𝙳𝙸𝚂𝙽𝙴𝚈 𝚃𝚆𝙸𝚂𝚃𝙴𝙳-𝚆𝙾𝙽𝙳𝙴𝚁𝙻𝙰𝙽𝙳× Male

«7 минут в раю» (англ. Seven Minutes in Heaven) — подростковая игра-вечеринка, обычно играемая на встречах и вечеринках среди молодых людей.
По правилам двое участников случайным образом выбираются (часто с помощью вращения бутылочки, жеребьёвки или голосования) и отправляются в закрытое помещение, например в шкаф или тёмную комнату, чтобы провести там семь минут наедине.
В течение этого времени участники могут делать то, что захотят: обычно это поцелуи, флирт или близкое общение, но также возможно просто поговорить или ничем не заниматься — всё зависит от самих участников и их взаимного согласия.
Игра носит романтическо-флиртовальный характер, однако не предполагает обязательных действий или конкретных правил — всё определяется договорённостью между участниками.
Так же. «Seven Minutes in Heaven» — это название песни американской электроник-рок-группы Mindless Self Indulgence, выпущенной в составе их творчества.

Хартслабьюл.
Риддл Роузхартс.

—Это нерационально. Семь минут — 420 секунд — абсолютно непродуктивного времени. Мы могли бы за это время разобрать три пункта нового кодекса или хотя бы провести ревизию чайных ложек на кухне Хартслабьюл. …Почему ты смеешься? Я серьезно.
*Бутылочка, крутанувшись в последний раз, замерла горлышком точно напротив Риддла.
В гостиной «Радужной восьмёрки» повисла звенящая тишина, которую тут же разорвал восторженный визг Эйса:
— О-па! Сэмпай, вам и Т/И-сан!
— Что? — Риддл выпрямился так резко, что корона на его голове жалобно звякнула. — Это ошибка. Прокрутите ещё раз.
— Не-а, — Дюс виновато развёл руками. — Правила есть правила.
Т/И, сидевший на полу по-турецки, почувствовал, как предательски вспотели ладони. Риддл Роузхартс. Глава Хартслабьюла. Семьсот десять правил, пункт триста второй: «Запрещены неуместные физические контакты».
Семь минут в шкафу с Риддлом.
Он рисковал умереть от напряжения раньше, чем истекут эти минуты.
— Чур я ставлю таймер! — Флойд уже скакал вокруг платяного шкафа, который Калим притащил неизвестно откуда. — Семь мину-у-ут! Интересно, выйдет оттуда целый крокодильчик или уже без головы?
— Я никуда не пойду, — Риддл скрестил руки на груди. Серебристые глаза метали едва заметные искры. — Эта игра противоречит моим принципам.
— Семь минут, — тихо произнёс Т/И.
Риддл замолчал и посмотрел на него.
Т/И и сам не до конца понимал, зачем сказал это. Возможно, потому что не хотел, чтобы Риддл ушёл, сочтя всё унизительным. Возможно, потому что хотел, чтобы неловкость поскорее закончилась. А может, ему просто стало жаль видеть, как того загоняют в угол.
— Это всего лишь семь минут, — добавил он. — Мы можем просто постоять.
Внутри шкафа пахло старым деревом и почему-то ванилью. Когда дверца закрылась, тьма стала почти абсолютной.
Т/И слышал, как Риддл дышит. Ровно. Слишком ровно.
— Вы не обязаны соглашаться, — раздался его голос из темноты.
— Знаю.
— Тогда почему?
Т/И помолчал.
— Потому что Вы всегда делаете только то, что должны. А сегодня можно просто быть.
Тишина.
— Моя мать говорила то же самое, — неожиданно произнёс Риддл. — «Быть». Но это всегда означало «быть удобным».
— Я не Ваша мать, — спокойно ответил Т/И. — И Вы не обязаны быть удобным. Тем более для меня.
Снова тишина.
А потом Т/И почувствовал: Риддл чуть придвинулся. Совсем немного, но теперь они стояли ближе. Так близко, что во мраке можно было различить серебристый блеск его глаз.
— Вы странный, — сказал Риддл. Без привычной резкости.
— Вас это раздражает?
— Нет.
Пауза.
— Я не понимаю, что это значит.
Т/И улыбнулся в темноту.
— Это нормально. Не знать.
Снаружи раздался крик: «ПЯТЬ МИНУТ, Золотая Рыбка!» Риддл вздрогнул.
— Ненавижу это прозвище, — процедил он.
— Я знаю. Вы очень громко кричите.
— Я не кричу.
— Кричите. Но это… — Т/И запнулся. — Ладно.
— Что «ладно»? Договаривайте.
Т/И вздохнул.
— Это мило. Когда Вы злитесь, Вы краснеете до кончиков ушей. И корона съезжает набок. Это… мило.
Тишина стала почти оглушительной.
— Я… не милый, — выдавил Риддл.
— Как скажете.
— Я строгий и требовательный, и мои оценки—
— Риддл-кун.
Он замолк, недовольно посмотрел в сторону.
— Спасибо, что не ушли, — тихо сказал Т/И.
Долгая пауза.
— …Пожалуйста.
Минуты тянулись. Где-то за стеной играла музыка, Калим, кажется, снова разлил сок. Внутри было тесно — и неожиданно спокойно.
— У Вас волосы пахнут яблоками, — вдруг произнёс Риддл.
Т/И замер и кивнул головой.
— И корицей. Шампунь, который Эйс добавил в корзину. Я не одобрил эту покупку, но теперь…
Он осёкся.
— От Вас пахнет чаем, — поспешно сказал Т/И. — Чёрным. И чернилами.
— Я проверял работы.
— Значит, так пахнет всегда.
— Вероятно.
— Мне нравится.
Риддл ничего не ответил. Но когда их плечи случайно соприкоснулись, он не отодвинулся.
— Т/И-кун.
— Да?
В темноте его серебряные глаза казались почти светящимися.
— Это оказалось… не так плохо, как я ожидал.
Т/И мягко улыбнулся.
— Для меня тоже.
Дверца распахнулась. Риддл вышел первым, одёрнул фрак, поправил корону.
— Я требую внести пункт девятьсот двенадцать, — отчеканил он. — «Запрещается заключать членов факультета в тёмные помещения без письменного согласия».
— Ой, какой ты скучный, — фыркнул Флойд.
— Я всегда скучный.
Но, проходя мимо Т/И, Риддл едва заметно улыбнулся. Лишь на секунду.
Он остался крайне недоволен всей ситуацией — по крайней мере, внешне. Ему неловко признавать, что он участвовал в этой игре. И всё же позже, когда шум утих, он без лишних протестов согласился сыграть с Вами во что-то другое — в «Бункер» или любую иную игру.
На этот раз — по собственному выбору.*

Трей Кловер.

—Ох… Ну и дела....
Я думал, убирать за Руком после чаепития — то еще испытание, но запереться здесь с тобой, похоже, новый рекорд.
Ладно, кричать и ломиться в дверь смысла нет — все на обеде, нас хватятся не скоро. Придется выпить этот чай, который мы так неудачно пошли искать.
По крайней мере, он горячий. Будешь? Не шедевр, конечно, но сахар я положил.
Кстати… раз уж мы здесь. В прошлый раз, когда ты помогал с посудой, ты сказал, что устал. И вообще в последнее время часто говоришь, что все в порядке. Но я же вижу....
*Трей испытал только легкое, почти профессиональное беспокойство. Как у старосты, как у «старшего брата». Проверить замок, оценить пространство, прикинуть, когда их хватятся. Всё как обычно.
Но когда он опускается на пол рядом с тобой, и тишина заполняет подсобку, Трей вдруг остро осознаёт: здесь очень тесно.
Плечо касается твоего плеча. Он чувствует тепло — не через ткань формы, а глубже, словно сама близость становится осязаемой. Он привык быть тем, кто рядом, но в роли утешителя, старшего, почти невидимого. Сейчас он просто здесь. И Т/И тоже.
Внутри что-то смещается.
Он слышит твое дыхание. В шуме чаепитий, звоне посуды, вечных жалобах Кейтерa он никогда не замечал, как ты дышишь. А здесь — замечает. Ритм, паузы. И ловит себя на том, что подстраивается под него.
Когда ты молчишь, Трей не торопит. Но внутри — странная, непривычная пустота под ребрами. Он хочет, чтобы ты заговорил. Не потому, что неловко. Ему никогда не бывает неловко. Просто… твой голос — это единственное, что сейчас имеет значение в этой душной, пыльной коробке.... Он протягивает чай. Твои пальцы касаются его пальцев. Секунда — и ты забираешь крышку. Трей смотрит в свою чашку и зачем-то считает пузырьки на поверхности.
Глупо. О чем я вообще думаю?
Но когда ты все-таки начинаешь говорить — тихо, будто выдавливая слова сквозь сжатое горло, — Трей чувствует, как та пустота заполняется. Не сразу. Медленно. Как тесто подходит в тепле.
Он не перебивает. Не смотрит прямо — так легче. Его взгляд скользит по стеллажам, по трещине на стене, по твоим пальцам, сжимающим стаканчик. Он чувствует каждую паузу. И каждый раз, когда твой голос срывается, внутри что-то тихо, почти беззвучно сжимается.
Трей Кловер — тот, кто всегда знает, что сказать. Кто находит слова для других. Но сейчас он молчит, потому что боится: если откроет рот — скажет что-то для себя. Не для тебя. Не правильное. Настоящее.
И это страшно.
Когда разговор затихает, он позволяет себе короткий выдох. Чай остыл, но он все равно делает глоток. Просто чтобы занять руки.
Ты сидишь совсем рядом. Дышишь. Живой. И Трей вдруг думает: я никогда не был так благодарен тесноте.
Потому что в обычном мире у него всегда есть оправдание отойти. Улыбнуться, похлопать по плечу, сказать «увидимся за ужином». А здесь — некуда отступать. И оказывается, что отступать не хочется.
Когда приходит спасение — голос Эйса за дверью, лязг замка, — Трей поднимается первым. Отряхивает форму. Поправляет очки — привычный жест, за которым можно спрятать что угодно.
— Ну вот, — говорит он обычным, ровным голосом. — А ты переживал.
Но перед тем как открыть дверь, он на секунду задерживает руку на ручке. Спиной к тебе. И позволяет себе одну секунду — только одну — просто быть. Без роли, без улыбки, без необходимости быть сильным.
Потом дверь открывается. Свет. Голоса. И Трей Кловер снова улыбается.*

Саванаклоу.
Леона Кингсколар.

— Тц. Дыши тише. У меня над ухом. Даже не думай паниковать. Сопли тут никому не нужны. Слышал? Это каменная кладка. Не песок. Моя магия тут бесполезна.
Придурок. Подловил в узком пространстве. Руку убери. Мешаешь.
*Застрять в магической ловушке студента, превращённой в тесную тюрьму, оказалось ужасно неприятно. Особенно — вместе с Леоной. Всё произошло во время состязаний: Т/И выступал судьёй на разминке против другой школы, когда неудачная вспышка магии сомкнулась вокруг них глухой коробкой.
Внутри было темно и невыносимо тесно. Воздух застоялся, стены давили со всех сторон. Т/И ощущал, как чужое дыхание касается его щеки, и старался лишний раз не шевелиться — не из страха перед замкнутым пространством, а потому что Леона находился непозволительно близко. Настолько близко, насколько вообще могут оказаться двое, которые вовсе не собирались обниматься.
Сверху раздалось раздражённое «тц».
— Ты можешь сидеть смирно? — голос Леоны звучал приглушённо, но от этого лишь резче. — Ты мне всё плечо отдавил.
Т/И хотел возразить, что именно он оказался снизу и что это Леона навис над ним, но слова застряли в горле. Вместо ответа он лишь выдохнул и опустил взгляд куда-то в район чужой ключицы.
Тишина стала густой, почти вязкой.
— …И что ты предлагаешь? — наконец спросил Т/И.
Леона шевельнул ушами. Пряди его растрёпанных волос, выбившихся из косичек, упали вперёд и коснулись лба Т/И. Тот рефлекторно дёрнулся, но затылком упёрся в стену.
— Предлагаю? — Леона усмехнулся, и от этого звука внутри что-то неприятно сжалось. — Предлагаю тебе не дышать так громко.
— Я нормально дышу.
— У тебя лёгкие как кузнечные мехи.
Т/И промолчал. Он осторожно опустил руку, пытаясь найти опору, — и пальцы наткнулись на чужую ладонь.
Леона не отдёрнул её.
— Только не говори, что тебе страшно, — произнёс он тише, почти без привычной язвительности. — Я такого позора не переживу.
— Мне не страшно.— Перфект только нахмурился, "Конечно.
Конечно. Эта тварь... может сожрать меня".
— Врёшь.
Т/И поднял взгляд. В темноте глаза Леоны казались почти чёрными, но зелёный отблеск всё равно пробивался — как у хищника, видящего в ночи. Шрам тонкой полосой пересекал переносицу, и сейчас, в этой вынужденной близости, Т/И вдруг осознал, что никогда не рассматривал его так — вживую, так близко.
Леона не отвёл взгляд.
— Чего уставился? — одними губами.
— Ничего.
Ложь. Оба это понимали.
Хвост Леоны дёрнулся, глухо ударив о пол. Пальцы под ладонью Т/И оставались неподвижными — тяжёлыми и горячими, словно так и должно быть.
— Этот идиот, — произнёс вдруг Леона в темноту, — заплатит. Я лично превращу его в кучу песка. На глазах у директора.
— Ты же сказал, что твоя магия здесь бесполезна.
— …Замолчи.
Т/И едва заметно улыбнулся.
— Ты можешь немного отодвинуться, — тихо сказал он. — Хотя бы чуть-чуть.
— Куда? — Леона склонил голову, и их лбы соприкоснулись. — Сзади стена. Внизу твои колени. Сверху крышка. Я, может, и зверь, но в щель не пролезу.
Он говорил с привычным раздражением, но голос звучал удивительно ровно. И он не двигался.
— Так и будем сидеть? — спросил Т/И.
— У тебя есть план получше?
Плана не оказалось.
— Тогда молчи, — Леона прикрыл глаза. — Я подремлю. Когда нас найдут — разбудишь.
— А если не найдут?
— Найдут. Я разнёс одну лабораторию перед тем, как нас сюда запечатали. Следы остались.
Пауза.
— То есть ты специально довёл того студента, чтобы он сорвался?
Леона не открыл глаз, но уши едва заметно дрогнули — довольно.
— Соображаешь.
Т/И вздохнул. Его рука всё ещё лежала поверх чужой, и он вдруг понял, что не хочет её убирать.
— Ладно. Разбудить — когда придут.
— Ага.
Тишина изменилась. Она перестала давить и стала почти спокойной. Леона дышал ровно, и с каждым вдохом его грудь едва заметно смещалась, отбрасывая тень на стену за спиной Т/И. Хвост больше не дёргался — лежал расслабленно.
— Эй, — спустя минуту произнёс Леона.
— М?
— Если кому-нибудь расскажешь, что я сидел тут с тобой почти в обнимку — убью.
Т/И фыркнул.
— Мы не в обнимку.
— Какая разница.
— Твоя рука всё ещё под моей.
Леона ничего не ответил. И не убрал её.
Т/И решил не напоминать.
Где-то за стеной послышался гул. Шаги. Голоса.
Леона медленно открыл глаза, зевнул по-кошачьи — мелькнули клыки — и наконец отстранился ровно настолько, чтобы между их лицами появилось немного воздуха.
— Ну вот, — без всякого сожаления произнёс он. — Испортили сон.
Когда крышку сняли, свет ударил в глаза. Т/И зажмурился. В лёгкие хлынул свежий, холодный воздух — не тот спёртый, которым они дышали всё это время. Он моргнул и увидел встревоженное лицо Рагги, а за ним — студентов Саванаклоу.
— Леона-сан! Вы в порядке?!
Леона уже стоял. Отряхивал колени, поправлял рукав, будто и не сидел несколько минут назад вплотную к другому человеку в полной темноте.
— Жив, — коротко бросил он. — Виновного нашли?
— Его уже вызвал директор…
— Отлично.
Леона шагнул в сторону. Потом ещё. Не обернулся.
Т/И всё ещё сидел на полу. Кто-то протянул ему руку — кажется, Эйс. Он поднялся, поправил форму. Колени затекли, шея ныла. Он машинально потёр запястье — то самое, которое касалось чужой ладони.
Леона уходил по коридору. Хвост покачивался с ленивой, равнодушной грацией. Рагги семенил рядом, что-то оживлённо рассказывая.
Т/И смотрел ему вслед.
Леона не обернулся ни разу.
Только у самого поворота его уши едва заметно дрогнули. Кисточка на хвосте дёрнулась — один раз, коротко.*

Рагги Буччи.

— Ну и денёк... Сначала Леона-сан опять завалил отчёт, а теперь мы с тобой заперты здесь, среди муки и банок с томатами. Слушай, Т/И-кун, может, это твоя карма? Или моя? Хотя моя точно тяжелее.
И, эй. Не смотри на меня так. Я мог бы просто просидеть здесь молча и позволить тебе волноваться. Но раз уж мы напарники по несчастью — будем считать это платой за моё блестящее общество.
если кто спросит — скажем, это мы проверяли свежесть. Заодно и пончики бы сюда Хихихи~~~... Ладно, обойдусь. Давай руку.
*Дверь кладовки захлопнулась с глухим металлическим лязгом.
Рагги даже не обернулся сразу — он стоял у стеллажа, задумчиво разглядывая этикетку банки с персиками, и только кончик хвоста дёрнулся вбок, улавливая вибрацию замка.
— Эй, Т/И-кун.
Он повернул голову через плечо. Серо-зелёные глаза прищурились.
— Это ты сейчас дверь закрыл?
Т/И отдёрнул руку от ручки, словно обжёгся. Судя по лицу — нет, не он. Или он, но случайно. Рагги вздохнул, отставил банку и в два шага оказался у двери. Дёрнул ручку. Потом ещё раз. Потом навалился плечом — уши прижались к затылку, хвост хлестнул по косяку.
— ...Заело.
Он обернулся. Т/И стоял всё там же, с выражением человека, который только что осознал, что его ждёт часовая лекция от Саванаклоу. Рагги окинул взглядом кладовку: мешки с мукой, ящики овощей, консервы, коробки с сухими завтраками, забытый кем-то фартук на крючке.
— Ключ, — коротко бросил он.
— Нет у меня ключа!
— Тогда зачем ты вообще пришёл сюда, если не за ключом?
— Я за солью!
Рагги уставился на него. Секунду. Другую. Потут медленно выдохнул через нос, уши расслабленно легли в стороны.
— ...Ладно. — Он провёл ладонью по лицу. — Ладно. Значит, мы заперты. Ты и я. В кладовке кухни. Где нет окон, нет телефона и, судя по звуку, снаружи кто-то нарочно подпёр эту чёртову дверь шваброй.
Он снова дёрнул ручку, без особой надежды. Потом прислонился спиной к стеллажу и медленно сполз вниз, пока не сел прямо на пол. Скрестил руки на груди. Хвост обвился вокруг щиколотки.
— Ну и денёк.
Т/И всё ещё мялся у входа, словно надеялся, что дверь откроется сама, если на неё достаточно долго смотреть. Рагги покосился на него.
— Сядь уже. Не маячь. Нервируешь.
Т/И сел. Напротив, на перевёрнутый ящик. Рагги задумчиво изучал его лицо — там было что-то среднее между виной, облегчением и нервным смехом.
— Слушай, — вдруг сказал Рагги, меняя тон. — Видишь вон те банки? На верхней полке.
Т/И проследил за его взглядом. Персики. Сироп блестел сквозь стекло.
— Если подсадишь меня, я достану две. — Рагги поднялся с пола, отряхнул джинсы. — Это не кража. Это компенсация морального ущерба.
— Но…
— Кухня всё равно на ремонте. — Он уже оценивал высоту стеллажа. — Никто не узнает. А если узнают — я скажу, что мы проверяли свежесть. И тебя не впутаю. Ну?
Т/И всё ещё колебался. Рагги вздохнул — картинно, с прикрытыми глазами и лёгким наклоном головы.
— И, эй. — Голос стал чуть мягче, хотя взгляд остался хитрым. — Не смотри на меня так. Я мог бы просто просидеть здесь молча и позволить тебе волноваться. Но раз уж мы напарники по несчастью — будем считать это платой за моё блестящее общество.
Он протянул руку.
Т/И хмыкнул, но ладонь подставил. Рагги наступил на неё, ухватился за полку, подтянулся — гибко, по-звериному — и через пару секунд уже сидел наверху, свесив ноги вниз. Банка звякнула о банку. Хвост удовлетворённо качнулся.
— Лови.
Персик полетел вниз, Т/И поймал его на фартук, сдёрнутый с крючка. Рагги спрыгнул обратно — мягко, почти беззвучно — и тут же открыл свою банку зубами, не утруждая себя поиском ножа.
Крышка отлетела в сторону. Он сунул палец в сироп, облизал.
— М-м. Хорошие.
Они сидели в тишине минуту. Может, две. Рагги жевал персик, уши лениво подрагивали. Т/И всё ещё держал свою банку в руках, не открывая.
— Знаешь, — вдруг сказал Рагги, не глядя на него, — моя бабушка говорила: если застрял где-то, первым делом найди еду. Всё остальное потом.
Он облизал ложку (откуда она взялась — загадка). И добавил уже тише:
— И не извиняйся. Я сам сюда пошёл.
Он не смотрел на Т/И. Хвост лениво постукивал по мешку с рисом.
Где-то вдалеке хлопнула дверь. Через полчаса их найдут. А пока — персики ещё не кончились.
Кладовая школьной кухни...
Спустя пятнадцать минут Рагги доедал уже третий персик, пристроив пустую банку на колене. Хвост сыто подрагивал у щиколотки.
— Эй, Т/И-кун, — позвал он, не поворачивая головы. — Ты своё так и не открыл.
Т/И всё ещё держал банку в руках, крутил её, разглядывая блики на стекле.
— Не люблю консервированные, — признался он.
Рагги дёрнул ухом.
— Дурак. В трущобах за такую банку знаешь что отдают?
Он потянулся и без спросу забрал банку из чужих рук. Вскрыл её тем же способом — зубами, легко и привычно — и сунул обратно, вместе с ложкой.
— Ешь. Не пропадать же добру.
Т/И послушался. Рагги проводил взглядом ложку, потом отвернулся к стеллажам.
— ...Спасибо, — тихо сказал Т/И.
— Не за что. Ты мне за прошлый раз должен был, забыл?
Т/И не забыл. Прошлый раз — это когда Рагги подменил отчёт Леоны, пока тот спал в библиотеке, а Т/И стоял на шухере. И получил от Рагги ровно одно: «Ты ничего не видел». Без «спасибо». Без оплаты.
— Считай, квиты, — бросил Рагги, не глядя.
Он поднялся и прошёлся вдоль стеллажей, разглядывая полки. Длинные тени от банок ложились на его лицо, делая взгляд ещё более полуприкрытым, сонным.
— Слушай, а сколько мы уже тут?
— Минут двадцать.
— ...Двадцать минут, — повторил Рагги. — А кажется, час.
Он привалился плечом к стеллажу, засунул руки в карманы. Хвост медленно ходил из стороны в сторону — не нервно, скорее задумчиво.
— Леона-сан меня убьёт, — сообщил он буднично. — У него там встреча с каким-то важным типом из седьмого общежития, а я должен был принести ему чистую мантию к трём.
— Может, ещё успеем?
— Не успеем. — Рагги зевнул, прикрыв рот ладонью. — Да и плевать. Сам бы встал и пошёл, если так надо.
Он говорил это без злости. Просто констатация факта.
Т/И вдруг улыбнулся.
— Ты на него ворчишь, а сам всё равно таскаешь ему отчёты и мантии.
Рагги прищурился.
— Я получаю оплату. Натурой. Он разрешает мне брать пончики из его личных запасов.
— Он знает?
— ...Неважно.
Хвост дёрнулся. Рагги резко сменил тему:
— У тебя телефон есть? Мой в комнате забыл.
— Разряжен.
— Прекрасно. Просто замечательно.
Он сполз по стеллажу обратно на пол, на этот раз сев ближе к Т/И. Не вплотную, но достаточно, чтобы чувствовать тепло.
— Расскажи что-нибудь, — буркнул он.
— Что?
— Что угодно. Скучно.
Т/И задумался. Потом сказал:
— У меня дома, когда я был маленький, была собака. Дворняжка. Я назвал её Крошкой.
Рагги молчал. Уши чуть повернулись в сторону Т/И.
— Она умела открывать холодильник. Носом. Родители злились, а я её научил. Думал, это круто. Она воровала сосиски и прятала их под мою подушку.
— Умная, — коротко сказал Рагги.
— Да. Она умерла, когда я перешёл в старшую школу.
Тишина. Рагги смотрел в одну точку на полу, хвост перестал двигаться.
— У меня никогда не было собаки, — сказал он наконец. — В трущобах животных не держат. Только крыс.
Пауза.
— И гиен, — добавил он тише. — Но это другое.
Т/И не стал спрашивать, что значит «другое». Он просто сидел рядом и ждал.
Рагги вздохнул, потянулся и взял с полки ещё одну банку — на этот раз ананасы.
— Будешь?
— Не люблю ананасы.
— Я и не предлагал.
Он открыл банку, отпил сиропа прямо из горлышка, поморщился — слишком сладко — но не выбросил.
— В трущобах, — сказал он, глядя в стену, — если у тебя есть еда, ты не обязан делиться. Никто не обязан. Выживает тот, кто не отдаёт.
Т/И молчал.
— Но бабушка говорила: если с тобой в беде кто-то рядом, ты уже не один. А значит, еду можно разделить. Потому что завтра этот кто-то разделит с тобой свою.
Он протянул банку.
— На. Один глоток. Не больше.
Т/И взял. Сделал глоток. Вернул.
Рагги смотрел, как он пьёт, и в полутьме кладовки его серо-зелёные глаза казались почти прозрачными.
— Ты странный, — вдруг сказал он. — Пришёл за солью, а сам сидишь тут, ешь мои персики и слушаешь про бабушку.
— Ты сам предложил.
— ...Да, — хвост лениво качнулся. — Сам.
Снаружи послышались шаги. Кто-то громко звал повара. Лязгнула швабра, упавшая на пол.
Рагги не двинулся с места. Только допил сироп и поставил пустую банку на пол.
— Кажется, нас нашли, — сказал Т/И.
— Угу.
Он не торопился вставать. Сидел, прислонившись спиной к стеллажу, и смотрел, как в щель под дверью шевелится чья-то тень.
— Эй, Т/И-кун.
— М?
— Никому не говори. Про персики.
Т/И улыбнулся.
— Не скажу.
— И про бабушку.
— Хорошо.
— И про то, что я...
Дверь открылась. Свет ударил в лицо.
Рагги сощурился, поднялся одним плавным движением и уже через секунду стоял с совершенно невозмутимым видом, руки в карманах, хвост расслаблен.
— Ну наконец-то, — протянул он, обращаясь к повару. — Мы тут уже час торчим. Я опаздываю к Леоне-сану. Вы хоть представляете, какой у него будет скандал?
Повар запричитал, засуетился. Рагги шагнул к выходу, на полпути обернулся.
— Т/И-кун. Ты идёшь или остаёшься ночевать?
Т/И поднялся, на ходу пряча пустую банку в фартук, который всё ещё держал в руках.
Они вышли в коридор. Рагги шёл чуть впереди, хвост покачивался в такт шагам.
— Кстати, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Твоя соль.
— А?
— Она в левом углу, за банками с томатами. Я видел, когда за персиками лазил.
Т/И остановился.
— ...Ты всё это время знал?
Рагги не ответил. Только уши чуть дрогнули — насмешливо, довольно.
И свернул за угол.
— Эй, постой! Ты специально меня туда заманил?!
— Не знаю, о чём ты, Т/И-кун.
— Врёшь же!
— Доказательства?
Хвост мелькнул за поворотом — и исчез.
Т/И постоял секунду. Потом выдохнул, коротко рассмеялся и пошёл догонять.*

Октавинелль.
Азул Ашенгротто.

—...Ну, это неловко. Полагаю, у организатора этого маленького представления не было возможности ознакомиться с моим досье. Иначе они бы знали, что Mostro Lounge — это моя территория. Сейфы — тоже.Видите ли, в этом помещении хранятся не только деньги. Здесь же — резервные копии контрактов. Оригиналы, разумеется, в другом месте. Но даже копий достаточно, чтобы… …обеспечить занятость нашим дорогим близнецам на ближайшие полчаса.
*Толчок оказался резким. Т/И даже не успел осознать, что произошло, — лишь потерял равновесие и вслед за Азулом рухнул в темноту. Тяжёлая дверь сейфа с глухим лязгом захлопнулась, отрезая их от света и воздуха.
Внутри было тесно — не столько физически, сколько ощутимо. Пространства хватало, чтобы стоять, не касаясь друг друга, но сам воздух казался плотным, насыщенным запахом металла и старых бумаг. Он будто спрессовался за годы хранения, и с каждой минутой его становилось меньше.
Первым это почувствовал Т/И. Сначала — лёгкая духота, затем нехватка дыхания. Он попытался дышать медленнее, ровнее, но лёгкие словно натыкались на невидимую преграду. Тишина давила на слух. Стук собственного сердца становился громче, отчётливее. Затем он различил чужое дыхание — спокойное, размеренное. Это раздражало. И пугало.
Он не желал показывать слабость. Особенно перед Азулом. Особенно когда сам оказался виноват — замешкался, не увернулся, позволил втянуть себя в нелепый инцидент. Т/И упёрся ладонью в холодную стену, опустил голову и сделал вид, будто изучает структуру металла. Пальцы скользнули по едва заметным сварным швам. В висках пульсировало.
Азул молчал.
Он стоял чуть в стороне от двери. Внешне — воплощённое спокойствие. Рука лежала на трости, пальцы не сжимали набалдашник, а лишь касались его. Очки не сбились. Осанка оставалась безупречно прямой — словно он по-прежнему принимает гостей в лаунже.
Однако внутри всё было иначе.
Первые секунды он посвятил расчёту. Возможные варианты выхода. Кто устроил это. Есть ли шанс, что близнецы появятся поблизости. Джейд заходил час назад за документами. Флойд способен заскучать в любой момент. Вероятность высокая. Не катастрофа.
Затем он заметил дыхание Т/И.
Слишком частое. Слишком поверхностное. Азул умел считывать подобные детали — это помогало ему в переговорах. Он не повернул головы, но краем глаза отмечал каждое движение. Т/И не жаловался. Не просил помощи. Просто стоял, вцепившись в стену, и делал вид, что всё под контролем.
Азул ненавидел такие мгновения.
Не саму ситуацию — с ситуациями он справлялся. Он ненавидел ощущение, когда рядом кто-то нуждается в поддержке. Когда молчание становится тяжёлым. Когда приходится выбирать между холодной дистанцией и шагом, который не объяснить сухой логикой.
Он сдвинулся с места.
Медленно, почти бесшумно. Подошёл к коробкам с отчётами, нагнулся, открыл верхнюю. Достал несколько старых, уже неактуальных листов. Сложил их веером.
И начал обмахивать Т/И.
Без слов. Без комментариев. Без взгляда.
Бумага шелестела сухо и тихо. Воздух пришёл в движение — слабое, но ощутимое. Т/И не сразу понял, что происходит. А когда понял — замер ещё сильнее. Он не знал, куда смотреть: на листы? на руки Азула? на собственные пальцы, которые наконец перестали впиваться в металл?
Азул смотрел в сторону — на дверь сейфа, на узкую щель уплотнителя, на тень от трости. Куда угодно, только не на него.
Ему было жарко. Не от духоты — к ней он привык. От самого поступка. От того, что не смог остаться безучастным.
Через несколько минут дыхание Т/И выровнялось. Грудь больше не сжималась, пульс перестал оглушать. Он просто стоял рядом. В ожидании.
Азул опустил руку. Листы бесшумно вернулись в коробку.
Тишина снова заполнила пространство, но уже иная — не давящая, а выжидающая. Словно оба знали, что снаружи вот-вот послышатся шаги. Что этот эпизод завершится в ту же секунду, когда дверь откроется.
Так и произошло.
Флойд распахнул сейф с широкой улыбкой, весело что-то комментируя. Джейд стоял чуть поодаль — вежливо, с привычным лёгким вздохом. Свет из VIP-комнаты хлынул внутрь, выбеливая их силуэты.
Т/И вышел первым. Не оборачиваясь.
Азул последовал за ним. Поправил очки. Сухо поблагодарил близнецов за «оперативность».
Никто не спросил, почему коробка с отчётами стоит не на своём месте.
Никто ничего не сказал.
Но когда Т/И почти дошёл до двери, он остановился — всего на секунду, слишком короткую, чтобы придать ей значение и И вышел.*

Джейд Лич.

—О? А вот и любопытный экземпляр. Видите эту белую нитевидную структуру? Это мицелий. Похоже, условия здесь идеальны для роста определенных видов грибов. Если бы у меня был с собой контейнер… какая досада.
*Всё началось месяц назад. Круэл поручил Вам отправиться вместе с группой любителей гор и позже подготовить подробный доклад. Среди участников оказался и Джейд — человек, для которого горы являлись не испытанием, а стихией. Отказаться не представлялось возможным, и потому Вам пришлось подниматься по ледяным склонам в составе команды, несмотря на отсутствие должного опыта.
Погода испортилась внезапно. Вертикальная пурга обрушилась стеной — стоило кому-то отойти дальше чем на десять метров, как силуэт растворялся в белой мгле. Связь по микрофонам стала бесполезной: ветер глушил голоса, превращая их в неразборчивый треск. Джейд держался рядом, внимательно наблюдая за Вами, время от времени касаясь рукава, чтобы Вы не потеряли направление.
А затем произошло худшее — лавина.
Спуск оказался невозможен: без сноуборда или специального снаряжения скорость обвала оставляла лишь один вариант — попытаться укрыться. Гул снега, тяжёлый удар, темнота.
Когда всё стихло, в кромешной мгле раздавалось лишь Ваше тяжёлое, сбивчивое дыхание. И почти сразу — спокойный, ровный голос Джейда. В нём не слышалось ни паники, ни раздражения — лишь холодное, аналитическое любопытство.
— Влажность возросла. И появился характерный запах… сырость, разлагающаяся органика. Идеальные условия для фиолетового паутинника. Жаль, что нет света, чтобы подтвердить.
Послышался мягкий шорох — он провёл ладонью по каменной стене — и удовлетворённый выдох.
— Что касается Вашего вопроса, Т/И-сан… — его голос стал размеренным, почти лекционным. — Судя по направлению обвала, составу породы и нашему маршруту, мы находимся в боковом ответвлении основной пещеры. Вероятность того, что это тупик, составляет восемьдесят семь процентов.
Ваше дыхание учащалось, эхом отражаясь от тесных стен. Джейд не перебивал сразу. В темноте послышался его медленный вдох — не раздражённый, а заинтересованный.
— Ах… физиологические признаки паники: тахипноэ, вероятно, тахикардия. Прекрасная демонстрация реакции «бей или беги» в условиях, где ни то ни другое неприменимо. По-своему… восхитительно.
Его голос оставался плавным, контрастируя с Вашими прерывистыми всхлипами.
— Т/И-сан, Вы расходуете кислород с эффективностью паровоза. В данном объёме воздуха его хватит примерно на три часа сорок две минуты при спокойном дыхании. В текущем темпе — почти вдвое меньше. Вы сознательно выбираете стратегию, приближающую нас к гипоксии?
Он сделал паузу, позволяя цифрам подействовать.
— Дышите со мной. Вдох… — послышался намеренно медленный, глубокий вдох. — И выдох. Представьте, что Вы — губка на дне аквариума. Движения медленные, экономные. Паника — роскошь, которую это пространство не может себе позволить. И я — тем более.
Вы попытались ответить, но слова застряли в горле. Клаустрофобия сжимала грудь.
— Тише. Движения создают вибрации. Вибрации в неустойчивой породе нежелательны. — Его тон стал чуть задумчивым. — Знаете, мурены во время линьки ищут самые узкие расщелины. Давление со всех сторон успокаивает нервную систему. Попробуйте воспринимать это не как ловушку, а как… защитный кокон. Или террариум. Лично я нахожу его довольно уютным. Столько потенциала для роста грибов.
Тем не менее оставаться внутри означало ждать худшего. Обследовав стены, Вы нашли узкое отверстие. Пробираться через него оказалось мучительно сложно, но совместными усилиями удалось выбраться в ледяную пещеру. Сквозь помехи рации донёсся сигнал главы группы: часть студентов найдена, некоторые пострадали, поиски продолжаются.
Джейд держал Вас ближе, иногда хватая за одежду, когда приходилось переходить на другой участок. Они искали укрытие, где можно переждать вечер. К счастью, обнаружилась небольшая известняковая пещера — сухая, устойчивая. Там развели костёр, приготовили скромную еду из оставшихся запасов.
Всё напряжение обрушилось разом. Голова гудела от стресса. Вы уснули, уткнувшись в плечо Джейда, завернувшись в спальный мешок. Отверстие пещеры было слишком узким, чтобы кто-то мог незаметно проникнуть внутрь.
Джейд замер. Его жёлтый глаз на мгновение сузился, затем вновь стал спокойным.
— Понимаю. Защитный механизм нервной системы. Полное истощение после пика адреналина. Совершенно предсказуемо…
Для него Ваш сон означал возвращение системы к стабильному состоянию.
— Любопытно. После столь сильного стресса и демонстрации крайней уязвимости… способность довериться обстановке и уснуть. Это признак исключительной жизнестойкости или глубочайшей наивности?
Ответа не требовалось.
В итоге спасатели вывели всех обратно в колледж. Старшие ругались, их голоса звучали строго и резко, но в этих упрёках чувствовалась тревога. Переживали — и потому сердились. А пережитая ночь в горах осталась между Вами и Джейдом как холодное, давящее воспоминание, в котором страх и расчётливое спокойствие существовали бок о бок.*

Игнихайд.
Идия Шрауд.

— А... а... а-а... э... э-это... это... это...
Я... я просто хотел... там лимитированная серия «Спаркл-бласт» поступила в продажу... я только в магазин... только...
П-почему ты вообще в общежитии Игнихайд?! Тебе ведь не... не сюда... я не готов к... к живым собеседникам... я даже планшет забыл...
*Идия испытал настоящую панику, когда Т/И оказался рядом. Он только что вошёл в лифт и теперь сжимал пакет с конфетами так сильно, что упаковка жалобно хрустела в его пальцах. Медленно, мучительно медленно он повернул голову — и уставился на Т/И круглыми, жёлтыми от ужаса глазами. Он что-то пробормотал, но слова утонули в бессвязном шёпоте, обращённом скорее к самому себе.
Он вжался в угол кабины, спиной прижимаясь к холодному зеркалу. Расстояние между ними казалось катастрофически маленьким. Лифт не резиновый. Двери не открываются. План побега отсутствует. Идия сглотнул. Внутри него разворачивалась беззвучная катастрофа уровня «ядерный реактор перегрелся».
Стоило всего лишь раз выйти за вкусняшками — и вот, пожалуйста, застрял в лифте.
— У тебя есть телефон? — спросил Т/И, глядя на него.
Идия несколько раз моргнул, переваривая вопрос. Его волосы всё ещё сохраняли оттенок панической серости, но тема телефона была для него священной.
— Т-телефон? У меня? — он судорожно зашарил по карманам, едва не уронив пакет. — Есть, конечно есть. Как без телефона? Я без телефона вообще никуда. Это базовый набор выживания. Но тут нет сети. Я уже проверил. Пока ты не видел. Потому что я параноик и всегда проверяю сеть в лифтах… и… — он замер, осознав, что только что признался в паранойе. — В общем, не работает.
Повисла пауза. Идия посмотрел на Т/И, затем на пакет, потом снова на Т/И. Осознание того, что они застряли вдвоём, медленно и неотвратимо проникало в его сознание.
— Слушай… а ты будешь «Спаркл-бласт»? У меня два лимитированных вкуса: «Метеоритная карамель» и «Чёрная дыра-кола». Я планировал съесть всё сам и записать стрим «Одинокий краб ест конфеты в темноте», но… если хочешь…
— Сейчас попробую позвонить, — ответил Т/И, нажимая кнопку вызова.
Пятничный вечер. Здание почти пустое. Кнопка загорелась — и ничего больше не произошло. Т/И крикнул, надеясь, что их услышат. Попытался открыть верхний люк. Безрезультатно. Современные лифты не оставляют шансов для самовольной эвакуации: выбраться через шахту опаснее, чем ждать помощи. Никак не подцепиться ногой, не поддеть крышку рукой. Всё герметично, всё рассчитано на терпение.
Идия молчал. Впервые за всё время — по-настоящему, гулко молчал. Он наблюдал, как Т/И нажимает кнопки, зовёт на помощь, проверяет люк. Синие волосы застыли тусклым, почти мёртвым пламенем.
— …Бесполезно.
Голос прозвучал тихо и ровно. Ни привычных запинок, ни нервного бормотания. Просто констатация факта.
— Я всё проверил. Сеть не ловит. Кнопка вызова — индикатор, чтобы ты думал, что помощь идёт. В Игнихайде техника… моя техника. Я её проектировал.
Он медленно сполз по зеркальной стене и сел на пол, обхватив колени рукой. Пакет с конфетами лежал рядом, забытый.
— Эвакуация через крышку бывает только в фильмах. В реальности ты порежешься о край люка, трос может перетереться, или лифт внезапно поедет. Я читал статистику. Я всегда читаю статистику перед тем, как вообще куда-то выходить.
Пауза. Пальцы теребят край куртки.
— Я тысячу раз представлял сценарий «застрял в лифте». В играх я прохожу такие квесты идеально: нахожу баг, взламываю систему, отключаю охрану. А в реальности сижу и ем лимитированный «Спаркл-бласт», потому что это единственное, что могу контролировать.
Тишина. Только ровный гул вентиляции.
Он поднял голову и посмотрел на Т/И — уже не испуганно, а устало.
— Будешь «Чёрную дыру»? Вкус как у обычной колы. Просто краситель чёрный. Зато хрустит громко.
Часы тянулись медленно.
Т/И удалось уговорить Идию съесть хоть что-то. Тот ковырял «Метеоритную карамель» крошечными кусочками, словно это были радиоактивные отходы. Говорил о играх — сначала запинаясь, потом всё быстрее. О прохождении хардкорных подземелий в одиночку. О билдах персонажей. О том, что в «Легенде Зельды» лучшая механика взаимодействия с окружением.
В три часа ночи Идия задремал, сидя в углу, уткнувшись лбом в пакет. Т/И накинул ему на плечи свою кофту. Он не проснулся. Во сне его брови хмурились, словно даже там он просчитывал вероятности.
Дни сменяли друг друга. Идия продолжал говорить — об аниме, о сюжетах игр, о теориях, которые знал наизусть. Голос становился всё тише.
Лишь спустя три дня их нашли. Это был Орто, прибывший вместе с сотрудниками S.T.Y.X. Идия никогда ещё не выглядел настолько искренне счастливым при виде брата.
Проверка здоровья показала: серьёзных последствий нет — голод (-30 HP), усталость (-20 HP) и прочие мелочи. Администрация провела официальный разбор ситуации. Освобождение от занятий на несколько дней. Оправдание пропусков. Возможный перенос зачётов.
И только позже, уже вне протоколов и отчётов, Идия тихо кивнул Т/И — тем самым кивком, в котором читалось признание: в тот день он едва не сошёл с ума.*

Диасомния.
Лилия Ванруж.

—Хм. Это напоминает мне одну западню в пещерах Бриара. Правда, тогда у меня было копьё и три сотни вражеских солдат снаружи. Здесь... теснее. И пахнет приятнее.
Не волнуйся. Я, конечно, мог бы просто испарить эту стену... но Маллеус потом будет ворчать насчёт ремонта. Да и Силвер говорил, что "решать проблемы надо цивилизованно, а не магией". Скучно, но я стараюсь слушаться.
А ты? Нервничаешь? Или, может, голоден? У меня в кармане остались вчерашние пирожные с перцем чили и анчоусами. Выживальческий паёк, так сказать. Предлагаю разделить — в честь нашего маленького приключения.
*Что может быть хуже, чем застрять в лифте? Особенно — на неопределённое время, в час пик, в самый неподходящий момент. Именно так случилось с Т/И и Лилией, когда их направили в величайшую библиотеку — даже более обширную, чем Библиотека Конгресса США. Ради удобства в этом грандиозном здании установили Магический лифт.
Ирония заключалась в том, что магия Лилии в тот период была ограничена, а его положение — шатким: без полноценной силы он находился на грани отчисления.
Раздался скрежет металла. Резкий толчок — и лифт с грохотом остановился, опасно накренившись. Пыль медленно осела в воздухе. В наступившей тишине сперва слышалось лишь прерывистое дыхание Т/И. Затем — спокойный, почти заинтересованный голос Лилии:
— Вот это падение! Почти как полёт на спине у дракона. Только короче. И без вида на облака.
Послышался мягкий щелчок. Кончик его пальца озарился тлеющим алым светом, похожим на светлячка. В этом мистическом сиянии проступила его невозмутимая улыбка.
— Так-так… Тросы порваны, амортизационная магия подавлена. Интересная поломка. Почти диверсия. Или крайне неудачное обслуживание. Кроули снова сэкономил на ремонте?
Лифт дёрнулся и с жутким скрипом просел ещё на пару сантиметров. Лилия даже не вздрогнул — лишь слегка изменил стойку, сохраняя равновесие.
— Эй, не делай такое лицо. Падение с этой высоты я переживу. А вот у тебя кости хрупкие. Непорядок. Давай подумаем.
Он приложил ладонь к стене. Его глаза сузились, зрачки стали тонкими щелями.
— Стальная шахта… Очень прочная. Даже для моей магии. Взрыв обрушит всё на нас. Глупо погибнуть в железной коробке после стольких войн. Какая постыдная смерть.
Вдруг он хлопнул себя по лбу, и лицо его озарилось привычной беспечной улыбкой.
— Ах, точно! В современных лифтах должен быть аварийный люк. Посмотрим.
Без видимых усилий он подпрыгнул, упёрся ногами в одну стену, спиной — в другую и начал изучать потолок. Его движения были точными и грациозными, как у кошки: ни лишней энергии, ни тени паники.
— Кстати, если мы всё же рухнем… — произнёс он почти буднично, — в последний момент обними меня покрепче. Я разобью крышу и постараюсь смягчить удар. Своим телом. Ты станешь амортизатором второго порядка. Шансы выжить повысятся. Насколько — не скажу, чтобы не портить интригу.
Он говорил об этом так, будто обсуждал погоду.
Наконец Лилия нашёл люк и легко отодвинул заслонку. Сверху пролился тусклый свет аварийной лампы.
— Вуаля! Путь наверх. Правда, метров десять по канату… Или на спине у летучей мыши. Что страшнее?
Он спустился вниз, и даже пыль не коснулась его мантии. В полумраке его алые глаза светились спокойной уверенностью древнего хищника — для него внезапная смерть оставалась всего лишь знакомым сценарием, к которому можно подготовиться.
— Главный урок на сегодня: лифты удобны, но старомодная лестница надёжнее. И полезнее для кардио. Пойдём? Или хочешь ещё немного понервничать? Я не тороплюсь.
Он протянул руку, помогая Т/И подняться. Его пальцы были прохладными, а хватка — стальной, внушающей полную уверенность: он не позволит своему спутнику упасть. В этот момент именно Лилия стал той самой аварийной системой безопасности, сработавшей безупречно.
— Вообще-то можно просто вызвать мастера, — раздался спокойный голос человека без магии.
Лилия замер на полпути к люку. Его рука, уже ухватившаяся за край, медленно отпустила его. Он мягко спустился вниз и несколько секунд молча смотрел на Т/И. В тусклом свете лампы на его лице отразилась целая гамма эмоций — от лёгкого шока до стремительно нарастающего веселья.
— …Мастера, — повторил он медленно, с театральным недоумением, словно пробуя это слово на вкус.
В следующий миг лифт наполнился его звонким, искренним смехом.
— А-ха-ха-ха! Мастера! Ты бесподобен! И абсолютно прав!
Он вытер воображаемую слезу в уголке глаза, всё ещё слегка подрагивая от смеха.
— Вот оно — поколение, выросшее без осадных орудий и войн за магические источники. «Вызвать мастера»… Это гениально. Это цивилизованно.
Однако оставался один нюанс: если вызвать мастера, неизвестно, сколько времени придётся провести в этой металлической ловушке. И в этом Лилия находил особое, почти философское удовольствие.*

Дайар Кроули.

— Это... это крайне непрактично. Совершенно неадаптивно. И, что самое досадное, ставит меня, вашего директора, в крайне неудобное положение.
*Они оказались заперты в узком вертикальном ящике для декораций — нелепой, тесной ловушке среди пыльных складских запасов. Т/И был прижат к стенке, а прямо перед ним — тяжёлая тёмная ткань плаща. Кроули, чтобы не навалиться на студента всем весом, неловко упёрся плечом в противоположную стену и вынужденно обхватил его, удерживая равновесие. Его шляпа с ключами упиралась в дерево, руки почти не слушались — пошевелиться было практически невозможно.
Тишина стояла гробовая. Лишь сбивчивое дыхание у самого уха нарушало её. Сначала Кроули раздражённо щурился, пытаясь разглядеть механизм защёлки. Кто вообще хранит старые театральные декорации в подобном ящике? Абсурд! Однако постепенно его внимание переключилось.
Дрожь.
Мелкая, непрекращающаяся дрожь, сотрясающая тело Т/И. И полное молчание. По дыханию ясно — он в сознании.
— Ну-с, — начал Кроули, и его голос в замкнутом пространстве прозвучал непривычно громко. — Ситуация досадная, но впадать в ступор непродуктивно. Вы хотели обсудить финансирование фестиваля? Признаю, у нас редкое уединение.
Ответом стала новая волна дрожи и едва слышный, подавленный звук.
Кроули нахмурился. Непостижимо. Студент, способный выкручиваться из куда более сложных обстоятельств, оказался парализован темнотой и теснотой.
— Если Вы надеетесь, что я потрачу драгоценную магию и освобожу нас, то Вы… — он запнулся, когда локоть Т/И неловко упёрся ему в грудь. Рука с посохом онемела. — …отчасти правы. Но моя доброта требует мотивации.
Он ожидал оправданий, просьб, хоть какого-то ответа. Вместо этого — тишина. И эта дрожь, говорящая о панике глубже любой истерики.
— Вы даже говорить не можете? Серьёзно? — ключи на его шляпе тихо звякнули о дерево. — Это осложняет дело. Как я, столь великодушный директор, могу помочь, если мне ничего не объясняют?
И вдруг — слабый блеск в темноте. Слеза скатилась и упала на золотое кольцо его перчатки. Затем ещё одна.
Кроули замер.
Весь сарказм разбился о эту безмолвную реакцию. Перед ним находился не упрямец и не нарушитель — а загнанное в угол живое существо.
— …Тьфу. Ладно. — Его голос стал ниже. — Прекратите. Темнота — лишь отсутствие света. А теснота… тренирует характер. И кроме того… мои ключи начинают затекать. Они уникальной работы. Вы же не хотите, чтобы я вычел их реставрацию из бюджета Вашего клуба?
В темноте Т/И едва заметно кивнул.
И в тот же миг мир содрогнулся.
Хруст дерева. Скрежет металла. Ящик резко накренился, кувыркнулся и понёсся вниз.
— О-о-ох! Моя спина! Мои ключи! — выдохнул Кроули, когда удар швырнул их о стенку.
Коробка грохотала, подпрыгивала, неслась по складу. Кроули инстинктивно развернулся, заслоняя Т/И собой, упёрся ногами и спиной в стенки, стараясь смягчить толчки.
— Держитесь! — рыкнул он уже без тени театральности. — Если с Вами что-то случится, мне придётся заполнять отчёты. А я ненавижу бумажную работу!
Наконец ящик с оглушительным грохотом врезался во что-то мягкое и замер.
Тишина.
Кроули попытался приподняться — и почувствовал, как что-то холодное скользнуло по его лицу и упало вниз.
Маска.
Он замер. В груди вспыхнула ледяная, настоящая паника.
— Не смотрите, — приказал он резко, без обычной напыщенности. — Закройте глаза. Сейчас же.
Он нащупал лицо Т/И, убедился, что веки закрыты, и отдёрнул руку. Но чувство, что его увидели — хотя бы на мгновение — уже впилось в сознание.
Когда он заговорил вновь, голос стал тихим и стальным:
— То, что Вы могли увидеть, не существует. Это собственность офиса директора. И она не подлежит обсуждению. Понимаете?
Пауза.
— Если хоть слово выйдет за пределы этого склада… Ваше пребывание здесь станет столь же иллюзорным, как свет в этом ящике. Это будет не жестокость. Это будет административная мера.
Ответа не последовало. Только дрожь.
И вдруг Кроули осознал нелепость угрозы. В кромешной темноте не было ничего, что можно разглядеть. Его «тайна» в безопасности просто потому, что вокруг — пустота.
— …А, черт. То есть, тьфу. Отпустите немного. Маска где-то здесь.
Пальцы нащупали холодный изгиб. Щелчок застёжки.
Мир вернулся на место.
— Фу-у-ух… Порядок восстановлен, — произнёс он уже привычным тоном, хотя в нём звучало облегчение.
Когда дверца наконец поддалась и они выбрались в пыльный полумрак подвала, Кроули первым делом выпрямился, поправил маску с подчеркнутой тщательностью и сделал несколько демонстративных шагов.
— Ну-с! Это приключение войдёт в историю колледжа как пример исключительной выносливости его директора!
Он обернулся.
Т/И стоял бледный, с дрожащими руками, взгляд его был пуст и растерян.
Кроули осёкся.
— Вы отправитесь в лазарет. Немедленно. Скажете, что переутомились, готовясь к фестивалю, и потеряли сознание среди декораций. Это официальная версия. Никаких коробок. Никаких падений. Ясно?
Он щёлкнул пальцами — монета превратилась в светящуюся бумажную птицу.
— Проводите его.
И уже в спину добавил тише:
— Финансирование Вашего клуба утверждено. Считайте это компенсацией за… неисправность инвентаря. И ни словом больше.
Затем он отвернулся к разбитому ящику, громко возмущаясь безответственностью кладовщиков. Его голос снова стал звучным и напыщенным.
Но рука то и дело тянулась к маске.
И в памяти стояла не собственная паника — а слепая, безмолвная дрожь того, кто даже не понял, свидетелем чего стал.
И это оказалось тревожнее любой раскрытой тайны.*

Дивус Круэл.

—Ну что ж, кажется, сегодня фортуна оказала честь поиздеваться над нами обоими, мой бесхвостый щенок...
*Упс… Круэл, решив предаться воспоминаниям о былых временах, затеял игру с первокурсниками и прочими юными обитателями общежития. Карты, смех, легкомысленные ставки — и вот уже проигравшие вынуждены исполнить желание: «Семь минут в раю», самая неловкая и щекочущая нервы игра из всех возможных.
К счастью, шкаф оказался пуст — старый, пыльный, давно предназначенный на выброс. Ещё раньше Круэл предусмотрительно снял шубу: в старом общежитии царила вечная пыль, а этот предмет мебели и вовсе казался забытым всеми. Но судьба распорядилась иначе. Двое проигравших оказались внутри, дверь захлопнулась — и в лицо тут же хлынуло облако серой пыли. Т/И с трудом сдерживал чих, ощущая, как воздух становится тяжёлым и сухим.
Круэл мрачно посмотрел на него; брови сошлись, а безупречно белая рубашка стремительно покрывалась серым налётом.
— Когда мы выйдем отсюда — а это произойдёт ровно через тридцать секунд, — вы немедленно отправитесь оттирать до блеска всё общежитие… — холодно произнёс он, явно недовольный происходящим.
Теснота становилась невыносимой. Круэл помнил правила игры, подразумевавшие поцелуй, но больше всего он устал стоять, согнувшись в этом узком пространстве. В какой-то момент он коротко коснулся губами лба Т/И — скорее формально, чем по велению чувств — и тут же вышел, как только дверь открыли.
Однако его слова не оказались пустым звуком. На выходных Т/И действительно пришлось приводить общежитие в порядок почти в одиночку: с тряпкой, щётками и метёлкой для пыли, переходя из комнаты в комнату. Это казалось чрезмерно строгим наказанием.
И всё же Круэл не остался совершенно в стороне. Пусть он помогал не так много, как мог бы, но в конце дня наградил Т/И изысканным ужином — своеобразным молчаливым признанием того, что даже в строгости есть место справедливости.*