𝙳𝙸𝚂𝙽𝙴𝚈 𝚃𝚆𝙸𝚂𝚃𝙴𝙳-𝚆𝙾𝙽𝙳𝙴𝚁𝙻𝙰𝙽𝙳× Male

С НАСТУПАЮЩИМ 8 МАРТА.

Хартслабьюл.
Риддл Роузхартс.

-Префект, в последнее время вы... чаще обычного фигурируете в моих мыслях. Это отвлекает меня от учебы и обязанностей. Должно быть, правило № 427 («Все студенты должны сосредоточиться на учебе») было нарушено. Вам придется понести наказание... Хотя, погодите. Правила ничего не говорят о том, что делать, если объект мыслей - конкретный человек. Это... недопустимое упущение Червонной Королевы!
*Он сидел над ежедневником, машинально перелистывая страницы, когда внезапно осознал: правило № 347 - «Запрещено есть десерт до 16:00» - больше не вызывает в нём прежнего трепета. В этот момент к нему подошёл его первый префект - Т/И - и, словно испытывая судьбу, предложил пирог прямо сейчас.
Это вызвало настоящую панику. Впервые Риддл не знал, как поступить. Он попытался запретить себе чувства: «Это противоречит кодексу!» - но щёки вспыхнули так ярко, что заклинание «Обезглавь!» едва не обрушилось на него самого.
На следующий день, а может, через два, он составил для Т/И отдельный список правил поведения рядом с собой - исключительно ради порядка, разумеется... и совсем не для того, чтобы иметь повод чаще разговаривать.
Сначала он отрицал и злился. Возможно, даже мысленно наказывал себя за крамольные мысли. Но стоило Т/И проявить доброту - и вся его строгость давала трещину. Он краснел и, запинаясь, выдавливал что-то неловкое:
- Т-ты ведёшь себя непозволительно вольно... Но я... эм...
Первым всё понял Трей. Слишком резкое внимание к внешности, не повседневный, а тщательно выбранный наряд, внезапные прогулки... «Девушка?» - мог бы подумать кто-то. Если бы. На деле Т/И оказался тем самым «угрозой», способной в одно мгновение перевернуть все его продуманные планы. Ужас. Катастрофа. Особенно для такого умного и надёжного лидера.
Сначала Риддл отказывался понимать происходящее. Мир всегда делился для него на «правильно» и «неправильно», на чёрное и белое. Его растили с чёткой картиной допустимого. Чувства к другому юноше не значились ни в одном списке правил. Следовательно - их не существовало.
Но сердце не спрашивало разрешения.
Когда Риддл ловил себя на том, что ищет взглядом Т/И среди студентов, он одёргивал себя: «Я проверяю дисциплину». Когда от случайной улыбки становилось теплее, он убеждал себя: «Это просто вежливость». Когда возникало желание, чтобы Т/И снова поправил ему галстук - стоял рядом, дышал рядом, был рядом, - он открывал учебник и зубрил правила до рези в глазах.
Он пытался запретить себе это.
Осознание пришло тихо и беспощадно. Ночью, когда сон не шёл, он прокручивал в памяти прошедший день: смех Т/И, его помощь друзьям, случайная улыбка, адресованная ему одному. Он помнил каждую деталь. Он думал о нём постоянно.
И Т/И - юноша.
В груди что-то оборвалось и сжалось одновременно. Сначала пришёл ужас - холодный, липкий. «Это невозможно. Это неправильно. Общество... правила...» Он сел на кровати, сжимая виски. Корона привычно давила, напоминая о долге быть идеальным.
Но в своде законов Червонной Королевы не оказалось ни слова о том, кого можно любить. Ни единого пункта.
Это ранило сильнее прямого запрета.
За ужасом вспыхнул гнев - яркий, кипящий. «Почему я? Почему он? Это разрушит всё!» Но гнев угас, оставив пустоту. А в пустоте поднялся стыд - глубокий, въедливый, шепчущий о неправильности и страхе быть отвергнутым.
И всё же сквозь этот страх пробилось другое воспоминание: Т/И, укрывший его пледом; Т/И, предложивший чай вместо упрёков; Т/И, смотрящий на него не как на главу общежития, а как на человека.
В груди потеплело.
Страх не исчез. Стыд не растворился. Но среди них проросло нечто хрупкое и живое - выбор. Продолжать душить себя или признать правду: он любит. Не по правилам. Не по указу. А потому что иначе не может.
Утром Риддл поднялся с тяжёлой головой, аккуратно привёл себя в порядок и надел корону. В зеркале отражался всё тот же безупречный глава Хартслабьюла. Никто бы не догадался, что за одну ночь внутри него рухнул старый мир.
Когда он встретил Т/И в коридоре, сердце пропустило удар. Он замер - и позволил себе улыбнуться. Не официально. Не дежурно. По-настоящему.
- Доброе утро, префект, - произнёс он ровно, но в голосе зазвучало нечто новое - тёплое, живое.
Он ещё не знал, расскажет ли когда-нибудь правду. Не знал, примет ли мир такого Риддла.
Но одно он понял ясно: он устал лгать самому себе.
И, возможно, это было самое важное правило, которое он осмелился нарушить.*

Саванаклоу.
Леона Кингсколар.

-Ты выглядишь еще хуже, чем обычно. Сядь. И перестань ходить туда-сюда, меня от этого укачивает...
*Осознание приходит не как удар молнии, а как песок, медленно просачивающийся сквозь пальцы - незаметно, пока однажды не обнаруживаешь, что ладони пусты, а внутри осело нечто тяжёлое и одновременно тёплое.
Сначала Леона лишь ловит себя на том, что его взгляд задерживается дольше положенного. На том, как Т/И хмурится над книгами в библиотеке, как поправляет очки, как улыбается своим нелепым зверькам. Леона привык контролировать собственное тело, но взгляд оказывается предателем. Он скользит по линии шеи, по изгибу губ, по тому, как солнечный свет путается в рыжих волосах. И всякий раз Леона отворачивается первым, мысленно называя себя идиотом.
Затем приходит раздражение. На себя. На обстоятельства. На весь этот проклятый мир, который, похоже, решил над ним посмеяться.
Потому что дело не только в том, что ему нравится мужчина. И не только в том, что Т/И - чужак из другого мира, беспомощный и одинокий здесь. Есть ещё статус. Леона - принц. Второй принц, вечный запасной, но всё же носитель королевской крови. А Т/И - никто по меркам этого мира. Студент без магии, без рода, без определённого будущего. Для любого двора подобный союз - мезальянс, повод для насмешек. При дворе брата это обсуждали бы шёпотом, а затем - громким смехом.
И именно это злит сильнее всего.
Не сам факт симпатии - на условности Леоне плевать, он всегда жил по собственным правилам. Его бесит то, что он вообще позволил себе привязаться. Что этот рыжий упрямец пробрался под кожу, пока Леона якобы равнодушно наблюдал за ним из своей привычной тени. Что теперь, когда Т/И нет рядом, в груди поселяется глупая пустота, которую хочется заполнить его голосом, смехом, его бесконечными историями о мире без магии.
Ночью, лёжа в темноте, Леона смотрит в потолок и позволяет себе ту честность, которую днём прячет за сарказмом. Он думает о том, каково это - прикоснуться по-настоящему. Не лениво перехватить за запястье, а притянуть ближе. Почувствовать тепло чужого тела рядом, вдохнуть запах, услышать ровное дыхание. Хотелось бы ему просыпаться и видеть рядом не пустую подушку, а спутанные рыжие волосы и сонное выражение лица?
Ответ приходит мгновенно. И от этого ответа хочется провалиться сквозь землю или обратить в песок собственную комнату.
Но Леона не был бы собой, если бы позволил чувствам управлять им. Он хищник. Хищники не скулят - они либо нападают, либо выжидают. Он выбирает третье: делает вид, что ничего не происходит. Просто начинает чуть чаще оказываться рядом. Просто позволяет Т/И сидеть в своей комнате, пока сам притворяется спящим. Просто оставляет на столе редкие фрукты, которые тому негде достать. Просто следит краем глаза, когда Т/И покидает территорию общежития.
А внутри бушует настоящая буря. Гордость рычит, что это унизительно - тосковать по тому, кто даже не догадывается о его чувствах. Страх шепчет, что если Т/И узнает, он может испугаться, отвернуться с тем самым вежливо-холодным выражением, которое Леона привык видеть у придворных. Инстинкт требует взять своё, заявить права, не оставлять выбора. Но где-то глубоко, в самом тёмном уголке души, тлеет нечто хрупкое - надежда. Что этому странному парню из другого мира окажется безразличен статус, сплетни и титулы. Что Т/И останется рядом просто потому, что сам этого хочет.
И именно эта надежда пугает Леону сильнее всего.
Он привык ничего по-настоящему не желать. Желать трон - слишком больно. Желать признания - унизительно. А теперь он желает человека. И это желание не слабеет, даже когда разум твердит, что всё это глупо, что они слишком разные, что Т/И, возможно, вовсе не смотрит на парней, что разница в положении сделает их посмешищем.
Но когда на следующий день Т/И снова появляется на пороге его комнаты с какой-то безделицей в руках и своей привычной улыбкой, сердце всё равно глухо ударяется о рёбра. И Леона, лениво приподняв веки, цедит сквозь зубы:
- Опять ты? Раз уж пришёл - заходи. И дверь закрой, сквозит.
А внутри, заглушая голос разума, довольно и тихо рычит:
«Пришёл. Значит, ещё не всё потеряно».*

Октавинелль.
Азул Ашенгротто.

-Мне показалось, ты сегодня не завтракал. Учитывая, что твоя успеваемость в последнее время влияет на имидж нашего Mostro Lounge (куда ты, кстати, постоянно заходишь), я решил, что будет выгоднее просто накормить тебя здесь. Это не забота, Это - инвестиция в поддержание твоего тонуса. А теперь ешь, не отвлекай. С тебя 15% чаевых, разумеется.
*Внутри Азула Ашенгротто творилось нечто поистине катастрофическое: его мозг - безупречный механизм по выкачиванию денег и душ - внезапно дал сбой и объявил забастовку с формулировкой: «Хочу видеть Т/И, иначе увольняюсь к чёртовой матери». Всё началось с мелочей. Перелистывая ежедневник, Азул с ужасом обнаружил, что вместо подсчёта прибыли старательно выводит на полях улыбку Т/И. Художественная ценность каракулей стремилась к абсолютному нулю, но сам факт их существования уже выглядел тревожным симптомом.
Затем последовало ещё более пугающее открытие: три дня подряд в Mostro Lounge заказывались не самые выгодные закуски, а те, которые Т/И однажды мимоходом похвалил.
«Это маркетинговое исследование», - мгновенно сработала внутренняя защита, однако даже для самого Азула оправдание прозвучало жалко.
Когда бесповоротное «я влюблён в парня» с размаху ударило его по голове учебником по магическому праву, Азул поступил единственно возможным для себя способом - сел составлять таблицу. Плюсы и минусы. Чётко. Структурно. Как учила бабушка-осьминог, утверждавшая, что любовь - это та же сделка, только с процентами, невыгодными для тебя.
Плюсы:
1. Т/И красивый.
2. Т/И добрый.
3. От Т/И пахнет чем-то тёплым и домашним, а не рыбой и деньгами.
(Пункт вычеркнут. Затем вписан обратно.)
Минусы:
1. Т/И - парень.
Конец списка.
Азул долго смотрел на единственный минус, затем на раздутый перечень плюсов, потом снова на минус - и вдруг его осенило: а кто сказал, что «парень» - это минус? Где в уставе Октавинелля указано, что влюбляться дозволено исключительно в девушек? Нигде. Пункт отсутствует. Следовательно, юридически он ничтожен. Логика, мягко говоря, шаткая, но для влюблённого мозга Азула звучала как голос высшей истины.
Следующие дни Т/И жил, не подозревая, что стал объектом новейшей системы наблюдения. Азул фиксировал всё: сколько раз Т/И улыбнулся (семнадцать - отличная динамика), сколько раз чихнул (три - срочно витамины и ромашковый чай), сколько раз посмотрел в сторону Mostro Lounge (два полноценных взгляда и один случайный, но засчитан как стратегически значимый).
Флойд, разумеется, заметил чрезмерное внимание менеджера к одному конкретному первокурснику и уже раскрыл рот для язвительного комментария, однако был оперативно перехвачен щупальцем и отправлен мыть посуду. Джейд лишь понимающе улыбался своей пугающе спокойной улыбкой и молча подливал чай. Это молчание оказалось страшнее любой насмешки.
И вот однажды, когда Т/И проходил мимо, Азул понял: пора. Иначе щупальца начнут действовать самостоятельно и утащат объект обожания в подсобку среди бела дня - а там и до скандала недалеко. Нужен план. Гениальный. Безупречный. Такой, чтобы Т/И ничего не заподозрил.
План родился мгновенно.
Азул подошёл к Т/И с выражением лица человека, собирающегося предложить перекредитование под грабительские проценты. В руках - идеально отпечатанный контракт на гербовой бумаге с водяными знаками и личной эмблемой-осьминогом. Голос - деловой, холодный, безупречно выверенный:
- Т/И, я провёл анализ твоей успеваемости, социальной активности и уровня стресса. Вывод однозначный: тебе требуется релаксация в контролируемой среде. Моё заведение подходит идеально. Поэтому я, как социально ответственный предприниматель, выделяю тебе грант: один час в неделю. Чай, печенье и мой личный контроль за твоим состоянием. Бесплатно. Почти. Плата символическая - ты сидишь и улыбаешься. Счастливый клиент укрепляет репутацию заведения.
В контракте мелким шрифтом значилось:
«Улыбаться не реже трёх раз в час. Чай - с двумя ложками сахара (предпочтение Т/И). В окно не смотреть - вид уступает по эстетической ценности лицу Т/И» (пункт зачёркнут, но читаем).
«В случае чихания немедленно вызвать скорую магическую помощь; Азул лично укутывает пледом».
Пока Т/И читал, Азул гипнотизировал его взглядом и мысленно молился морским богам, чтобы тот не углубился в сноски. Руки предательски дрожали. Он спрятал их за спину - и тем самым сделал щупальца ещё заметнее. Одно из них почти обвилось вокруг лодыжки Т/И, но было экстренно отдёрнуто и получило строгий внутренний выговор.
Когда Т/И, пожав плечами и решив, что Азул слегка помешался на бизнесе - но помешался безобидно, - поставил подпись, внутри Азула произошёл взрыв. Фейерверк. Салют. Тысяча крошечных осьминожек отплясали канкан.
Он с трудом сохранил невозмутимое выражение лица, сухо кивнул и удалился чеканным шагом - ровно до первого поворота. Там он рухнул спиной к стене и медленно сполз вниз. Щупальца вырвались наружу, колыхаясь в воздухе и издавая тихий, восторженный писк.
Контракт подписан.
Час в неделю принадлежит ему.
Он может сидеть напротив Т/И, считать его улыбки и делать вид, что это всего лишь бизнес.
Сердце колотилось где-то в районе всех восьми желудков, и Азул внезапно осознал: это самая невыгодная, самая убыточная и самая абсурдная сделка в его жизни.
И расторгать его он не намерен. Ни за какие проценты.*

Джейд Лич.

-Знаешь, Т/И-кун, в моём мире есть поверье: если подарить человеку чешую из своей серьги, то это свяжет вас навеки. Конечно, это всего лишь легенда... Но если бы я однажды решил, что хочу, чтобы кто-то всегда был рядом, я бы не спрашивал разрешения. Я бы просто сделал так, чтобы этот человек сам понял, что лучшее место для него - быть со мной. Прямо сейчас мне кажется, что это место - здесь. А что думаешь ты?
*Внешне он абсолютно спокоен. Позволяет себе лёгкие насмешки над Азулом, болезненно переживающим собственные сомнения, или над Флойдом, который живёт одними лишь эмоциями. Его голос ровный, улыбка безупречна, взгляд ясен.
Но внутри уже поселился холодок паники.
Иногда он становится непривычно тихим на несколько часов - уходит в себя, застывает, уставившись в одну точку, словно просчитывает сложнейшую комбинацию. Флойд, разумеется, замечает перемену и начинает тормошить брата, однако Джейд отмахивается привычной фразой:
- Всё в порядке. Я просто... обдумываю стратегию.
Тревога заходит так далеко, что даже Флойд однажды обращается к врачу ради брата. Сначала подозревают тахикардию или лихорадку - слишком уж странно он выглядит. Но доктор, после осмотра, лишь усмехается:
- Влюбился мальчик. Вот и всё.
И, пожалуй, это единственный диагноз, который Джейд не может опровергнуть.
Он знает расписание Т/И. Знает любимые места, привычки, малейшие предпочтения. Появляется именно в тот момент, когда Т/И требуется помощь - или чашка идеально заваренного чая. Он мягко, почти незаметно вовлекает Т/И в свои увлечения: прогулки по горам, сбор редких грибов, долгие беседы о природе. Так создаётся их общее пространство - тихое, уединённое, куда другим вход закрыт.
Если представить его перед зеркалом в ванной комнате общежития Октавинелль, картина будет иной.
Он снимает шляпу, проводит рукой по волосам. Обычная безупречная улыбка медленно исчезает, уступая место задумчивости и едва заметной растерянности.
- Ха. Я попался.
Смешок тихий, но в нём нет веселья.
- Всю жизнь я коллекционировал редкости: грибы, минералы, эмоции других людей. Я считал это игрой, где мне отведена роль наблюдателя. Но этот человек... Он словно самый прекрасный и самый опасный гриб, который мне доводилось видеть. Я хочу изучать его бесконечно. Хочу, чтобы он рос только в моём террариуме. И мне безразлично, что теперь у меня появилась ахиллесова пята.
Он снова надевает шляпу, аккуратно поправляет её. На лицо возвращается привычная вежливая улыбка. Но глаза...
Глаза горят холодным, собственническим огнём.
-Что ж. Значит, нужно сделать так, чтобы никто не догадался. И чтобы сам объект исследования никуда не исчез. В конце концов, я никогда не упускал то, что действительно хотел сохранить. Никогда.
И даже Флойд не узнает - если только не станет слишком очевидно, насколько сильно Джейд изводит себя этим чувством.*

Скарабия.
Калим Аль-Асим.

-Т/И! Дружище! Я так рад тебя видеть! Слушай, у меня к тебе дело! Когда я смотрю на тебя, у меня в груди становится так тепло и радостно, прямо как когда пьёшь кокосовое молоко в самый жаркий день! А когда тебя нет рядом, мне почему-то грустно, даже если Джамиль уже организовал вечеринку! Я думал об этом и понял... Кажется, я влюбился в тебя!
*Солнце в груди
В Атриуме стоял привычный шум - гремели подносы, звенели бокалы, смех студентов взмывал под высокие своды и рассыпался эхом. Калим Аль-Асим сидел за столом общежития Скарабия, болтал ногами и с наслаждением потягивал кокосовую воду из высокого стакана. Напротив, как всегда безупречно собранный, сидел Джамиль: он читал книгу и время от времени бросал на своего хозяина укоризненные взгляды - главным образом потому, что тот слишком громко строил планы очередного праздника.
- Джамиль, а давай в пятницу устроим торжество в честь окончания недели! - щебетал Калим. - Пригласим всех! И Т/И обязательно! Префект такой замечательный, он всегда улыбается, когда я танцую. Ты замечал? У него улыбка как...
- Как утреннее солнце над пустыней, Калим-сама, - сухо перебил Джамиль, не поднимая глаз от страницы. - Вы уже говорили это. Сорок семь раз. Только за эту неделю.
- Правда? - Калим ничуть не смутился. - Значит, это чистая правда!
Он сделал ещё глоток и задумался. В последнее время он действительно слишком часто думал о Т/И. О том, как тот смеётся. Как старательно записывает лекции, слегка покусывая кончик ручки. Как однажды помог донести поднос, когда Калим, засмотревшись на пролетающую птицу, споткнулся и рассыпал половину угощений.
Это чувство было похоже на тёплое одеяло в прохладную ночь посреди пустыни.
Вдруг за соседним столом, где сидели второкурсники из Помфиора, раздался смех. Калим не собирался подслушивать, но его слух был слишком острым, а голоса - слишком громкими.
- ...Да ладно, этот префект из другого мира? Вы только посмотрите, как он на нашего Калима смотрит, - хмыкнул один. - Глаз не сводит. Ходит за ним хвостиком.
- А то! - подхватил другой. - Думает, если подлизаться к наследнику, ему перепадёт немного золота. Такие всегда крутятся возле богатеньких.
- Или не золота, - многозначительно протянул третий, и компания захихикала.
Калим нахмурился. Ему не понравился их тон. Он не выносил, когда говорили дурное о его друзьях. Т/И был его другом. Т/И никогда ничего не просил - наоборот, всегда отказывался от подарков, уверяя, что ему ничего не нужно.
- Джамиль... - Калим обернулся, но тот уже слышал разговор. Его лицо стало каменным.
- Не обращайте внимания, Калим-сама, - тихо произнёс он. - Люди всегда будут завидовать и сплетничать.
- Но они лгут! Т/И не такой! - Калим привстал, готовый пойти и всё объяснить.
- Калим-сама, сядьте, - устало вздохнул Джамиль. - Вы только усугубите ситуацию. Они не стоят вашего внимания.
Калим сел. Но в душе стало муторно, словно в его любимую кокосовую воду подмешали каплю горечи.
Прошло несколько дней. Слова, услышанные тогда, засели в голове занозой. Калим стал наблюдать. И чем больше он смотрел на Т/И, тем яснее понимал: да, тот часто глядит на него. Но не жадно и не расчётливо - тепло. Заботливо.
Вот Т/И поправляет съехавший набок тюрбан, когда Калим слишком резво мчится по коридору. Вот приносит ему воду после особенно бурного танца, не дожидаясь просьбы. Вот терпеливо объясняет задание по алхимии в десятый раз, ни разу не повысив голоса.
Те, кто ищет выгоду, так себя не ведут. Они стремятся взять. А Т/И только отдавал - время, терпение, улыбку.
Тепло в груди становилось ярче. Но теперь к нему примешивалось волнение. Когда Т/И случайно касался его руки, сердце начинало биться быстрее, а щёки - гореть. Калим пытался списать это на жару или на пряности, но он терпеть не мог острого.
Однажды вечером, сидя у окна своей комнаты и глядя на звёзды, казавшиеся здесь, в Ночном Вороне, иными, чем дома, он решился заглянуть внутрь себя.
Он закрыл глаза и представил Т/И - его понимающий взгляд, улыбку, от которой хотелось улыбаться в ответ. И вдруг осознание стало ясным и простым.
Ему хотелось, чтобы Т/И был рядом. Всегда.
- Ах... - выдохнул Калим, открывая глаза. - Вот оно что.
Он не был глуп. Просто привык чувствовать других и редко прислушивался к себе.
Это была не просто дружба. Это было то самое чувство, о котором пели певцы на базарах его родины. То, о чём шептались девушки у колодца. Калим Аль-Асим, наследник огромного состояния, влюбился. В парня из другого мира. В префекта без титула и золота.
И от этого ему стало не страшно и не стыдно. Ему стало легко. Радостно. Светло.
- Я люблю Т/И! - произнёс он в пустоту, и слова прозвучали как самое прекрасное заклинание. - Вот почему мне так тепло рядом с ним!
Утром Калим ворвался в гостиную Скарабия, сияя ярче солнца.
- Джамиль! Я всё понял! Я влюблён!
Джамиль медленно поднял голову.
- В кого на этот раз, Калим-сама? - устало поинтересовался он. - В новую породу ящериц? В кактус с ярмарки? Или...
- В Т/И! - перебил его Калим. - Я люблю его! Хочу, чтобы он был счастлив! Хочу дарить ему подарки, танцевать для него, сделать каждый его день радостным!
Джамиль моргнул.
- Калим-сама... Т/И - парень.
- Да! - уверенно кивнул Калим. - И что?
Джамиль открыл рот, вероятно, готовясь к длинной лекции, но Калим уже мчался к двери.
- Я скажу ему!
- Сейчас?! Калим-сама, стойте! Нельзя просто так... - Джамиль вскочил, но договорил уже пустоте: - ...вываливать признание на человека с самого утра.
Калим нашёл Т/И в библиотеке. Тот сидел за дальним столом, склонившись над книгой. Солнечный свет из высокого окна падал на его волосы, делая их золотыми.
Калим на мгновение замер, любуясь. Потом подошёл и сел напротив.
- Т/И! Привет!
Т/И поднял голову и улыбнулся - той самой улыбкой.
- Доброе утро, Калим. Что-то случилось?
- Да! Я понял одну важную вещь. Я думал о тебе... и понял, что чувствую.
Он наклонился ближе.
- Ты - самое лучшее, что случилось со мной здесь. Когда ты рядом, мне спокойно. Когда ты улыбаешься, я счастлив. Я люблю слушать твой голос. Люблю, как ты заботишься обо мне - не из-за богатства, а просто потому, что ты добрый.
Калим взял его за руку.
- Это чувство как океан внутри меня!!! Как солнце в груди. И я хочу, чтобы ты знал: ты для меня самый дорогой человек. Я люблю тебя. Не как друга. Я хочу быть рядом. Хочу заботиться о тебе. Ты согласен?
В библиотеке повисла тишина.
Калим смотрел только в глаза Т/И. Впервые в жизни ему было страшно - не из-за врагов, не из-за интриг, а из-за ответа одного человека.
Он привык получать желаемое. Но Т/И нельзя было получить. Его можно было только попросить. И он просил - искренне, открыто, без титулов и золота. Солнце в его груди горело ярко, освещая путь вперёд - каким бы ни оказался ответ.*

Джамиль Вайпер.

-Это просто нелепо. Должно быть, жара в Скарабии так влияет на мою голову. Этот парень... он просто очередной ученик. Ничего особенного. Я не могу позволить себе такие... отвлекающие факторы. Особенно сейчас.
*В Колледже Ночного Ворона колокол пробил полночь, но Джамиль не спал. Он сидел за столом в комнате общежития Скарабия, при свете единственной магической лампы перелистывая страницы толстого фолианта. Впрочем, чтение давно утратило смысл: строки расплывались перед глазами, складываясь в одно-единственное лицо.
Парень из другого мира, лишённый магии, но с таким упрямым, прямым взглядом, что Джамилю всякий раз хотелось встряхнуть его за плечи и спросить: «Ты совсем не боишься? Здесь, среди нас - змей и львов?»
Джамиль резко захлопнул книгу, подняв облачко пыли.
- О чём я только думаю?.. - прошептал он в тишину. - Чувства - роскошь. Слабость. А слабость мешает главному.
Главным оставался план. План освобождения от Калима, от бесконечной тени, в которой семья Вайпер жила веками, служа чужой воле. Джамиль годами выстраивал хитроумные схемы, притворялся посредственностью, копил обиду - как змея копит яд. И вдруг - это.
Он убеждал себя, что всё пройдёт. Что лёгкое головокружение при виде улыбки Т/И - лишь следствие усталости. Но это не исчезало. Напротив, росло, пульсировало под рёбрами, мешая дышать.
- Значит, так, - сказал он своему отражению в тёмном окне. - С этого момента никаких эмоций. Он - всего лишь фигура. Пешка. Я буду холоден.
И Джамиль начал избегать.
Раньше он мог задержать взгляд на Т/И в столовой, обменяться колкой фразой, незаметно поправить воротник его формы. Теперь он стал тенью. Завидев знакомые чёрные волосы в толпе студентов, он сворачивал в другой коридор. На переменах запирался в пустых классах или в библиотеке, изображая усердие.
Но сердце колотилось. Руки дрожали.
Он не признавался даже себе, что, сворачивая за угол, замирал на секунду, прислушиваясь: не раздастся ли за спиной знакомый голос?
Избегание незаметно переросло в слежку. Сначала Джамиль называл это совпадением. Он направлялся в теплицы - и видел Т/И, поливающего травы для зельеварения. Джамиль прятался за колонной и наблюдал. Солнечный свет играл на лице парня, тот морщил нос, пробуя на вкус какой-то листок, и тут же с отвращением выплёвывал его.
- Глупый... - беззвучно шептал Джамиль. - Разве можно есть незнакомые растения? Хоть бы учебник открыл.
Он ловил себя на улыбке - и тут же одёргивал, злясь на собственную слабость.
А потом был случай в коридоре. Калим, как всегда сияющий и громкий, подлетел к Т/И и принялся восторженно рассказывать о новом десерте из Страны Песков. Он схватил его за руку, потянул за собой, смеясь во всё горло.
Джамиль стоял за углом. Его зрачки сузились. Внутри болезненно сжалось - и взорвалось глухой, горячей волной. Он шагнул вперёд, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони.
- Что ты творишь?.. - прошипел он себе. - Это же Калим. Тебе должно быть всё равно. Ты должен радоваться, что он отвлёкся.
Но он не уходил. Смотрел, как Т/И улыбается Калиму - и эта улыбка резала его острее ножа.
- Отпусти его... - едва слышно выдохнул он.
Калим, конечно, не услышал. Но Джамиль услышал себя - и испугался. Он резко развернулся и почти бегом направился в дальнее крыло замка. Там, в темноте, прислонившись к холодной каменной стене, он медленно сполз на пол и закрыл лицо руками.
- Что это?.. - спросил он у пустоты. - Что за боль? Это ревность? Я... ревную?
Мысли путались. Он ненавидел Калима за его беспечность, за привилегии, за свет, в котором тот жил. Но теперь ненависть обрела новый оттенок. Калим мог подойти к Т/И. Коснуться его. Рассмешить. А Джамиль... Джамиль оставался змеёй в тени, боясь выползти на свет.
- Я чудовище... - прошептал он. - Я строю планы освобождения. Готов на всё ради свободы. И именно сейчас моё сердце решило предать меня? Влюбиться? В парня из другого мира, который даже не подозревает, какая грязь кипит во мне.
Он ненавидел себя. Ненавидел эту сладкую, липкую боль, разъедающую изнутри. Ненавидел желание подойти, оттащить Т/И в сторону и сказать: «Не смей так улыбаться ему. Смотри только на меня».
Но он будет молчать. Будет отрицать.
Вернувшись в комнату, Джамиль остановился перед зеркалом. Из темноты на него смотрели усталые, горящие глаза.
- Ты никто, - сказал он отражению. - Ты слуга. Ты змея. Ты не заслуживаешь даже смотреть на него, не то что любить. Эти чувства - иллюзия. Слабость. Забудь. Выжги их.
Он отошёл, но в груди всё продолжало гореть.
На следующий день он дежурил в коридоре, делая вид, что проверяет посты префектов. Он знал расписание Т/И наизусть: аудитории, перерывы, даже сок, который тот покупал в автомате.
Спрятавшись за углом, он ждал. Сердце билось в горле.
- Просто посмотрю, - убеждал он себя. - Просто удостоверюсь, что с ним всё в порядке.
Т/И появился, задумчиво глядя в телефон. Споткнулся о выступ в полу, взмахнул руками.
Джамиль рванулся вперёд, забыв о маске безразличия.
- Осторожнее! - выкрикнул он, хватая его за локоть.
Т/И поднял глаза. Удивление сменилось тёплой улыбкой.
- Джамиль? Привет. Спасибо, я зачитался.
Тепло от его руки разлилось по телу Джамиля, парализуя волю. Он должен был отпустить. Сказать что-то язвительное. Уйти.
Но он смотрел - и тонул.
- Ты... мог бы пострадать. Смотри под ноги, - глухо произнёс он.
- Хорошо, - легко ответил Т/И. - Ты какой-то странный сегодня. Всё в порядке?
Джамиль резко отпустил его, словно обжёгся.
- В полном. У меня дела, - отрезал он и быстро ушёл.
За углом он прижался лбом к стене. Рука, касавшаяся Т/И, горела. Он сжал пальцы в кулак.
- Лжец... - прошептал он. - Ты безнадёжный лжец. Ты любишь его. И это тебя погубит.
Где-то глубоко, под слоями гнева и расчёта, крошечный огонёк надежды тянулся к свету - хотел признаться, разрушить всё, что он так долго строил. Но Джамиль оставался змеёй. А змеи не выходят на свет. Они ждут в темноте, медленно задыхаясь от собственного яда.
Он выпрямился, поправил воротник и вновь надел маску ледяного спокойствия.
- Ничего не было, - произнёс он вслух. - Никаких чувств. Моя цель - свобода. И ничто, даже он, не заставит меня свернуть.
Но сердце знало правду. И каждую ночь, засыпая, Джамиль видел одну и ту же улыбку - ту, что принадлежала не ему. И просыпался оттого, что щёки были мокры от слёз, которых он никогда не позволил бы себе при свете дня.*

Помфиор.
Вил Шоэнхайт.

-Дорогой, у тебя на щеке ресничка.
Прямо как у той мартышки, с которой ты только что смеялся. Кстати, о приматах: тебе не кажется, что твой уровень общения слегка занижает твой потенциал? Пойдём, я покажу тебе, как правильно сублимировать эмоции через уход за кожей. Это гораздо интереснее, чем слушать плоские шутки.
*Вил поначалу смотрел на это с холодным скепсисом - как на грязную картофелину, случайно оказавшуюся среди отборных плодов. Кто мог предположить, что под грубой кожурой скрывается настоящий «Нотолюкс Полуночный»? Стоило лишь снять неподходящую одежду, уложить волосы, добавить немного точного, почти ювелирного макияжа - не чтобы изменить, а чтобы подчеркнуть и смягчить несовершенства, - и образ преображался до неузнаваемости.
Когда помощники Вила завершили работу, он позвал Вас на съёмку сцены со второстепенным персонажем, пока гримёры заканчивали последние штрихи. Он взглянул на результат - и замер. В этом взгляде не было ни холодной оценки, ни профессиональной придирчивости. Лишь тихое, неожиданное восхищение. Да, именно так - он влюбился.
- Знаешь... в сказках часто говорят, что красота убивает. Раньше я считал это метафорой. А теперь стою здесь и чувствую себя так, будто только что выпил яд, который приготовил собственными руками. И знаешь что? У него чертовски приятный вкус.
Он приподнял бровь и позволил себе лёгкую, почти дерзкую улыбку. Всё это происходило прямо на сцене. Почти неделя ушла на съёмки, на бесконечные дубли и выверенные движения. Были каникулы, и Вы жили у Вила - жильё оказалось слишком дорогим для студента, а он настоял.
Однажды утром Вы проснулись и обнаружили на столе набор масок для лица, тональный крем, идеально подобранный под тон кожи, и строгий график сна. Вил настаивал мягко, но непреклонно:
- Вы нравитесь мне таким, какой Вы есть. Но Вам станет только лучше, если начнёте пользоваться сывороткой с гиалуроновой кислотой. Я настаиваю.
Сначала осторожно, затем всё более прямо он начал комментировать Вашу одежду:
- Этот свитер уютный, не спорю. Но он скрывает линию Ваших плеч. Пойдёмте со мной в выходные - я покажу Вам один бутик. Не возражайте. Я знаю, что делаю.
Если его настойчивость огорчала Вас, он возвращал вещи на место... почти все.
По утрам вы занимались спортом вместе: Вил - с безупречной грацией и сосредоточенностью, Вы - пытаясь не умереть от нагрузки, ещё сонный, слыша, как протестующе хрустят мышцы.
Он замечал всё. Если Вы пропускали завтрак, на следующее утро получали идеально сбалансированный бенто-ланч. Если заболевали, Вил, невзирая на риск испортить макияж или испачкаться, приходил лично: измерял температуру, заставлял принять лекарство и укрывал одеялом с аккуратностью, достойной сцены из драмы.
Даже в его движениях читалась забота. Он слегка наклонялся, чтобы внимательнее слушать Вас, а стоя рядом, ненавязчиво клал руку на Ваше плечо.
Но у этой заботы была и теневая сторона: Вил часто сравнивал Вас с идеалом - своим собственным. Он стремился сделать Вас лучше, порой слишком настойчиво, словно работал над очередным шедевром. И всё же в этом стремлении сквозило не тщеславие, а искреннее желание видеть Вас сияющим - даже если путь к этому сиянию оказывался непростым.*

Рук Хант.

-Но что же мне делать с этим трепетом в груди? Это чувство опаснее любой магии! Я, который всегда был наблюдателем, теперь сам попал в силки. Ты поймал меня, Т/И. И это... это самая захватывающая охота в моей жизни!
*Это проявляется сразу - в изящных словах, в строках стихов, которые он посвящает Вам, и в прозе, звучащей как музыка. Он способен внезапно снять свою шляпу и бережно возложить её на Вашу голову, словно корону, признавая в Вас своё вдохновение.
Он не произносит простого: «Я волнуюсь, поешь, пожалуйста».
Он говорит иначе:
- Mon ami, сегодня Вы пропустили завтрак. Ваш уровень энергии снизился на пятнадцать процентов, а Ваша тень стала чуть бледнее. Я принёс яблочный сок и круассан, чтобы восстановить баланс. Ваша красота не должна тускнеть от голода.
Он следит за Вашим режимом, замечая малейшие изменения в самочувствии. Появляется именно тогда, когда это необходимо: с зонтом, если небо готово разразиться дождём; с дополнительным шарфом, если ветер становится холоднее; с лекарством, стоит Вам лишь едва заметно чихнуть.
Когда-то он наблюдал за всеми. Теперь девяносто процентов его «охотничьего» времени посвящено Вам.
Он создаёт альбомы - ментальные или вполне реальные. Запоминает, как падает свет на Ваши волосы в разное время суток, какие эмоции отражаются на Вашем лице в различных обстоятельствах. Он коллекционирует мгновения, словно редчайшие произведения искусства.
Он появляется в самых неожиданных местах. Вы можете обернуться в библиотеке, в пустом коридоре или даже в своей комнате и увидеть его, сидящего на подоконнике с блокнотом.
- Не обращайте внимания, я просто зарисовываю, как Вы чистите зубы. Это... гипнотизирует. Très bien!
Он замечает то, что ускользает от других.
- У Вас есть родинка за ухом. Она похожа на крошечную звезду, спрятанную от всего мира. Но я её нашёл. Теперь это моя любимая звезда.
А однажды, когда кто-то посмел Вас обидеть, он молча снял свою шляпу и закрыл ею Ваше лицо - чтобы Вы не видели выражений тех, кто осмелился причинить боль. И лишь затем он поднял взгляд на них.
Он улыбался.
Так, как умеет только он.*

Игнихайд.
Идия Шрауд.

-Ч-ч-что? А? Нет! Орто, ты всё неправильно понял! Это просто... просто жара! Да! И вентилятор сломался! А Т/И... ну, он просто полезный юнит! Да, юнит! Он хорошо играет в коопе, я же не буду с рандомами... вот и всё!
*Всё началось с малого.
Идия и без того редко появлялся на занятиях - чаще его буквально вытаскивали из комнаты те, кто обладал достаточной настойчивостью. Всё началось с раздражения и лёгкой паники. Гримм, вечно голодный и ведомый простыми радостями жизни, однажды притащил тебя в Игнихайд с железным аргументом: «У Шрауда есть приставка, дошик и мясо».
Ты, человек из другого мира, не знал местных легенд об Аиде и потому смотрел на синее пламя на голове Идии не как на нечто пугающее, а как на «очень крутой эффект косплея». Впрочем, к тому времени уже следовало привыкнуть: в NRC все странные - с хвостами, рогами и газовым огнём вместо волос.
Сначала Идия счёл тебя занудой. Ещё один случайный гость, ещё один социальный квест, от которого хочется выйти в офлайн. Но всё изменилось в тот момент, когда ты задел его за живое - заговорил о технике и его новом исследовании. После этого остановить его стало невозможно. Он щебетал, как увлечённая птица, перескакивал с темы на тему, сыпал терминами и сложными формулами. Ты иногда перебивал, когда он уходил в совсем уж непонятные дебри, но в целом слушал внимательно - и даже наблюдал, как он работает с новой технологией, ловя каждое движение его пальцев.
Ты стал приходить к нему всё чаще: иногда по поручению директора, иногда просто потому, что в NRC становилось скучно, а у Идии - самые крутые игры. Магии у тебя не было, в тренировках участвовать не получалось, и комната Идии постепенно превратилась в твоё убежище.
Вы начали проходить кооперативные игры.
Идия, привыкший играть с Лилией - древним вампиром, который неизменно всех обыгрывает, - вдруг заметил, что ты идеальный напарник. Ты не рвался вперёд, слушал его стратегии и искренне радовался, когда его аватар, Gloomurai, эффектно уничтожал очередного босса.
Однажды, в три часа ночи, во время очередного рейда, Идия поймал себя на странной мысли: ему по-настоящему интересно, как прошёл твой день. Он заметил, что открыл твой профиль в MagiCam - не ради анализа и не для сбора данных, а просто чтобы листать фотографии. На них ты смеялся с Дьюсом, Эйсом, Эпелом, Орто, Джеком - и от этих снимков в груди становилось почему-то тепло.
Потом случилась эпичная победа над особенно сложным боссом. Ты, переполненный радостью, внезапно обнял Идию.
Для него это стало апокалипсисом.
Пламя на его голове вспыхнуло ярко-розовым, почти фиолетовым. Он замер, как статуя. Его «программистский» мозг выдал критическую ошибку. Система зависла. Он не мог пошевелиться. Но... ему нравилось? Он не хотел, чтобы ты отпускал его.
Он завис, как браузер без интернета. Даже онлайн-друзья не сразу поняли, что с ним происходит. Они первыми заметили нового знакомого Идии - того самого, с кем он прекрасно играет и из-за которого начал меняться.
Однако вместе с теплом пришло и нечто иное. Он не любил, когда ты общался с другими. Мысли путались:
«У Т/И должны быть друзья...»
«А если он уйдёт от меня?»
«Может, он считает, что мы не друзья?»
«А если он забудет меня?»
«Вдруг я ему неинтересен?»
Особенно тяжело становилось, когда ты разговаривал с кем-то вроде Леоны или Вила.
Однажды он увидел, как ты мило беседуешь со студентом из Саванакло или просто помогаешь Гримму. Идия не вышел из тени - он лишь наблюдал. В груди появилось неприятное, тянущее чувство. Он попытался разобрать его логически: «Это всего лишь его друзья». Ему было безразлично, у кого больше магии или кто красивее. Он просто хотел, чтобы ты смотрел только на него.
Эта мысль испугала его до дрожи. Но именно тогда всё встало на свои места.
В тот день он снова был мрачен и кисл, как прежде, у него ничего не получалось. И всё же тревожные мысли рассеивались, стоило тебе появиться. Иногда он буквально подпрыгивал от радости, иногда неловко тянул тебя за рукав, чтобы привлечь внимание.
Он начал ходить с тобой на концерты. Впервые выложил фотографию в MagiCam - и это был ваш совместный снимок. Первым об этом узнал Орто: он слишком хорошо чувствовал нервозность брата, его желание обнять человека, о котором тот думал каждую минуту. Идия даже пытался запретить Орто сканировать его эмоциональное состояние.
Он решил просто наблюдать. Да, наблюдать.
Впервые в жизни он испытывал такие чувства к кому-то. И это пугало. «Кто я такой, чтобы влюбиться в парня? Это неправильно... это странно...» - твердил он себе, мечтая вернуть всё, как было раньше, без этого хаоса в груди.
Но прошлое уже не возвращалось.
И теперь перед ним стоял вопрос, от которого нельзя было выйти в офлайн: что делать с сердцем, которое больше не слушается логики?*

Диасомния.
Маллеус Дракония.

-Т/И... Я заметил, что твоя мантия изношена. В моем королевстве это считается недопустимым для того, кто мне дорог. Поэтому... я соткал тебе новую. Собственноручно. В ней нити моей магии, чтобы тебя никто никогда не посмел обидеть...
*В Диасомнии посреди зимы внезапно зацветают чёрные розы - густые, бархатные, словно напитанные ночной магией. В его покоях кристаллы начинают пульсировать мягким светом, отбивая ритм, похожий на сердцебиение. Лилия сразу замечает перемены: Маллеус, задумавшись и едва улыбнувшись в пустоту, случайно превращает свой чай в тонкую ледяную чашу.
Драконья природа учит его выражать чувства через дары и защиту - но его дары своеобразны. Он способен отправиться в самую глубину Леса Долины Шипов, чтобы добыть редкую ягоду, которую Т/И однажды невзначай похвалил за завтраком. Вернётся с изорванной мантией, с ветвями в волосах - и с тихим, довольным блеском в глазах.
Маллеус начинает плести вещи собственными руками, вдохновившись мыслью, что из нитей можно создать не только букет, но и нечто долговечное - шарф, коврик, символ тепла. Сначала появляется огромный шарф - слишком длинный, потому что он не рассчитал метраж. Затем - носовой платок с аккуратно вышитой маленькой драконьей мордочкой. Каждый стежок он делает лично, вплетая в ткань частицу своей магии.
Он знает расписание Т/И. Не из праздного любопытства - дракон обязан знать, где находится его «сокровище» и в безопасности ли оно. Это не слежка, а древний инстинкт охраны.
Ради Т/И Маллеус идёт на почти героический шаг - пытается освоить человеческие технологии. Получив смешную картинку с котом, он часами изучает экран своего «Мэджикама», пытаясь понять природу этой странной «магии». Ответ приходит лишь на следующий день - идеально выверенной фразой на древнем языке фей, что в переводе на современный сленг означает простое и неловкое: «Это было забавно».
Если Т/И просит совместное фото, Маллеус замирает, словно статуя, боясь лишний раз моргнуть. На снимке он выглядит прекрасным, величественным - и немного напряжённым, будто мрамор ожил лишь на мгновение.
Он знает, что человеческая жизнь коротка. Раньше эта мысль не тревожила его, но теперь она приходит по ночам, тяжёлая и тихая. Иногда он спрашивает почти шёпотом:
- Тебе не страшно? Я проживу ещё сотни лет... Если ты останешься со мной, однажды тебе придётся уйти. Я... не хочу этого.
Маллеус начинает дорожить каждой мелочью. Он сохраняет обёртку от конфеты, которую ему подарил Т/И. Запоминает запах шампуня, тембр голоса, звук шагов в коридоре. Он ждёт встреч в самом тёмном углу библиотеки - не ради разговоров, а просто чтобы сидеть рядом, листая древние фолианты и ощущая тепло другого существа.
Если обычный оверблот рождается из переизбытка негативных эмоций, то для Маллеуса влюблённость становится спасением - светом, способным удержать его магию в равновесии. Он неопытен в чувствах, и Лилия, с мягкой усмешкой и бесконечным терпением, помогает ему советами. Статус наследника его не останавливает, хотя строгая бабушка может сурово напомнить о долге.
Но даже перед лицом древних традиций и обязанностей драконьего рода, Маллеус впервые выбирает не только долг - но и сердце.*

Лилия Ванруж.

-Фуфу... Ку-ку, мой маленький труженик. А скажи-ка мне, какого цвета сейчас эти страницы? Белые? А вот мне они кажутся серыми. Знаешь почему? Потому что твои прекрасные глазки уже третью ночь отказываются отдыхать.
*Лилия - хитрый и опытный лис. Он замечает перемены в себе раньше, чем кто-либо другой, и мгновенно понимает: что-то идёт не по привычному сценарию. Однако поначалу он пытается это отрицать, объясняя всё скукой, мимолётным интересом или простой прихотью.
Вдруг ему становится неинтересно пугать прохожих. Вместо того чтобы наблюдать за реакцией Сильвера, он ловит себя на том, что ищет взглядом тебя в столовой. Его фирменное «Ку-ку» больше не разбрасывается по ветру - ему хочется произносить его лишь для одного человека.
Когда Лилия перестаёт отрицать очевидное, он не краснеет и не заикается. Он - древний воин и стратег. Он не теряется в чувствах, он выстраивает план. И действует - мягко, изящно, почти незаметно.
Его острый слух и внимательный взгляд теперь всегда настроены на тебя. Он знает, где ты, с кем ты, ел ли ты сегодня. Он не станет сюсюкать и осыпать нежностями. Вместо этого он начнёт учить тебя тому, что умеет сам: как обходиться без сна (а потом строго запретит повторять подобное), как защищать себя, как различать ложь в чужих словах. Внезапно он может взяться обучать тебя фехтованию или варке зелий. А порой просто расскажет историю на ночь - такую, после которой мир покажется безопаснее, чем был.
Лилия - тот ещё «папа-вампир». Если ты простудишься или переутомишься, он не станет гладить по голове и жалеть. Он устроит так называемую «карательную заботу»: тёплый плед, строгий режим, горячий чай и контроль, от которого не скрыться. Сильвер заметит это почти сразу. Сначала он решит, что Лилия просто нашёл себе друга и так выражает привязанность, но вскоре поймёт: всё куда глубже.
И всё же Лилия осторожен. Он внимательно наблюдает за твоей реакцией, стараясь понять, что тебе нравится, а что причиняет дискомфорт. Для него важно уловить это сразу, чтобы не мучить ни тебя, ни себя.
Его любовь напоминает любовь мудрого дедушки - несмотря на юную внешность и озорную улыбку. Тёплая, надёжная, немного строгая, но такая, в которой всегда можно укрыться от любого холода.*

Дивус Круэл.

-Чушь. Полнейшая чушь! Это всё пары того редкого аира, который мы варили на зельеварении. Или, быть может, этот несносный щенок подсыпал мне в чай любовный напиток в качестве неудачной шутки? Да, именно так. Потому что нет никакой другой причины, по которой я, Круэл, ловлю себя на мысли, что этот конкретный "пёс" выглядит сегодня ...безупречно. Чёрт возьми, этот галстук сидит на нём просто отвратительно хорошо.
*Круэл оказался в ловушке собственных правил. Ему приходилось балансировать между внезапно вспыхнувшей симпатией и образом безупречного, неподкупного профессора, чьё имя произносят с уважением и лёгкой опаской.
Он вызывал тебя к доске чаще других - разумеется, исключительно ради проверки знаний. Его коронная фраза: «Щенок, будь добр, ответь», - стала звучать вдвое чаще, но теперь в ней проскальзывала едва уловимая бархатистая нотка. Почти незаметная. Почти.
Если ты ошибался в формуле зелья, Круэл не повышал голос. Он медленно подходил со спины, останавливался почти вплотную - так, чтобы ощущался аромат дорогого парфюма, - и, обхватив твою руку в тонкой перчатке, плавно направлял движение, исправляя неточность. После этого ему приходилось проделывать то же самое с другими студентами - исключительно ради сохранения видимости беспристрастности.
Круэл - эстет до кончиков пальцев. Если предмет его тайного восхищения появлялся на занятии в мятом галстуке или с неуместным аксессуаром, для профессора это становилось личной трагедией. Его фирменная указка с подвеской в виде ошейника служила якорем: в присутствии «того самого» студента он нервно постукивал ею по ладони или проводил пальцем по металлическому кольцу, будто собираясь с мыслями.
Он смотрел слишком пристально. Когда студент что-то писал в тетради, Круэл наблюдал не за строками, а за тем, как свет ложится на лицо, как дрожат ресницы. И тут же резко отворачивался к доске, делая вид, что поправляет мел.
Круэл ненавидел, когда нарушали его личное пространство. Но для тебя он делал исключение. Поправляя воротник или смахивая несуществующую пылинку с плеча, он находил предлог для короткого, почти невинного прикосновения, оправдывая его заботой о внешнем виде.
У него появились новые правила.
Только фамилия. И только «щенок».
Если раньше он позволял себе лёгкую фамильярность, теперь говорил так, будто перед ним незнакомец на официальном приёме.
Голос стал ровным, как натянутая струна. Он тщательно следил, чтобы ни одна нотка теплоты - или раздражения, ведь раздражение тоже чувство - не вырвалась наружу.
Но за внешней безупречностью скрывалась расплата. Круэла начали мучить головные боли. Слишком много сил уходило на то, чтобы держать себя в узде. По ночам, когда контроль ослабевал, мысли возвращались. Он лежал в идеально заправленной постели, смотрел в потолок и злился на себя за то, что не способен перестать думать о твоей улыбке.
А затем пришла новость.
Т/И собирался вернуться в свой мир до конца года.
Сердце Круэла словно провалилось куда-то вниз. Однако на лице не дрогнула ни одна мышца. Он лишь сухо велел тебе остаться после уроков.
Кабинет алхимии тонул в сумерках. Алые отблески заката скользили по рядам пустых колб, превращая лабораторию в декорацию прощального спектакля. Дивус стоял у окна, спиной к двери. Его отражение в стекле казалось чужим - слишком напряжённым для человека, привыкшего контролировать каждую черту лица.
Твои шаги прозвучали тихо, но он различил бы их и сквозь грохот обвала. Круэл не обернулся.
- Я слышал, ты уходишь, - голос звучал ровно, будто он диктовал рецепт зелья. - В свой мир. Насовсем.
Пауза. Внизу, в холле, смеялись студенты, но здесь время будто застыло.
- Профессор Круэл, я пришёл попрощаться и поблагодарить вас за всё...
- Не смей, - резко оборвал он, затем понизил голос до почти шёпота. - Не смей благодарить меня так, словно я просто преподаватель, поставивший тебе «хорошо» за семестр.
Он повернулся. Серые глаза в полумраке казались почти чёрными. Пиджак сидел безупречно, галстук был завязан идеальным узлом - и только побелевшие костяшки пальцев, сжимающих подоконник, выдавали напряжение.
- Ты представляешь, сколько сил я потратил, чтобы не выделять тебя? - он сделал шаг вперёд. Голос утратил привычную властность, в нём появилась хриплая глубина. - Чтобы не ставить высший балл лишь за то, что ты вошёл в аудиторию? Чтобы не вызывать тебя к доске чаще других только ради того, чтобы слышать твой голос?
- Профессор...
- Молчи.
Он подошёл вплотную. Их разделяли считанные сантиметры. От него пахло дорогим одеколоном, реактивами и чем-то горьким.
- Я ненавижу эту слабость. Я - Дивус Круэл. Я не имею права... Но каждый раз, когда ты неправильно завязывал галстук, мне хотелось поправить его самому. Каждый раз, когда ты улыбался кому-то другому, мне хотелось оставить тебя здесь - придумать тысячу причин, чтобы ты остался со мной.
Он коснулся твоего подбородка, заставляя поднять взгляд. Перчатка была холодной, а пальцы под ней дрожали.
- Ты мой щенок. Самый лучший, самый проблемный, самый...
Голос оборвался.
- Самый дорогой пёс в моей стае. И ты уходишь.
Он отпустил тебя, отступил и достал из внутреннего кармана маленькую бархатную коробочку. Внутри лежала запонка - миниатюрный серебряный ошейник с крошечным красным камнем, точная копия подвески на его указке.
- Это не подарок. Это приказ, - произнёс он, вкладывая коробочку в твою ладонь, стараясь не задерживать прикосновение. - Если ты забудешь меня в своём мире... если галстук, который я подарил тебе на день рождения, будет пылиться в шкафу...
Он снова отвернулся к окну.
- Я найду способ пробить дыру между мирами. Приду и устрою тебе выговор. При всех. За плохой вкус и неуважение к старшим. А потом...
Пауза.
- Попрошу вернуться.
Тишина стала почти невыносимой.
- Профессор Круэл...
- Дивус, - перебил он тихо. - Когда мы одни - просто Дивус. Ты заслужил это право.
Он повернул голову так, чтобы в свете последних лучей был виден его профиль.
- И если однажды, щенок, твой мир покажется тебе пустым... моя лаборатория всегда открыта. Ассистенты нужны постоянно. А ты всегда был лучшим.
Он поднял руку в прощальном жесте - элегантном, безупречном.
- Ступай... Даже за гранью миров ты останешься со мной.
Дверь закрылась.
Круэл ещё долго стоял у окна, глядя на звёзды. Впервые в жизни он позволил слезам свободно течь по щекам, не заботясь о безупречности образа.
Боль в груди стала невыносимой. Он медленно опустился на корточки, пытаясь перевести дыхание. Мир потемнел.
Когда его нашли - перепуганный студент уже звал врача, - Дивус Круэл лежал на холодном полу своей лаборатории.*

Сэм.

-Это не для продажи, чертёнок. Это от меня лично. Знаешь, у меня в магазине полно редкостей, за которые коллекционеры готовы душу продать. Спрячь это под рубашку и не смей снимать, слышишь?
*Все мы знаем этого замечательного торговца, который способен продать всё, что угодно... Кажется, в его лавке нет ничего невозможного - верно?
Каждое утро ваши пути пересекались, особенно в те дни, когда тебе приходилось мчаться через оранжерею, затем через Зеркальный зал - прямо к магазину Сэма. Вы неизменно здоровались, и эта привычка становилась чем-то естественным. Порой и сам Сэм неожиданно сталкивался с тобой в коридорах, а иногда его «дружок» - та самая тень - предупреждала его о твоём приближении.
Сначала эти встречи казались случайными, но со временем они превратились в тёплую традицию. Они запомнились Сэму особенно ярко и в какой-то момент стали удивительно приятными и привычными - будто так и должно быть: каждое утро, один и тот же маршрут, одни и те же слова приветствия.
Постепенно вы почти подружились. Особенно после того случая, когда Кроули собрал Т/И вместе с преподавателями и персоналом - тогда у вас появилась возможность узнать друг друга ближе. Впервые Сэм услышал песни из твоего мира, исполненные на пианино. Музыка поразила его - искренне, глубоко, неожиданно сильно.
Он и сам не заметил, как слишком привязался к тебе. Иногда на его лице появлялась совершенно чистая, неподдельная улыбка. Ваши встречи стали чаще, разговоры - длиннее. Сэм с увлечением рассказывал о своих товарах, делился историями, а иногда даже Тень словно ожидала твоего появления.
Первым знаком перемен стала именно она - его тень, которая тянулась к тебе, будто притянутая невидимым магнитом. А когда ты исчез на неделю, она заметно помрачнела. Тень металась, дёргала Сэма, словно уговаривая навестить тебя. Она настойчиво не давала ему покоя, тогда как сам Сэм упрямо отмахивался, скрываясь за прилавком и делая вид, что ничего не происходит.
Так прошла неделя... затем вторая.
И вот, когда ты снова переступил порог лавки, на тебя внезапно налетела Тень. Она обвила тебя так крепко, что Т/И почувствовал объятие - почти настоящее, тёплое, ощутимое. Она не отпускала, будто боялась, что ты снова исчезнешь.
И именно в этот момент ты впервые по-настоящему понял: у Сэма есть тень. И эта тень умеет скучать.*