцы вцепились в край одеяла. Идия ненавидел этот взгляд. Не потому что ты был зол. А потому что он не знал, как это «чинить».
- Т/И... - его голос прозвучал глухо из-под маски, натянутой почти до глаз. - Ты так и будешь... э-э... гипнотизировать этот паркет? У меня воняет от него... наверное.
Ты не ответил. Только с силой выдохнул носом.
Порванные туфли. Твои любимые туфли. Чёрные, с тонкой шнуровкой, которые ты нёс в ремонт дважды, потому что не мог найти им замену. А сегодня подошва разошлась окончательно, прямо посреди лужи. Ты пришёл к Идии почти босиком, насквозь мокрый, сжимая в руке остатки подмётки, и молча бросил их у порога. Идия тогда сказал что-то вроде: «У-у... жестокий баг реальности». И ты взбесился. Не на него. На весь мир.
Сейчас, спустя час, злость остыла до тягучей, липкой обиды. Тебе хотелось просто лечь и не двигаться. Но ты прекрасно знал, что если не купить новую обувь завтра, то ходить будет вообще не в чем.
- Иди... - тихо позвал Т/И.
Идия вздрогнул, его волосы на секунду ярче вспыхнули, а затем снова погасли.
- Ч-что?
- Пойдём со мной в магазин.
Повисла тишина. Оглушительная. Идия замер. Его пальцы застыли над клавиатурой, а глаза за маской расширились. Ты увидел, как его зрачки заметались - от тебя к двери, от двери к окну, от окна к потолку, будто искали путь к отступлению.
- В... в смысле, в магазин? - голос Идии сорвался на писк, а затем ушёл в низкий, дрожащий регистр. - Как... в котором... люди? Т/И... ты чего... ты серьёзно? Там же... там же социум. В смысле, скопление. Массовое. Это же п-против моих базовых настроек.
- Иди, - повторил ты твёрже, поднимая на него усталые, но решительные глаза. - Пожалуйста. Мне нужны новые туфли. И я... - ты запнулся, проглатывая ком в горле. - Я не хочу идти один. У меня всё валится из рук. Помоги мне выбрать.
Идия закусил губу изнутри. Ты не просил его о помощи почти никогда. Ты всегда был тем, кто вытаскивал его из дома, а не наоборот. Но сейчас в твоём голосе звучало что-то такое, от чего его проклятое семейное сердце, которое, казалось, давно превратилось в микросхему, сжалось.
Он вздохнул. Длинно. Обречённо. Как человек, которого ведут на плаху.
- М-маска есть? - спросил он хрипло.
Через пятнадцать минут вы вышли из общежития. Идия выглядел так, будто готовился к концу света: поверх идеально отглаженной школьной формы - его любимая тёмная кофта с большим капюшоном, который он натянул так низко, что торчали только кончики синих прядей. Чёрная маска скрывала половину лица, и из этого кокона торчали только тревожно моргающие жёлтые глаза. Он шёл в полушаге позади тебя, стараясь держаться так, чтобы ничья тень не упала на него.
Ты шёл молча, сжимая кулаки в карманах куртки. Ноги в развалившихся туфлях чавкали по лужам, и каждый шаг отдавался глухим раздражением где-то в груди.
- Эй... - окликнул тебя Идия, когда вы завернули за угол и поток людей стал реже. - Ты... не плачь. Пожалуйста. Я... я ненавижу, когда ты... э-э... выводишь свои «эмоциональные процессы» наружу. Это баг. Сбой в матрице.
- Я не плачу, - огрызнулся ты, но шмыгнул носом. - Иди, заткнись. Просто иди рядом.
Он замолчал. Но через несколько секунд ты почувствовал, как его длинные холодные пальцы осторожно, будто крадучись, сжали твой локоть. Идия не умел утешать словами. Он умел только так - молча, неловко, едва заметно. Ты не отдёрнул руку.
Магазин обуви оказался большим, светлым и пугающе стерильным. Идия остановился у входа, как перед пропастью, и его волосы под капюшоном отчаянно замерцали - тревожно-красным и синим.
- Я... я буду здесь. На посту. Снаружи. Охранять, - прошептал он, но ты уже схватил его за рукав и буквально втащил внутрь.
- Ты обещал помочь выбрать.
- Я передумал! У меня право на... на откат!
- Нет.
Внутри было несколько покупателей. Один из них, мужчина средних лет, бросил на Идию странный взгляд - тот выглядел как персонаж из аниме, сбежавший с конвента. Идия тут же прижался к твоей спине, превратившись в живую тень, и забормотал под нос что-то про «токсичных нпс».
- Не обращай внимания, - устало сказал Т/И, подходя к стойке с мужскими туфлями. - Помоги мне.
И началось то, что Идия впоследствии назовёт «адским лупанием». Ты мерил пару за парой. Чёрные, коричневые, лаковые, матовые, на шнуровке, на молнии. Идия сидел на маленьком пуфике в углу, сжавшись в комок, и выдавал односложные комментарии:
- Эта... похожа на бетонные блоки. Нет. Следующая.
- Ж-жуткая. Выглядит так, будто убила своего предыдущего владельца. Не бери.
- О, эта... ну... она. Э-э... существует. На троечку.
Ты мерил уже седьмую пару, когда окончательно выдохся. Злость вернулась, смешанная с отчаянием. Ничего не нравилось. Всё было не то. Ты скинул очередные туфли в сторону, сел на пол прямо посреди прохода и закрыл лицо руками.
- Всё... не так... - глухо сказал ты. - Ничего не подходит. У меня даже настроения нет. Зачем я вообще пришёл.
Идия замер. Он смотрел на тебя - такого потерянного, сгорбленного, с этими ужасными развалившимися туфлями на ногах - и чувствовал, как внутри что-то ломается. Не его проклятая магия. Не блот. Что-то другое. Он неловко сполз с пуфика и присел рядом, на корточки.
- Эй, - тихо сказал он, касаясь кончиками пальцев твоего плеча. - Не... не ломайся. Мы же... мы ещё не всё обошли. Тут есть... э-э... дальше. Вон там, - он махнул рукой в сторону дальнего стеллажа. - Тёмный угол. Мрачный. По твоей части.
Ты поднял на него покрасневшие глаза. В жёлтых глазах Идии, обычно спрятанных за маской и челкой, было что-то тёплое. Искреннее. Он действительно старался...
- Ладно, - выдохнул ты, поднимаясь.
Идия подал тебе руку. Холодную, дрожащую, но твёрдую, хотя чуть оба не упали.
Дальний стеллаж оказался почти пустым. Игровая подсветка, редкие модели. И там, на самой верхней полке, в луче тусклого света, стояли они.
Чёрные. Лакированные. С острым носом и тонким, почти изящным силуэтом. На каблуке - знаменитый кинжал Cesare Paciotti. Серебряная гарда, остриё, направленное вниз. Брутально. Элегантно. Опасно.
Ты замер. Сердце пропустило удар.
- Иди... - прошептал ты, не веря своим глазам. - Это... это же...
- Ого, - Идия приподнял бровь, и его волосы под капюшоном вспыхнули ярким, живым огнём. - Пяточки... 8.5 сантиметров. Это... э-э... по-взрослому.
Ты уже стащил одну туфлю с витрины и принялся натягивать на ногу. Пальцы дрожали. Подошва села идеально. Кожа обхватила щиколотку, как перчатка. Каблук-кинжал блеснул в свете ламп, когда ты встал.
Твой рост... стал почти таким же, как у Идии. Ты посмотрел на него в упор, и в твоих глазах впервые за сегодня вспыхнул азарт.
- Смотри, - сказал ты, делая шаг. Идеальный шаг. Твёрдый, уверенный. Подошва не чавкала. Не скользила.
Идия смотрел на тебя, приоткрыв рот. Маска съехала вниз, обнажив бледные губы с синеватым отливом. Его взгляд скользнул по твоей фигуре - от плеч до самых туфель, и задержался на том самом кинжале.
- Они... - начал он и запнулся. Сглотнул. - Они тебе... идут. Очень. Как... как легендарный скин. Редкий. Даже не знаю... эпический.
Ты повернулся к зеркалу. Чёрные туфли с острым кинжалом на каблуке делали твой образ острым, опасным. Ты вдруг понял, что перестал чувствовать себя жертвой. Перестал быть тем, кто пришёл мокрый и злой. Ты снова был собой.
- Я беру их, - твёрдо сказал Т/И.
Но прежде чем ты успел снять туфли, чтобы пойти к кассе, ты заметил, что Идия всё ещё смотрит на тебя. Не на туфли. На тебя. В его жёлтых глазах отражалось что-то сложное. Смесь восхищения, лёгкой ревности («почему он теперь почти моего роста, это нарушает баланс сил») и того самого чувства, которое он никогда не называл вслух, но которое грело его холодное сердце уже почти три года.
- Т/И, - позвал он тихо.
- Что?
- Ты... э-э... ты сейчас выглядишь... - он замолчал, уткнувшись взглядом в пол, и его волосы залились густым малиновым. - Короче. Бери. Я... я заплачу.
Ты удивлённо моргнул. Идия Шрауд, который никогда не выходил из дома, который боялся кассиров больше, чем фантомов, предлагал заплатить. В магазине.
- А? - Т/И замер, не успев даже снять новую туфлю с левой ноги. Твои брови поползли вверх, а в глазах, ещё пару секунд назад сиявших азартом от примерки, теперь плескалась искренняя, абсолютно честная растерянность. - Заплачешь?
Идия, уже сделавший шаг в сторону кассы, вздрогнул и обернулся. Его волосы под капюшоном продолжали гореть малиновым - ярко, неестественно, выдавая смущение с головой.
- Ну... да, - буркнул он, пряча руки в карманы кофты. - В смысле... оплачу. Мадолами. Что тут непонятного?
Но ты уже ушёл в свои мысли. Усталость после бесконечной примерки, раздражение от порванных туфель, слёзы, которые так и не высохли до конца, - всё это смешалось в твоей голове в липкую кашу. Идия сказал «заплачу». Плакать. Слёзы. Ты перепутал омонимы с той лёгкостью, на которую способен только человек, уставший...
- Так ты устал? - переспросил ты, и в твоём голосе вдруг прорезалась вина. Та самая, тягучая, которая заставляет сжиматься желудок. - Иди... блин, прости. Я совсем дурак. Ты же терпеть не можешь выходить из дома, а я тебя сюда притащил, ты ещё и... плачешь уже...
- Я не пла- начал было Идия, но ты его перебил, потому что твой внутренний поток самобичевания было уже не остановить.
- Ладно, ладно, - ты быстро стянул новую туфлю, поставил её аккуратно на витрину пальцы дрожали, и схватил Идию за руку. Холодную, чуть влажную от волнения. - Пойдём. Закажем еду.
Но все же покупка была та самая.
- Ч-что? - Идия попытался вырвать руку, но ты сжал крепче.
- Еду, говорю. Ты проголодался, наверное. Мы почти три часа тут... - ты обвёл рукой магазин, хотя на самом деле прошло всего сорок минут, но для тебя это была вечность. - И манги тебе куплю.
- М... манги? - голос Идии сорвался на фальцет. Его волосы моргнули синим, потом снова малиновым, а затем загорелись таким густым пурпурным, что стало видно даже сквозь капюшон. - Т/И, ты... ты вообще меня слышишь? Я сказал «заплачу» в смысле «оплачу». Деньгами. А не...
- Взамен на потраченное время, - твёрдо закончил ты, пропуская его слова мимо ушей. - Ты старался. Спасибо тебе. Я... я правда ценю. Но я не могу смотреть, как ты... эм... расстраиваешься. Давай я тебя задобрю.
Идия открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Издал звук, похожий на писк сломанного вентилятора, и резко отвернулся, натягивая капюшон так низко, что стало видно только кончик носа.
- Это... это самый неловкий баг в истории моей жизни, - пробормотал он в сторону. - Ты серьёзно перепутал «заплачу» и «плачу»? Серьёзно? Прямо сейчас? После трёх лет отношений?
- Что перепутал? - не понял ты, потому что усталость всё ещё застилала глаза.
- НИЧЕГО, - рявкнул Идия, дёрнул тебя за руку в сторону выхода, буквально выталкивая из магазина. - Идём. Быстро. Пока я не сгорел от стыда на глазах у этих... этих нпс.
Кассирша, которая всё это время наблюдала за вами с лёгкой улыбкой, махнула рукой на прощание. Идия издал горловой звук, похожий на предсмертный хрип.
На улице уже почти стемнело. Фонари зажглись, отражаясь в лужах золотыми бликами. Ты шёл, сжимая в одной руке пакет со старыми туфлями (которые ты так и не выбросил, потому что «вдруг пригодятся на запчасти»), а другой - всё ещё держал Идию за пальцы. Он не сопротивлялся, но шёл молча, уставившись в асфальт, и только кончики его ушей, выглядывающие из-под капюшона, горели малиновым.
- Так куда пойдём? - спросил Т/И, пытаясь заглянуть ему в лицо. - Ты любишь ту лапшичную? Или хочешь что-то послаще? Может, те блинчики с нутеллой?
- Я не голоден, - буркнул Идия, хотя его желудок предательски заурчал. Он дёрнул плечом. - Это... это звуковой баг. Игнорируй.
- Ага, конечно, - усмехнулся ты, и впервые за сегодня в твоей груди потеплело. - Тогда лапшичная. А потом зайдём в книжный. Я видел, там новую мангу привезли. Про того твоего... как его... мрачного самурая с катаной из лунного света.
Идия резко поднял голову. Жёлтые глаза блеснули из-под капюшона.
- «Тень Луны. Том 9»? - его голос дрогнул. - Её... её уже привезли? Я думал, перенос на два месяца. Ты... ты врёшь?
- Иди, я никогда не вру про мангу, - серьёзно сказал ты. - Это святое.
Он замолчал. Его пальцы в твоей руке чуть заметно дрогнули, а затем - очень осторожно, будто боясь, что ты отнимешь ладонь - переплелись с твоими.
- ...Ладно, - тихо сказал он, и в этом «ладно» было столько сдавшихся позиций, столько доверия, что у тебя защипало в глазах. - Но... э-э... с одним условием.
- Каким?
- Ты больше никогда, - Идия остановился, заставив замереть и тебя, и уставился тебе прямо в лицо своими жёлтыми глазами, в которых плясали отблески фонарей, - никогда не путаешь «заплатить» и «плакать». Это... это ниже моего достоинства. И твоего. Запомни. Забей в память. Создай папку «Важные баги» и положи туда.
Ты моргнул. А потом до тебя дошло.
- Ох, - выдохнул ты, чувствуя, как к щекам приливает жар. - Ты имел в виду... оплатить? А я...
- ДОШЛО, - Идия закрыл лицо свободной рукой. - Наконец-то. Процессор включился. Слава великому седьмому. Да, Т/И, я хотел оплатить твои туфли, потому что ты расстроен. А не... не...
- Плакать, - закончил за него тихо.
- Да, - выдохнул он обречённо. - Это было... унизительно. Но в то же время... - он запнулся, опуская руку, и ты увидел, как уголки его губ за маской чуть приподнялись. - В то же время это было очень в твоём духе. Уставший Т/И - это машина для производства неловкости. Я уже привык.
- Иди, прости, - ты шагнул ближе и обнял его прямо посреди улицы, прижимая к себе пакет со старыми туфлями и коробку с новыми. - Я правда перепутал. Просто... этот день вымотал меня в ноль. А ты... ты мой герой сегодня. Реально. Спасибо, что пошёл со мной.
Идия замер в твоих руках, как статуя. Его дыхание сбилось. А затем - очень медленно, очень неуверенно - его руки поднялись и легли тебе на спину. Холодные пальцы вцепились в ткань куртки.
- Герой... - пробормотал он тебе в плечо. - Звучит как... эпический титул. Мне нравится. Добавь в список моих достижений.
- Обязательно, - прошептал ты в его волосы, которые пахли грозой и чем-то сладким - то ли конфетами, то ли самим Идией.
Он отстранился первым - потому что дольше тридцати секунд физического контакта с любым человеком, кроме Орто, было для него превышением лимита. Но его щёки (видные из-под маски) пылали малиновым, а глаза блестели.
- Лапшичная, - сказал он хрипло. - И... и две порции. Я... я заплачу. В смысле, оплачу. Мадолами. Без слёз.
- Договорились, - улыбнулся ты, и впервые за долгое время улыбка вышла настоящей.
Вы пошли дальше - плечом к плечу, иногда задевая друг друга локтями. Идия больше не прятал руку в кармане: она болталась вдоль тела, и твои пальцы то и дело касались его запястья, словно проверяя - он здесь, он рядом, он не исчез.
В лапшичной было тепло и пахло соевым соусом. Идия заказал себе самый острый суп («чтобы сжечь воспоминания об этой неловкости»), а ты - обычный, с говядиной. Вы сидели в углу, подальше от других посетителей, и Идия даже стянул маску, чтобы поесть - его бледное лицо с синеватыми губами и яркими жёлтыми глазами в полумраке заведения выглядело почти потусторонне.
- Слушай, - сказал ты, помешивая лапшу палочками. - А те туфли... они мне правда идут?
Идия поперхнулся супом. Закашлялся. Красный румянец, который, казалось, уже начал спадать, вспыхнул с новой силой.
- Я... э-э... - он вытер губы салфеткой, старательно глядя в сторону. - Я уже сказал. Они... они тебе идут. Ты выглядишь в них как... ну, как эпический лорд. С кинжалами на пятках. Опасно. Стильно. И... - его голос упал до шёпота. - И ты стал почти моего роста. Это... это плюс. Теперь мне не придётся так сильно наклоняться, чтобы... ну...
- Чтобы что? - не понял ты, но Идия уже уткнулся лицом в миску с супом и больше не произнёс ни слова. Его волосы над краем миски горели ярко-синим.
Книжный магазин оказался почти пустым - субботний вечер, люди разошлись по домам. Идия, который до этого шёл сгорбленный и напряжённый, внутри распрямился. Здесь, среди стеллажей с мангой и фигурками, он был в своей стихии.
- О, - выдохнул он, когда ты привёл его к полке с новинками. - Она действительно здесь. «Тень Луны. Том 9». Ты... ты не врал.
- Я же сказал - святое, - пожал плечами ты, наблюдая, как Идия дрожащими руками берёт книгу с полки. Его длинные пальцы гладили обложку так нежно, будто это был котёнок.
- Сколько? - спросил он, переворачивая книгу и глядя на ценник. - 1490 мадолов? Это... это нормально. Даже дёшево для такого шедевра.
- Я покупаю, - твёрдо сказал ты, забирая у него мангу. - Ты сегодня заплатил за туфли. Моя очередь.
- Но я же сказал, что это в подарок! - возмутился Идия.
- А я говорю - в качестве компенсации за потраченное время, - парировал ты, направляясь к кассе. - И за то, что я перепутал «заплатить» и «плакать». Это была моя ошибка. Штрафные санкции.
Идия открыл рот, чтобы возразить, но потом закрыл. Покачал головой. Его волосы мягко колыхнулись под капюшоном.
- Ты... ты невыносим, - сказал он беззлобно, когда ты вернулся с пакетом, в котором лежала манга. - Упрямый. Как... как босс в игре, которого невозможно пройти.
- Зато ты меня всё равно проходишь каждый день, - усмехнулся ты, протягивая ему пакет. - Держи. Это тебе.
Идия взял пакет, и его руки дрожали. Не от холода - от чего-то другого. Он смотрел на тебя поверх пакета, и в его жёлтых глазах отражался весь книжный магазин - и ты в нём.
- Спасибо, - сказал он так тихо, что ты едва расслышал. - За... за мангу. И за то, что... э-э... за то, что не бросил меня в магазине. И за лапшу. И за всё.
- Всегда пожалуйста, - ответил ты, и в твоём голосе не осталось и следа от той утренней злости и обиды.
Вы вышли на улицу, когда уже совсем стемнело. Фонари горели в полную силу, и мелкий дождь снова начал моросить - но теперь это было не противно, а почти уютно.
- Проводишь меня до Игнихайда? - спросил Идия, натягивая капюшон глубже.
- Конечно, - Т/И взял его под руку, прижимаясь ближе. - А завтра... завтра я впервые надену эти туфли. И мы пойдём гулять. Туда, где много людей.
- Ты... ты монстр, - выдохнул Идия, но не отстранился.
Вы шли по мокрой улице, и где-то вдалеке горели огни Найт-Рэйвен-колледжа. Твои новые туфли в пакете тихо постукивали друг о друга, Идия прижимал к груди мангу, как самое дорогое сокровище, а между вами больше не было ни неловкости, ни обиды - только тихая, спокойная любовь, которая не боится ни перепутанных слов, ни людных магазинов, ни дождя.
- Т/И, - позвал Идия, когда вы уже подходили к воротам общежития.
- М?
- Ты... ты правда круто выглядишь в этих туфлях. Я... я не шутил. И... - он замолчал, уткнувшись взглядом в землю, и его волосы залились тем самым густым малиновым. - И я рад, что ты... что ты мой. Даже когда ты перепутал слова. Особенно когда перепутал.
Ты ничего не ответил. Просто притянул его за капюшон ближе и поцеловал в макушку, чувствуя, как его волосы теплеют под губами.
- Я тоже рад, Иди. Очень.
И внутри, в самом глубоком месте твоей уставшей души, что-то наконец-то встало на свои места.*

Диасомния.
Маллеус Дракония.

-Ты похож на птенца, пытающегося достать до ветки. Милое зрелище... но, право, необязательное.
Знай: твой рост не делает тебя менее ценным в моих глазах. Но раз тебе так важно...
*Вечер в Диасомнии всегда был особенным. В отличие от других общежитий, где порой слышался смех или топот ног, здесь царила не просто тишина - здесь было ощущение застывшего времени, словно сама реальность обходила это место стороной, уважая покой его обитателей. Тени от высоких, уходящих в полумрак колонн ложились на холодный каменный пол длинными, тяжёлыми полосами, напоминающими гигантские крылья спящих чудовищ. В воздухе, густом и неподвижном, стойко пахло древностью - той особенной, вековой пылью, что оседает на фолиантах по магии крови; терпкой магией, искрящейся на кончиках пальцев невидимых глазу духов, и лёгким, щиплющим ноздри холодком, который всегда и незримо сопровождал Маллеуса Драконию, словно его собственная аура.
Т/И стоял у огромного окна в гостиной, где стёкла были такими чистыми и древними, что казалось, между ним и бархатным ночным небом нет никакой преграды. Он ожидал своего возлюбленного.
Он редко нервничал перед встречами с Маллеусом - они были вместе уже достаточно долго, чтобы знать друг друга почти наизусть, читать настроение по лёгкому повороту головы или едва заметному взмаху хвоста. Но сегодня был особенный вечер. Не потому, что случилось нечто эпохальное в магическом мире или грянуло важное событие в академии. А потому, что Т/И впервые надел те самые туфли.
«Шёлковая Луна» - так называлась эта модель, единственный экземпляр которой продавался в крошечном, похожем на шкатулку бутике в Городе Роз. Они были созданы лучшими мастерами-феями из тончайшей чёрной замши, мягкой, как крыло летучей мыши, и бархатистой на ощупь, словно шкурка персика. Закрытый, элегантно вытянутый носок и изящная пятка плавно переходили в фигурные вырезы по бокам, открывающие нежный, почти фарфоровый свод стопы, который в тусклом, мерцающем свете свечей начинал светиться собственным, живым теплом. Каблук - ровно три дюйма, если переводить на человеческие мерки. Семь целых шесть десятых сантиметра. Идеальная высота, рассчитанная математиками от моды, чтобы ты чувствовал себя элегантным парящим силуэтом, но при этом не был скован в движениях, сохраняя свободу танцора.
Т/И провёл пальцами по гладкой, словно водная гладь, поверхности замши и тихо вздохнул. Проблема была не в туфлях. Туфли были прекрасны, как лунный свет, отражающийся в чёрном омуте.
Проблема была в Маллеусе.
Дверь открылась бесшумно, как всегда - даже петли не осмеливались скрипеть в его присутствии. Маллеус вошёл в гостиную, и даже воздух, казалось, почтительно подвинулся, уступая ему дорогу, сворачиваясь в благоговейные завихрения. Он был одет в привычную чёрную форму с бирюзовыми акцентами, которые переливались в полумраке, как чешуя древнего морского змея. Его длинные чёрные волосы мягко лежали на широких плечах, а огромные, закрученные назад рога отбрасывали на стену причудливую, пугающую и одновременно завораживающую тень.
Зелёные глаза с вертикальными зрачками, похожие на раскалённые изумруды, скользнули по комнате, сканируя пространство, и остановились на Т/И.
- Ты уже здесь, - голос Маллеуса был низким, ровным, как дальний раскат грома, предвещающий грозу за горизонтом. - Я не заставил тебя ждать?
- Всего несколько минут, - ответил Т/И, улыбнувшись уголками губ, и эта улыбка была подобна тонкому льду на весенней луже.
Маллеус подошёл ближе. Его шаги не издавали ни звука - казалось, он парил над полом. Его взгляд, полный спокойного величия, опустился вниз - и вдруг замер, словно наткнулся на невидимую стену.
Он смотрел на туфли.
Несколько секунд он просто молча изучал их, и в этой тишине было слышно, как потрескивают древние магические кристаллы в люстре. Потом его взгляд медленно, словно нехотя поднимаясь из глубины морской пучины, пополз от носков туфель Т/И к его лицу, и в этих изумрудных глазах мелькнуло что-то, чего Т/И не видел раньше. Не удивление. Не одобрение. Что-то более глубокое, почти первобытное, завораживающее и опасное, как огонь, пожирающий сухую траву.
- Я вижу, - тихо сказал Маллеус, и в его голосе прорезалась низкая, вибрирующая нота, - сегодня ты решил меня удивить.
- Тебе нравится? - Т/И сделал маленький шаг вперёд. Замша почти не шумела по каменному полу, но это плавное движение выдало игру света на открытых боковых сторонах туфель, обнажающих хрупкий изгиб стопы, делающий походку похожей на кошачью.
Маллеус не ответил сразу. Вместо этого он протянул руку, и его длинные, бледные пальцы, словно лепестки ночной лилии, коснулись подбородка Т/И, приподнимая его лицо так, чтобы лучше видеть, заглянуть в самую душу. Его пальцы были прохладными - не ледяными, как можно было бы ожидать от повелителя холода, а именно прохладными, как мрамор в тени векового дуба.
- Ты знаешь, - произнёс он медленно, растягивая слова, словно пробуя их на вкус, - что тебе не нужно ничего, чтобы мне нравиться.
- Знаю, - Т/И мягко отстранился от его руки, оставляя на коже след от его прикосновения, и сделал ещё один шаг, почти вплотную, нарушая все мыслимые границы личного пространства дракона. - Но мне хотелось.
Между ними оставалось всего несколько сантиметров. Т/И чувствовал исходящее от тела Маллеуса тепло - странное, сухое, как от нагретой солнцем скалы, слышал его спокойное, ровное дыхание, которое могло в любой момент превратиться в пламя. И всё же...
Он поднял голову.
Маллеус был высоким. Даже без учёта рогов, уходящих вверх, словно корона, он возвышался над большинством студентов академии, как башня над хижинами. Т/И не был низким - его рост был вполне средним для человека. Но сейчас, стоя в туфлях на семисантиметровом каблуке, он всё равно едва доставал до плеча Маллеуса, чувствуя себя мышонком у подножия горы.
Он выдохнул, собираясь с духом, и этот выдох дрожал в тишине, как последний лист на ветру.
- Маллеус.
- Мм? - Этот короткий звук прозвучал как разрешение и как вопрос одновременно.
- Я хочу тебя поцеловать.
На губах Маллеуса появилось то лёгкое, едва заметное подобие улыбки, которое Т/И научился читать как открытую книгу, написанную на забытом языке. Он не смеялся над ним. Никогда. Но в его глазах зажглась тёплая искра, способная растопить вековые льды.
- Ты всегда можешь попросить меня наклониться, - сказал он, и это было предложением, полным нежности.
- Не сегодня, - Т/И покачал головой, и прядь волос упала ему на лоб. - Сегодня я хочу сделать это сам.
И он встал на цыпочки.
Сначала это было просто движение - плавный подъём на носки, перенос веса вперёд, балансирование на грани равновесия. Семи сантиметров каблука оказалось достаточно, чтобы оторвать пятки от пола ещё выше, вытянувшись струной. Но всё равно этого было мало, как будто он пытался дотянуться до звезды, стоя на табурете.
Тогда Т/И сделал то, чего никогда не делал раньше, переступив через собственную робость.
Он осторожно, с почти ювелирной точностью, поставил носки своих туфель «Шёлковая Луна» на... носки туфель Маллеуса.
Чёрная замша встретилась с чёрной кожей. Мягко. Почти невесомо. Это было похоже на то, как лепесток розы касается поверхности пруда. Т/И боялся надавить слишком сильно - он знал, что Маллеус не почувствует боли, но дело было не в физическом ощущении. Дело было в доверии, хрупком, как крыло бабочки.
Он стоял на ногах своего возлюбленного, чтобы стать чуть выше, чтобы сравняться с ним хотя бы на мгновение.
Ещё немного - и их губы оказались на одном уровне, разделённые лишь биением двух сердец.
Маллеус не шелохнулся. Он вообще, казалось, перестал дышать, превратившись в статую, высеченную из ночи. Его зелёные глаза расширились, вертикальные зрачки сузились в тонкие, острые, как бритва, щёлочки, и в этом взгляде смешалось всё: удивление, восхищение, какая-то древняя, почти драконья нежность, которую он редко кому показывал, пряча за маской безразличия.
- Ты... - начал он, но голос его сорвался на полушепот, и Т/И не дал ему закончить.
Он поцеловал его.
Сначала это был лёгкий, пробующий поцелуй - губы едва касались губ, словно спрашивая разрешения. Т/И чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть, как ладони начинают слегка дрожать от напряжения и волнения. Семь целых шесть десятых сантиметра каблука, носки на чужих туфлях, баланс на грани падения - и всё это ради одного мгновения.
А потом Маллеус ответил.
Его рука легла на поясницу Т/И - широко, уверенно, властно, удерживая его от любого неловкого движения, как самую драгоценную ношу. Он не отстранился. Он углубил поцелуй, медленно, как пламя, разгорающееся в камине от одной искры. В этом движении не было ни капли спешки. Только абсолютная, непоколебимая уверенность того, кто привык повелевать мирами.
Когда они оторвались друг от друга, Т/И всё ещё стоял на носках, на туфлях Маллеуса, чувствуя, как сердце стучит где-то в ушах, заглушая все остальные звуки.
- Ты удивил меня, - сказал Маллеус тихо.
Его голос дрогнул. Совсем чуть-чуть, на полтона, но эта микроскопическая трещина в его ледяном спокойствии была громче любого крика. Если бы Т/И не знал его так долго, он бы не заметил.
- Я не думал, что тебя можно удивить, - выдохнул Т/И в ответ, и улыбнулся, чувствуя, как к лицу приливает кровь. - Ты же дракон. Ты видел всё.
Маллеус наклонил голову, и в его глазах мелькнуло то редкое, почти запретное выражение, которое Т/И видел только в самые интимные моменты их отношений - когда Маллеус позволял себе быть не принцем, не сильнейшим магом, не наследником трона, а просто... тем, кто любит. Просто существом из плоти и огня.
- Я видел многое, - сказал он, и голос его звучал как древняя баллада. - Но чтобы кто-то встал на мои туфли, чтобы поцеловать меня... этого я не видел никогда.
Он осторожно, как величайшую драгоценность, обхватил ладонями лицо Т/И, большими пальцами поглаживая скулы, и это прикосновение было нежнее шёлка.
- Ты храбрый, - добавил он. - Или безрассудный. Я ещё не решил.
- А ты реши потом, - Т/И легко коснулся губами его запястья, чувствуя под губами биение чужой, могучей крови. - А сейчас просто постой так.
- Так?
- Так, чтобы я мог дотянуться до тебя.
Маллеус молчал несколько секунд, и в этой тишине было слышно, как за окном звёзды перешёптываются с луной. Потом его губы изогнулись в той самой улыбке - не насмешливой, не высокомерной, а удивительно тёплой, почти человеческой, если бы это слово можно было применить к древнему дракону.
- Я могу стоять так вечность, - сказал он. - Ты же знаешь, я терпеливый.
- А я не вечность, - рассмеялся Т/И тихо, и смех его прозвучал как колокольчик в храме. - Мои носки начнут болеть минут через пять. Эти туфли красивые, но они не для стояния на чужой обуви.
Маллеус подхватил его под бёдра и легко, как пёрышко, как сухой лист, поднимаемый ветром, поднял в воздух.
Т/И ахнул, и этот звук затерялся где-то между колоннами, и обхватил его плечи, оказавшись лицом к лицу с драконом. Теперь они были на одном уровне. Теперь дотягиваться не нужно было - мир перевернулся, и преграды исчезли.
- Так лучше? - спросил Маллеус, и в его голосе звучала почти детская гордость от того, что он нашёл такое простое и гениальное решение, и эта гордость делала его почти уязвимым.
Т/И посмотрел на него сверху вниз - и рассмеялся уже свободно, без стеснения, заливисто и счастливо.
- Маллеус, я люблю тебя.
- Я знаю, - ответил Маллеус, и это было самым честным, что он мог сказать в своей долгой жизни. - И я люблю тебя. Даже когда ты наступаешь мне на ноги.
- Я не наступал, я встал.
- Ты встал на мои туфли, - поправил Маллеус, и в его голосе зазвучали нотки снисходительности. - Это почти одно и то же.
- Для дракона - да. Для человека - это высота семи целых шести десятых сантиметра, - Т/И коснулся его лба своим лбом, чувствуя гладкую, прохладную кожу. - Достаточно, чтобы поцеловать принца.
Они замерли так - в тишине Диасомнии, при свете холодных звёзд, равнодушно падающих сквозь высокие окна. И в этой тишине не было ничего, кроме дыхания, переплетающегося в ритме, тепла, исходящего от двух тел, и того невыразимого словами чувства, которое рождается, когда два совершенно разных существа - человек и дракон - находят друг в друге дом, убежище и целую вселенную.
Туфли «Шёлковая Луна» так и остались стоять на каменном полу, забытые и никому не нужные, осиротевшие в своём совершенстве.
Потому что ради таких моментов - когда сердца бьются в унисон, а время останавливается - можно наступать на ноги кому угодно. Даже королю драконов.*

Лилия Ванруж.

-Ку-фу-фу... Ты пытаешься убить себя старомодным способом? Мило, но неэффективно. За 700 лет я видел, как от этого желтеют зубы, сохнет кожа, а лёгкие превращаются в грязную тряпку. Хочешь быстро сократить жизнь - могу предложить спарринг со мной или ужин из моей стряпни. Результат тот же, но веселее.
*Осенний вечер в «колледже Ночного Ворона » - это вам не романтические прогулки под луной. Это сырой ветер, который задувает за шиворот, запах прелых листьев из канализации и вечный грохот Себэка, орущего где-то вдали «МАЛЛЕУС-САМА НЕПРЕВЗОЙДЁН!».
Т/И нашёл единственное место, где не долетало ни эхо этого гимна, ни назойливые феи с лекций. За мусорными баками, у стены, покрытой граффити сомнительного содержания («Кадим - лох» и анатомически точная летучая мышь в короне). Здесь можно было выдохнуть. В прямом смысле.
Он стоял, прислонившись плечом к холодному камню, и методично убивал свои лёгкие. Сигарета тлела в пальцах, дым уходил в небо, похожее на грязную вату. Мысли, обычно скачущие как табуретка под драконом Маллеусом, наконец-то замедлились. Т/И знал, что это мерзкая привычка. Он знал, что пахнет теперь как пепельница в баре. Но ему было плевать. Здесь и сейчас он принадлежал только себе и этой маленькой палочке с никотином.
- Куфуфу...~~~
Т/И вздрогнул так сильно, что чуть не подавился дымом. Он знал этот смех. Этот смех звучал в его кошмарах и эротических снах, иногда - одновременно. Лилия Ванруж, вице-президент, древний вампир, отец-наседка и, чёрт возьми, его парень уже как полгода, стоял в трёх метрах, сложив руки на груди.
В свете одинокого фонаря Лилия выглядел как дорогая кукла, которую забыли в дождливом переулке. Длинные пепельные волосы с малиновыми прядями, остроконечная шляпа, галстук-бабочка, завязанный с педантичностью маньяка. И глаза. Красные, с вертикальными зрачками, смотрящие на Т/И с выражением человека, который только что нашёл свою кошку в мусорном баке.
- А я-то гадаю, - пропел Лилия, бесшумно ступая по мокрому асфальту. - Где мой парень? В библиотеке? На тренировке? Нет! Он нюхает смолу за помойкой, как самый настоящий бомж-нигилист!
- Я не нюхаю, я курю, - буркнул Т/И, не делая попытки спрятать сигарету. Бесполезно. Лилия всё равно уже всё видел. И, скорее всего, принюхался за три квартала.
- О, простите, - Лилия театрально прижал руку к груди, изображая раскаяние. - Ваше высокомерие затуманило мою вампирскую сущность. Конечно, курение - это эстетика. Это страдания. Это «я не такой как все». - Он подошёл вплотную и заглянул Т/И в глаза снизу вверх, сверкая клыками. - Это тупо, мой дорогой. Твои лёгкие выглядят как жертвенный алтарь.
Т/И закатил глаза. Разговор принимал привычное русло: Лилия нравоучительствует, Т/И делает вид, что ему плевать. Но внутри закипало раздражение. Ему надоело быть вечным проектом «спасение утопающего». Иногда хотелось просто побыть в своей мрачной, дымной скорлупе.
Сигарета догорала. Т/И вынул её изо рта, с вызовом посмотрел на Лилию и... медленно, с чувством собственного достоинства, которое граничило с идиотизмом, затушил окурок о подошву своей туфли.
Шшшшшшш.
Запах горелой резины и табака ударил в нос. На коже ботинка осталось чёрное пятно - маленький уродливый кратер.
Наступила тишина. Такая, какую вы слышите в фильмах ужасов за секунду до того, как маньяк выпрыгнет из шкафа.
Лилия перестал улыбаться.
Не то чтобы он стал серьёзным. Нет. Его лицо превратилось в маску абсолютного, космического офигения. Он смотрел на туфлю Т/И, потом на самого Т/И, потом снова на туфлю. Глаза расширились. Рот приоткрылся, обнажая острые клыки.
- Ты... - голос Лилии зазвучал на октаву выше, чем обычно. В нём смешалось неверие, ужас и восторг. - Ты только что... потушил сигарету... об обувь, Т/И?
- А что? - Т/И скрестил руки на груди, чувствуя себя главным бунтарём этого тысячелетия. - Должен был об тебя?
Лилия открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Из него вырвался звук, похожий на смесь кашля, смеха и предсмертного хрипа мыши.
- Об меня?! - взвизгнул он. - ТЫ ХОЧЕШЬ ЗАТУШИТЬ СИГАРЕТУ ОБО МЕНЯ?!
Он всплеснул руками, и от этого жеста по переулку прошёлся магический импульс - фонарь мигнул, а где-то вдалеке жалобно мяукнул кот.
- Дорогой мой, наивный, маленький самоубийца! - Лилия начал расхаживать взад-вперёд, жестикулируя так, будто ставил трагедию в театре. - Ты хоть представляешь, что произойдёт, если ты попытаешься приложить горящую палку к семисотлетнему вампиру, который пережил три войны, пять эпидемий и тот ужасный фестиваль фей в 1304 году?! Да я даже не замечу! Твоя сигарета погаснет от ужаса, не коснувшись моей кожи!
Т/И фыркнул. Он знал, что Лилия драматизирует. Знал, что сейчас начнётся представление. И всё равно не мог сдержать улыбку, когда его парень, похожий на готичного хомячка, начал размахивать руками, задевая шляпой мусорный бак.
- Ты бы посмотрел на себя! - не унимался Лилия, внезапно останавливаясь прямо перед Т/И и тыча в него пальцем. - «Ой, я такой таинственный, я курю в тени, я страдаю». Знаешь, кого я видел в этом переулке до тебя? Енота, который пытался вскрыть банку тушёнки. И знаешь что? У него было больше чувства собственного достоинства!
- Спасибо, - сухо сказал Т/И. - Лестное сравнение.
- Пожалуйста! - Лилия склонил голову набок, и его гнев вдруг испарился, сменившись ехидным любопытством. - Но знаешь... ты затушил сигарету о туфлю. Не о стену. Не в урну. О ТУФЛЮ. Это... - он понизил голос до доверительного шёпота. - Это гениально в своей идиотии. Я восхищён.
Он вдруг подпрыгнул (буквально подпрыгнул, как маленький чёртёнок) и повис на шее у Т/И, обхватив его ногами за талию. Т/И, не ожидавший такого, покачнулся и упёрся спиной в стену.
- Лилия, слезь! - рявкнул он, чувствуя, как краснеют уши. - Ты не обезьяна!
- А ты не курильщик! - парировал Лилия, цепляясь за него мёртвой хваткой. - Но мы оба имеем то, что имеем. Кстати, - он принюхался к его шее, сморщив нос. - Ты воняешь как бар после закрытия. И плесенью. И ещё чуть-чуть - моим любимым шампунем, который ты воруешь. Воруешь, Т/И! Я знаю!
- Я не ворую, я одалживаю, - пробормотал Т/И, тщетно пытаясь отлепить от себя вампира.
- Одалживаешь насовсем? - Лилия хохотнул и наконец сполз вниз, но не отпустил. Вместо этого он схватил Т/И за руку и поднёс его пальцы к своему носу. - А ну-ка, что мы здесь видим? Жёлтые пятна. Никотин. И кусочек пепла в ногте. Ты бы ещё в лёгких себе гнездо свил.
- Лилия...
- Я серьёзно, - Лилия внезапно посерьёзнел, и это было страшнее, чем его крики. - Если ты умрёшь от рака лёгких раньше, чем я успею на тебе жениться, я воскрешу тебя. И ты будешь зомби. И будешь ходить за мной и говорить «мозги». А я буду говорить «я же говорил». Тебе это надо?
Т/И замер. В горле запершило - то ли от дыма, то ли от того, что Лилия только что сказал «жениться» так буднично, как говорят «сходить за хлебом».
- Ты... ненормальный, - выдохнул Т/И.
- О, это я знаю, - Лилия улыбнулся, сверкнув клыками, и вдруг резко, одним движением, выхватил из кармана Т/И пачку сигарет. - А это - конфискат.
- Отдай! - Т/И дёрнулся, но Лилия уже отбежал на безопасное расстояние (три метра) и с демоническим смехом подбросил пачку в воздух.
Тонкая чёрная вспышка - и сигареты превратились в ворох фиолетовых конфетти, которые плавно осели на мокрый асфальт.
- Ты... - Т/И сжал кулаки. Глаза засверкали от ярости. - Это были мои последние!
- А у меня была последняя капля терпения, - парировал Лилия, нисколько не смутившись. Он подошёл обратно, встал на цыпочки и чмокнул Т/И в уголок губ. От его поцелуя пахло вишнёвым сиропом и чем-то старым, как мир. - Куфуфу~~~ Сердишься?
- Бешусь, - честно признался Т/И.
- Отлично. Значит, кровь быстрее бежит, - Лилия взял его за руку и потянул в сторону колледжа. - Пошли. Я приготовил ужин. У меня сегодня экспериментальный суп. Я назвал его «Пламя Ада в томатном бульоне». Сильвер упал в обморок после первой ложки, но ты же у меня крепкий.
Т/И позволил себя увести. В голове всё ещё бурлило раздражение, но где-то глубоко, под слоем пепла и никотина, разливалось странное тепло.
- Твой суп - это химическое оружие, - буркнул он, когда они зашли в освещённый коридор.
- Спасибо, я стараюсь, - пропел Лилия, сжимая его ладонь. - И, Т/И?
- Что?
Лилия обернулся. В его алых глазах плясали черти, но голос стал тихим, почти ласковым.
- Если ты ещё раз потушишь сигарету об обувь, я наколдую тебе вместо ногтей маленькие кактусы. Чтобы ты подумал, прежде чем убивать себя медленно и с претензией на эстетику.
Т/И вздохнул. Выдохнул. Потом вдруг улыбнулся - криво, по-своему, но искренне.
- Договорились.
- Отлично. А теперь бегом, суп стынет! Вернее, он никогда не стынет, потому что там лава, но ты понял.
И они пошли по коридору, освещённому магическими светильниками, - высокий парень с пеплом на туфлях и маленький вампир в шляпе, который громко, на весь этаж, объявил:
- МОЙ ПАРЕНЬ БРОСАЕТ КУРИТЬ! ПРОСЬБА НЕ ДАВАТЬ ЕМУ СИГАРЕТЫ, ИНАЧЕ Я ПРЕВРАЩУ ВАШИ ПОДУШКИ В ЖАБ!
Где-то вдалеке испуганно вскрикнул Эйс.
Лилия довольно улыбнулся.*

Дивус Круэл.

-Позвонить мне, Дивусу Крюэлу, посреди примерки ради такой... мелочи? Ты либо очень смелый, либо очень глупый щенок. Ладно. Говори размер, фасон и цвет. И если ты осмелишься назвать это "просто туфлями", я заставлю тебя выучить разницу между дерби и оксфордами до того, как камера щёлкнет хоть раз.
*Утро Дивуса Круэла началось с того, что его любимый поильник для собак - эксклюзивный фарфоровый экземпляр с монограммой - треснул. Это был знак. Знак того, что Вселенная сегодня настроена против него лично.
Но настоящий кошмар начался ровно в девять часов, когда он вошёл в аудиторию для продвинутого зельеварения.
- Доброе утро, щенки, - произнёс он своим обычным тоном - бархатным, с ноткой металла. - Надеюсь, за выходные вы хоть немного научились отличать корень мандрагоры от корня пастернака. Потому что сегодня мы варим зелье памяти третьего уровня. И если кто-то...
Он не договорил. Потому что студент по имени Траппола - этот вечно улыбающийся рыжий чертёнок - уже стоял у своего котла с флаконом ярко-розовой жидкости в руке.
- Профессор Круэл, а можно я добавлю немного своего одеколона? Для аромата?
Круэл замер. Его палец, сжимавший указку-хлыст, побелел.
- Excuse me? - переспросил он таким тоном, от которого обычно каменеют даже призраки. - Ты хочешь добавить парфюм в зелье, которое нейтрализует токсины?
- Ну да, - беспечно пожал плечами Траппола. - Запах же должен быть приятным.
Траппол не дал Круэлу договорить. Он вылил флакон в котёл.
То, что произошло дальше, Круэл запомнил как сцену из своего личного ада. Розовая жидкость взорвалась фейерверком липкой пены. Пена попала на соседние котлы, те зашипели, задымились, и через три секунды вся передняя часть аудитории оказалась покрыта слоем мерцающей субстанции, которая пахла одновременно лавандой, серой и жжёной резиной. И, конечно, пена попала на Круэла.
Он посмотрел вниз. На свой новый сюртук. Тот самый, который он ждал три месяца. Тот самый, сшитый вручную из шерсти с добавлением серебряной нити, стоивший как небольшая подержанная машина. Теперь на его левом рукаве красовалось ярко-розовое пятно, которое пузырилось и медленно расползалось.
Тишина в аудитории стала абсолютной. Даже Траппол перестал улыбаться.
- Bad, - тихо сказал Круэл. Его голос был спокоен. Слишком спокоен. - Very bad boy!
Он медленно снял сюртук, повесил его на спинку стула и повернулся к классу. В его глазах горел тот самый огонь, который заставлял первокурсников плакать по ночам.
- Зачёт по практической работе сегодня не получит никто. А вы, щенок Траппол, останетесь после занятий и будете оттирать эту лабораторию зубной щёткой. Со своей собственной кровью, если потребуется.
Он думал, что хуже уже не будет. Он ошибался.
Через час, когда Круэл пытался спасти образцы редкого серебряного мха, которые требовали идеальной температуры, студент Габи Сато - ещё один кандидат на его личный чёрный список - умудрился перепутать колбы. Вместо стабилизатора он бросил в зелье горсть шипучих конфет, которые принёс с завтрака. Зелье памяти превратилось в вязкую, липкую субстанцию, которая начала пузыриться, расти и в итоге выплеснулась через край котла, залив пол, стены и ноги самого Габи. Парень замер, с ужасом глядя на синие разводы на своей форме.
- Я... я не хотел, - пролепетал он.
Круэл сделал глубокий вдох. Потом ещё один. Потом подошёл к своему столу, открыл ящик, достал флягу с бренди и сделал большой глоток прямо из горлышка.
- Вы, - он ткнул указкой в сторону Габи, - bad boy. Вы все - стая невыпоротых щенков, которые решили, что правила существуют только для того, чтобы их нарушать. Уборка. Всем. До тех пор, пока эта лаборатория не засияет как мои ботинки.
Но гвоздём программы стал третий акт этого цирка.
Когда Круэл, собрав остатки самообладания, начал объяснять старшекурсникам разницу между дистилляцией и возгонкой, в аудитории внезапно погас свет. А когда свет зажёгся - кто-то (Круэл готов был поклясться, что это ухмыляющаяся морда Леоны Кингсколара) вызвал маленького песчаного голема. Голем размером с таксу заметался по классу, опрокидывая стойки. Тридцать семь флаконов. Тридцать семь флаконов с готовым зельем памяти, которые Круэл готовил три недели, разбились вдребезги. Синяя жидкость залила каменный пол, смешиваясь с остатками розовой пены и конфетным сиропом.
Круэл стоял посреди этого апокалипсиса. На его идеально выглаженных брюках - синие разводы. На лице - маска ледяного спокойствия. Внутри - ядерный реактор на грани взрыва.
- ВСЕ ВОН, - рявкнул он голосом, от которого, по слухам, у некоторых студентов кровь шла из носа. - ВСЕ. ВОН. НЕМЕДЛЕННО.
Студенты сбежали. Те, кто был умнее - пулей. Те, кто был глупее - тоже сбежали, но спотыкаясь и толкаясь. Сато попытался что-то сказать, но Круэл так посмотрел на него, что парень просто исчез, оставив после себя только запах страха.
Когда дверь закрылась, Круэл медленно опустился на стул. Он снял очки, протёр линзы дрожащими пальцами и уставился в потолок.
- Why me, - прошептал он. - Почему именно я должен учить этих... этих...
Он не нашёл слов. Он просто сидел в тишине, слушая, как капает с потолка розовая пена, и чувствуя, как его день превращается в полное, абсолютное дерьмо.
Именно в этот момент зазвонил его кристалл связи.
Круэл посмотрел на имя. «Т/И♡».
Его сердце сделало то странное движение, которое оно всегда делало, когда он видел это имя. Смесь тепла, облегчения и лёгкой тревоги. Он нажал кнопку ответа.
- Darling, - сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Ты выбрал идеальный момент. Я только что пережил три катастрофы подряд и готов убить всё живое в радиусе километра.
Из динамика донёсся усталый смешок. И Круэл сразу понял - что-то не так. Потому что обычно Т/И смеялся иначе. Свободно, легко, с той самоуверенностью, которая свела Круэла с ума четыре года назад. Сейчас же смех был нервным, сорванным, почти больным.
- Тогда я добавлю четвёртую, - сказал Т/И. - Прости.
- Что случилось? - Круэл выпрямился на стуле, забыв про розовые пятна на рукаве. - Ты на съёмках? Говори.
- Фотосессия, да, - голос Т/И звучал глухо, с той интонацией, которая бывает у человека, который не спал больше суток. Круэл услышал приглушённый гул мотора - парень был в машине. - Точнее, должна была быть. Завтра. Через восемь часов, если быть точным.
- Я слушаю, - Круэл налил себе ещё бренди. В этот раз он пил медленно, чувствуя, как алкоголь разливается по груди теплом.
- Я... - Т/И запнулся. Круэл услышал, как парень глубоко вздохнул. - Круэл, я идиот. Полный, законченный идиот.
- Это я знаю и без тебя, - сухо сказал Круэл. - Конкретнее.
- Я перепутал часовые пояса, - выпалил Т/И. - У меня сейчас восемь вечера. Я только что закончил смену - восемнадцать часов на ногах, Круэл, я еле стою. И мне нужно было собрать сумку на завтрашнюю съёмку. Я собирал. Думал, что всё положил. А потом открыл чехол для обуви.
Пауза. Круэл услышал, как Т/И сглотнул.
- Они сломались, - сказал парень тихо. - Stiletto. Те самые, чёрные, на заказ. Каблуки просто... рассыпались. Подошва треснула посередине. Я даже не знаю, как это случилось. Может, от перепада температур, может, я их чем-то зацепил. Но они развалились в моих руках, как карточный домик.
Круэл закрыл глаза. Он помнил эти туфли. Они выбирали их вместе, полгода назад, в Королевсте Роз. Т/И тогда крутился перед зеркалом, как ребёнок, а Круэл ворчал, что шпилька слишком тонкая, что подошва не подходит для его подъёма, что кожа - не та. Но Т/И так смотрел на эти туфли - с той смесью восхищения и желания, от которой у Круэла внутри всё переворачивалось, - что он сдался.
- Я сижу в машине, - продолжал Т/И, и в его голосе появились хрипца от стресса. Не плач, нет. Просто та влажная хрипотца, когда человек держится из последних сил. - Я сижу босой, Круэл. Босой, в своей машине, на парковке у студии. Снял носки, потому что они мне ноги натирали. И у меня нет сменной обуви. Ни одной пары. А завтра в семь утра - выход на площадку. И если я выйду в кадр босиком или в чём-то не том - меня просто уволят. Этот заказ - контракт на полгода вперёд. Я не могу его потерять.
Круэл молчал. Он чувствовал, как внутри него что-то напрягается - не раздражение, нет. Что-то другое. Что-то, что заставляло его сжимать челюсть и смотреть на часы с таким выражением, будто он собирался убить время.
- Ты босой, - повторил он медленно. - Сидишь в машине. И перепутал время, потому что не спал восемнадцать часов.
- Да, - прошептал Т/И. - Прости. Я знаю, что у тебя сейчас день, и ты занят, и эти твои студенты...
- Забудь про студентов, - отрезал Круэл. - Где именно ты находишься? Адрес. Сейчас.
- Что? - Т/И опешил. - Круэл, ты чего? Ты же в колледже. У тебя уроки, заседания...
- Диктуй адрес, - повторил Круэл, и в его голосе зазвенела сталь. - И не смей мне перечить. Я задал вопрос. Жду ответа.
Пауза. Круэл слышал дыхание Т/И - неровное, прерывистое. Потом парень выдохнул и продиктовал адрес студии.
- Цвет костюма? - спросил Круэл, уже набрасывая на плечи манто.
- Дымчато-синий. С серебряной нитью. И... Круэл, ты правда хочешь...
- Размер твоей ноги я помню, - перебил его Круэл. - 43, супинатор средний, полнота стандартная, подъём высокий. Ты думаешь, я забыл? Я четыре года с тобой сплю, puppy. Я знаю твоё тело лучше, чем ты сам.
- Круэл...
- Молчи. Сиди в машине. Не выходи на холод. Я буду через... - он прикинул расстояние и порталы. - Три часа. Не смей засыпать за рулём. Понял?
- Понял, - голос Т/И дрогнул. - Спасибо.
- Не благодари. Благодарности - после. А сейчас - жди.
Круэл бросил трубку. И только тогда позволил себе закрыть глаза на секунду и выдохнуть.
Три часа. Порталы. Потом - дом, мастерская, те туфли, которые он шил три месяца втайне от Т/И. Те самые, с выгравированной надписью на подошве. Он планировал подарить их на годовщину - через две недели. Но, видимо, судьба решила иначе.
Он набрал номер завкафедрой.
- У меня семейный кризис, - сказал Круэл тоном, который не оставлял места для вопросов. - Заседание переносится. Контрольные работы - сожгите или проверьте сами. Я вернусь завтра к обеду. И если кто-то из моих студентов, особенно этот рыжий идиот Траппола, за это время подойдёт к моему кабинету - вы имеете моё полное разрешение превратить его в лягушку.
Он повесил трубку, не дожидаясь ответа.
Через пять минут он уже шагал к портальной станции, его манто развевалось на ветру, а в голове прокручивался план: сначала портал в Сити, потом наземный транспорт к дому, потом мастерская, потом - ещё один портал, к студии.
Он не думал о том, что бросает работу. Он не думал о том, что его день и так был ужасным. Он думал только об одном: о парне, который сидит босой в холодной машине, сжимая в руках развалившиеся туфли, и пытается не разреветься от усталости и отчаяния.
Мой щенок, - подумал Круэл, входя в сияющий портал. Мой глупый, уставший, потерянный щенок. Держись. Я иду.
Путь занял два часа сорок семь минут.
Круэл считал каждую минуту.
Первый портал - из колледжа в центральный хаб. Там была очередь - какой-то семейный праздник, куча народу с чемоданами. Круэл, не стесняясь, использовал свою репутацию «того самого профессора» и прошёл без очереди, бросив на проходчиков такой взгляд, что они даже не пикнули.
Второй портал - из хаба в город, где жил Т/И. Но переходы были перегружены, и пришлось ждать пятнадцать минут. Круэл нервно постукивал пальцами по бархатному мешку, в котором лежала коробка с туфлями. Пятнадцать минут, за которые Т/И мог уснуть. Мог замёрзнуть. Мог наделать глупостей.
Наконец - портал. Потом - такси до дома. Круэл вбежал в квартиру, даже не сняв манто, и рванул в мастерскую.
Мастерская была его святая святых. Комната, пахнущая кожей, воском и тонким парфюмом. На стенах - эскизы обуви, на стеллажах - коробки с материалами. А на центральном столе, под стеклянным колпаком, стояла коробка из чёрного дерева.
Он открыл её дрожащими руками.
Туфли были идеальны.
Чёрная матовая кожа, такая мягкая, что казалась маслом. Шпилька - не тонкая, как у тех сломанных, а усиленная, с металлическим сердечником, но при этом изящная, почти невесомая. Внутри - подкладка из замши цвета слоновой кости, анатомическая стелька, супинатор, точно повторяющий изгиб Т/И-ной стопы.
Круэл провёл пальцем по подошве. Там, почти незаметно, была выгравирована надпись: «For my good boy. D.C.»
Он улыбнулся - впервые за этот день. Улыбнулся той тёплой, почти нежной улыбкой, которую никто никогда не видел. Только Т/И.
Он упаковал туфли в бархатный мешок, перетянул лентой цвета слоновой кости, сунул в карман флягу с бренди (на всякий случай) и выбежал из дома.
Третий портал - из города прямо к студии. Круэл вышел в переулке, пахнущем мокрым асфальтом и кофе из ближайшей круглосуточной забегаловки.
Была глубокая ночь. Звёзды, холодный ветер, тишина. Круэл ненавидел ночь - она казалась ему слишком тихой, слишком пустой. Но сейчас он шёл по парковке уверенно, его собственные каблуки звонко стучали по асфальту, и этот звук успокаивал.
Машина Т/И стояла в дальнем углу, под тусклым фонарём, который моргал, будто тоже устал. Круэл подошёл и постучал костяшками пальцев по стеклу - три коротких удара, их личный сигнал.
Дверь приоткрылась. Изнутри пахло Т/И. Кофе, который давно остыл. Парфюм - тот самый, с нотами кожи и табака, который Круэл выбрал для него на прошлое Рождество. И ещё - усталость. Тяжёлая, солёная, почти осязаемая.
Сам Т/И сидел на водительском сиденье, откинувшись на спинку. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени - глубокие, синие, как синяки. На полу валялись развалины тех самых туфель. Каблуки отдельно, подошва отдельно, сама туфля скручена в жгут. Носки он снял и бросил на пассажирское сиденье. Его пальцы на ногах были красными от холода.
- Ты... - Т/И посмотрел на Круэла и замер. В его глазах - огромных, уставших - отразился тусклый свет фонаря. - Ты реально приехал.
- Я всегда выполняю свои обещания, - сказал Круэл. Его голос звучал ровно, но внутри всё сжалось. Он ненавидел видеть Т/И таким. Разбитым. Потерянным. - Открывай заднюю дверь. Я не собираюсь разговаривать с тобой через окно, как с таксистом.
Т/И послушно открыл дверь. Круэл сел на заднее сиденье, поставил бархатный мешок рядом с собой и похлопал по месту.
- Иди сюда. Босиком. Не вставай на холодный пол, дурак.
Т/И перебрался назад. Движения у него были медленными, неуклюжими - тело не слушалось после восемнадцати часов работы. Он сел рядом с Круэлом и сразу, без слов, привалился к его плечу, закрыв глаза.
- Я думал, ты пошлёшь меня, - прошептал он. - Скажешь, что я сам виноват. Что надо было следить за обувью. Что я безответственный.
- Ты и есть безответственный, - сказал Круэл, но в его голосе не было яда. Только усталость. Своя, чужая, общая. - Но это не значит, что я тебя брошу.
Он обнял Т/И за плечи, притянул ближе. Парень был холодным - даже через ткань пальто Круэл чувствовал, как дрожит его тело.
- Ты замёрз, - констатировал Круэл. - И не ел, я уверен. И не пил. И вообще - как ты дожил до такого состояния?
- Работа, - глухо ответил Т/И. - График. Ты знаешь.
- Знаю, - Круэл достал из кармана флягу с бренди. - Пей. Маленькими глотками. Не вздумай закашляться, я не собираюсь делать тебе искусственное дыхание в этой развалюхе.
Т/И послушно сделал глоток. Бренди обжёг горло, разлился по груди теплом. Парень вздохнул и открыл глаза.
- Круэл, - сказал он тихо. - Ты приехал. Через порталы. Ночью. Ради того, чтобы привезти мне туфли?
- Не «туфли», - поправил его Круэл. - А произведение обувного искусства. И да. Ради этого.
Он взял бархатный мешок, развязал ленту и вытащил коробку.
- Открывай.
Т/И взял коробку дрожащими руками. Снял крышку. И замер.
Туфли лежали на чёрном шёлке, переливаясь в тусклом свете. Чёрные, как смоль. Идеальные. Он вытащил одну, провёл пальцем по шпильке, по мягкой коже, по замшевой подкладке.
- Это... - его голос сорвался. - Круэл, это ручная работа. Это же... ты сам?
- Я сам, - Круэл кивнул, не глядя на него. Он смотрел в окно, на пустую парковку, и его профиль казался вырезанным из мрамора. - Шил три месяца. Планировал подарить на годовщину. Но раз уж твои туфли решили самоуничтожиться... - он пожал плечами. - Судьба.
Т/И смотрел на туфли. Потом на Круэла. Потом снова на туфли. Его глаза наполнились радость, что стали шире- теми самыми, которые он сдерживал последние несколько часов.
- Не смей плакать, - быстро сказал Круэл. - Я не выношу твоих слёз. Ты знаешь.
- Я не плачу, - соврал Т/И, вытирая глаза тыльной стороной ладони. - Просто... аллергия.
- На что? На любовь? - Круэл фыркнул. - Дай сюда ногу.
- Что?
- Ногу, я сказал. Примерка. Не заставляй меня повторять дважды, щеночек.
Т/И, всё ещё шмыгая носом, вытянул ногу. Круэл взял её в руки - осторожно, почти нежно. Его пальцы, обычно жёсткие и требовательные, сейчас были мягкими. Он провёл по щиколотке, проверяя, нет ли отёка, потом по подъёму, потом надел туфлю.
- Как? - спросил он, не поднимая глаз. - Не жмёт?
- Идеально, - выдохнул Т/И. - Как будто... как будто ты снимал мерки с моей ноги.
- Так и было, - спокойно сказал Круэл. - Ты спал. В прошлый раз, когда мы смотрели кино. Я просто... взял твою ногу и обвёл. Ты даже не проснулся.
Т/И замер. Он посмотрел на Круэла - на этого высокомерного, язвительного, эксцентричного мужчину, который носит меха и называет студентов «щенками». Который может уничтожить взглядом за опоздание. Который никогда, ни при каких обстоятельствах не показывает слабость.
И который ночью, пока его парень спит, снимает мерки с его ноги, чтобы сшить идеальные туфли.
- Ты... - голос Т/И дрогнул. - Ты правда это сделал?
- Я много чего делаю, о чём ты не знаешь, - Круэл надел вторую туфлю, аккуратно поправил язычок. - Например, я каждый день проверяю прогноз погоды в твоём городе. И каждую неделю отправляю твоему агенту сообщение с просьбой следить, чтобы ты нормально ел. И каждый вечер, перед сном, смотрю на твою фотографию и думаю: «Как ты там, мой глупый щенок? Не натворил ли дел?»
Он поднял голову. В тусклом свете фонаря его глаза - обычно холодные, стальные - сейчас были тёплыми. Почти мягкими.
- Я ♡ тебя, - сказал Круэл. Это прозвучало не как признание. Не как вопрос. Это прозвучало как констатация факта. Как закон природы. - И я не позволю моему щенку выходить на сцену босиком. That's an order.
Т/И не выдержал.
Он наклонился и поцеловал Круэла - резко, почти грубо, вплетая пальцы в его серебристо-белые волосы. Круэл ответил - сначала удивлённо, а потом с тихим рычанием, притягивая парня ближе. В салоне машины стало тесно, жарко и совершенно уютно. Пахло бренди, кожей и чем-то родным.
Когда они отстранились, оба тяжело дышали. Т/И улыбался - впервые за этот долгий, ужасный день. Улыбался той улыбкой, от которой у Круэла внутри всё переворачивалось.
- Спасибо, - прошептал Т/И. - Спасибо тебе. За всё.
- Не благодари, - Круэл поправил воротник, возвращая себе маску высокомерия, но в уголках его губ дрожала усмешка. - Благодарить будешь, когда подпишешь контракт после этой съёмки. А сейчас - спать. У тебя съёмка через пять часов, а мне нужно вернуться и разобраться с теми bad boys, которые превратили мою лабораторию в филиал цирка.
- Расскажешь потом? - спросил Т/И, уже закрывая глаза.
- Обязательно, - Круэл притянул его ближе, устраиваясь поудобнее. - Там было на что посмотреть. Траппола взорвал зелье. Сато перепутал реагенты с конфетами. А кто-то вызвал голема, который разбил тридцать семь флаконов. Тридцать семь, darling. Я их три недели варил.
- Бедный мой, - прошептал Т/И, уже засыпая. - Тяжело с твоими щенками.
- Не тяжелее, чем с одним большим щенком, который забывает сменную обувь, - Круэл поцеловал его в макушку. - Спи. Я посижу с тобой.
Он устроился поудобнее, прижав к себе усталого парня, и закрыл глаза. Завтра будет новый день. Завтра студенты снова будут портить его нервы, а Т/И - блистать на съёмках в его туфлях. Завтра нужно будет вернуться, отчитать класс, оттереть лабораторию и, возможно, не убить ни одного студента.
Но сейчас, в этой старой машине на пустой парковке, под моргающим фонарём, был только он, его щенок и тишина.
Круэл открыл глаза, посмотрел на спящего Т/И - на его расслабленное лицо, на тени под глазами, которые постепенно исчезали, на губы, всё ещё тронутые лёгкой улыбкой.
- Good boy, - прошептал он так тихо, чтобы никто не услышал. Даже сам Т/И.
И добавил, едва слышно:
- My good boy.
Он не спал до рассвета. Сидел, смотрел, как светлеет небо за окнами машины, слушал ровное дыхание Т/И и думал о том, что, наверное, это и есть счастье. Когда ты можешь бросить всё - работу, обязанности, свой идеальный порядок - и примчаться через порталы, чтобы надеть на чьи-то замёрзшие ноги идеальные туфли.
Когда у тебя есть тот, ради кого ты готов быть не просто профессором Круэлом, а просто - Дивусом.
Когда у тебя есть твой щенок.*

Сэм.

-Чертёнок... пришло время твоей самой сладкой сделки. Закрой глаза и сделай вдох. Слышишь? Это джаз играет только для нас, а свечи горят там, где время застыло. Не спрашивай, куда мы идём... просто возьми меня за руку. И, пожалуйста, не бойся скелетов - сегодня они наши официанты. Ты готов рискнуть ради лучшего вечера в своей жизни?
*Утро в колледже Ночного Ворона начиналось для Т/И обычно: тихий шелест страниц в библиотеке, запах кофе из дальней гостиной, далёкий смех Азала. Но сегодня тишину его комнаты разорвал деликатный стук.
- Посылка для вас, - дворецкий-призрак скользнул внутрь, оставляя на столе тёмно-фиолетовый конверт.
Т/И узнал эту бумагу. Плотную, с едва заметным тиснением в виде переплетённых костей. Сердце пропустило удар. Он развернул сургучную печать - череп в маленькой шляпе.
Внутри не было длинных признаний. Только два слова, выведенные знакомым, летящим почерком:
«Сегодня. В семь. Я за тобой. - С.»
И больше ничего.
Т/И перечитал это раз десять, чувствуя, как внутри разливается странная смесь предвкушения и лёгкой нервозности. Они встречались уже давно, но Сэм никогда не переставал удивлять. Каждое их свидание было как маленькое представление - с антрактом, тайной и неизменным блеском в его фиолетовых глазах.
Остаток дня прошёл в тумане. Т/И перебирал вещи в шкафу, отбрасывая то один, то другой вариант. Чёрный костюм? Слишком официально. Свитер? Слишком просто. В конце концов он остановился на тёмно-бордовой рубашке с закатанными рукавами, чёрных брюках, которые сидели идеально, и начищенных до блеска туфлях. Просто, но со вкусом. Так, чтобы Сэм, глядя на него, понимал: Т/И тоже старался.
В руках он сжимал небольшой свёрток - подарок. Мелочь, но очень личная. Несколько недель назад Сэм обмолвился, что потерял свою любимую зажигалку, ту самую, с гравировкой в виде змеи, кусающей свой хвост. Т/И нашёл похожую. Не точную копию, но такую же старую, с душой.
Ровно в семь - ни секундой позже - за окном раздался мягкий шум мотора. Т/И выглянул. Внизу, у крыльца общежития, стоял низкий винтажный автомобиль цвета воронова крыла. За рулём, откинувшись на сиденье, сидел Сэм в своей неизменной шляпе, малиновом блейзере и с лёгкой улыбкой на губах.
- Идёшь, маленький чертёнок? - позвал он, не повышая голоса, но Т/И услышал его сквозь стекло.
Спускаясь по лестнице, Т/И чувствовал, как внутри нарастает тепло. Вот она, та самая дрожь в груди, которую он перестал скрывать уже давно. Он вышел на улицу, и Сэм тут же открыл ему дверь, изящно склонив голову.
- Ты великолепен, - сказал Сэм без тени лести. Его взгляд скользнул по лицу Т/И, задержался на вороте рубашки, на ключицах. - А я думал, меня уже ничем не удивить.
- Подожди с выводами, - Т/И улыбнулся в ответ, садясь. - Я тебе кое-что принёс.
Он протянул свёрток. Сэм взял его с почтительным трепетом, развернул бумагу и замер.
- Уроборос, - тихо сказал он, проводя пальцем по гравировке. Его глаза на секунду стали мягче, уязвимее. - Ты... запомнил?
- Ты говорил об этом только раз, - пожал плечами Т/И, пряча смущение. - И я подумал... пусть у тебя будет новая.
Сэм молчал несколько секунд. Затем наклонился и коснулся губами уголка губ Т/И - коротко, почти невесомо, но так, что по спине побежали мурашки.
- Ты - опасность, - прошептал он. - А теперь закрой глаза.
- Что? Зачем?
- Доверься.
Т/И послушно закрыл глаза. В следующее мгновение ладони Сэма - прохладные, с длинными пальцами - легли на его веки. Пахло от Сэма дорогим табаком, старыми книгами и чем-то сладким, неуловимым.
- Держись крепче, - раздался голос уже откуда-то изнутри, будто из самой глубины.
Мир качнулся. Т/И почувствовал, как воздух стал плотным, как вода, а затем - резкий, но не пугающий провал. На секунду ему показалось, что он летит сквозь звёзды. А потом ладони убрали.
- Открывай.
Т/И распахнул глаза.
Он стоял посреди того, что можно было назвать только «идеальным местом».
Они находились в огромной беседке, увитой живыми цветами, которые светились изнутри мягким лунным светом. Потолок казался куполом ночного неба, усыпанного настоящими, живыми звёздами. Вместо привычных столов - длинный стол из тёмного дерева, покрытый бархатной скатертью цвета индиго. Вокруг не было ни души... кроме официантов.
Т/И моргнул.
- Это... скелеты? - спросил он, провожая взглядом изящную фигуру в смокинге, которая грациозно несла поднос с бокалами. Белые кости, пустые глазницы, но в движениях - столько изящества, что позавидовал бы любой живой метрдотель.
- Моя маленькая армия, - усмехнулся Сэм, появляясь рядом и предлагая руку. - Не бойся, они безобидны. Если, конечно, ты не решишь убежать, не заплатив. Тогда, признаюсь, они умеют быть настойчивыми. Шучу. Или нет?
Т/И рассмеялся, принимая его руку. Ладонь Сэма была тёплой, живой - такой контраст с ледяной элегантностью их официантов.
- Ты свёл меня в портал, - сказал Т/И, оглядываясь. В углу стояла старинная арфа, которая играла сама собой. На ветках деревьев висели хрустальные шары с дымчатым пламенем внутри. - Это не реально...
- Это реальность, которую я создал для тебя, - поправил Сэм, отодвигая для него стул. - Садись, маленький чертёнок. Сегодня ты будешь есть то, что никто не пробовал. И пить то, от чего даже у призраков кружится голова.
Они сели. Официанты-скелеты появились мгновенно, бесшумно расставляя тарелки. Первое блюдо оказалось супом с лепестками светящихся лилий. Второе - нежнейшее мясо, таявшее на языке, с соусом, который пах звёздной пылью.
Сэм рассказывал истории о каждом блюде: откуда родом специи, какой призрак-повар их готовил и сколько веков он совершенствовал рецепт. Т/И слушал, улыбался, но всё чаще ловил себя на мысли, что смотрит не на еду. Он смотрел на Сэма.
На то, как тот жестикулировал, как его длинные пальцы вращали бокал, как фиолетовые глаза в свете магических огней становились то почти чёрными, то вспыхивали аметистом. На то, как он откидывался на спинку стула, расслабленный и довольный, потому что знал - Т/И счастлив.
А потом Т/И решил поиграть.
Он сидел прямо, делал вид, что полностью поглощён десертом - нежнейшим шоколадным муссом с мятой. Но под столом его нога медленно скользнула вперёд.
Кончик его туфли нашёл щиколотку Сэма.
Тот не дрогнул. Даже бровью не повёл. Продолжал говорить:
- ...а этот мусс, знаешь ли, готовится только раз в сто лет, когда...
Нога Т/И поднялась выше. Носок туфли провёл по внутренней стороне штанины Сэма, лениво, почти небрежно. От щиколотки к колену. От колена - обратно, чуть медленнее.
Сэм замолчал ровно на секунду. Идеальная пауза, которую никто посторонний не заметил бы.
- ...когда Сатурн входит в нужный дом, - закончил он, глядя прямо на Т/И. В его глазах зажглось что-то новое. Тёплое, хищное, восхищённое.
А Т/И просто взял ложку, отправил в рот мусс и самым спокойным тоном в мире сказал:
- Вкусно. Продолжай.
Его туфля тем временем добралась до колена Сэма и начала медленно, по спирали, спускаться обратно к щиколотке. Это был танец. Флирт без слов. Т/И чувствовал, как под его носком напрягается мышца - Сэм сдерживал себя, не дёргался.
- Продолжить? - переспросил Сэм, и в его голосе появилась едва заметная хрипотца. Он сделал глоток вина, но стакан чуть дрогнул в его пальцах. - Ты уверен, маленький чертёнок?
- Абсолютно, - ответил Т/И, и его нога снова скользнула вверх. Теперь носок туфли лениво обводил круги за коленом Сэма, там, где ткань брюк натягивалась особенно плотно.
Скелет-официант подошёл, чтобы убрать тарелку с муссом. Сэм улыбнулся ему - всё той же идеальной, коммерческой улыбкой продавца, который никогда не теряет лица.
- Благодарю, - кивнул он. А под столом его нога встретила ногу Т/И и не отстранилась. Наоборот, Сэм слегка надавил в ответ, принимая игру.
Когда официант отошёл, Сэм наклонился вперёд, сократив расстояние между ними до нескольких дюймов. Т/И почувствовал его дыхание на своей щеке - тёплое, с ноткой мяты и вина.
- Ты играешь с огнём, - прошептал Сэм. - Ты ведь знаешь, чем это кончается?
- Знаю, - Т/И убрал ногу, выпрямился и самым невинным взглядом посмотрел на Сэма. - Ты везёшь меня домой и целуешь на пороге. Как всегда.
Сэм рассмеялся. Громко, искренне, откинув голову назад. Его шляпа чуть сбилась набок, открывая выбритый затылок и завитки дредов.
- О, нет, - сказал он, вставая и протягивая руку. - Сегодня будет не «как всегда». Сегодня я провожу тебя не на порог.
- А куда же? - Т/И вложил ладонь в его, чувствуя, как пальцы Сэма смыкаются вокруг его запястья - крепко, собственнически, но бережно.
- Ко мне домой, - ответил Сэм, и в его фиолетовых глазах не было ни тени шутки. - Я хочу, чтобы ты остался. Не на час. На всю ночь. И, возможно, на все последующие.
Т/И почувствовал, как сердце ухнуло куда-то вниз, а потом взлетело. В груди стало тесно от нежности, от желания, от того, как много значил для него этот странный, мистический, опасный и бесконечно родной человек в шляпе с черепом.
- Я согласен, - сказал Т/И, и его голос прозвучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало.
Сэм поднёс его ладонь к губам и поцеловал - медленно, закрыв глаза. А когда открыл их, за спиной у него уже разгорался новый портал - тёплый, золотистый, пахнущий домом.
- Тогда идём, маленький чертёнок, - прошептал он. - Я покажу тебе свой мир. А ты останешься в нём навсегда.
Т/И шагнул в портал первым, не выпуская руки Сэма.
И звёзды над беседкой погасли, оставляя их двоих в темноте, где не было никого, кроме них.*