Глава - 10
Больница была тихая ночью. Особенно в реабилитационном отделении.
Запах медикаментов, старая плитка, скрип колёс у тележек медсестёр. Всё это раздражало. И выбешивало.
Но Чишия молчал.
Он стоял в полутёмном коридоре и слушал, как врач монотонно перечисляет:
— Травма коленного сустава. Повреждение связок. При стандартной реабилитации — частичная подвижность, но о профессиональном спорте говорить не приходится. Только если…
— Только если? — перебил Чишия. Голос спокойный, но с металлическим отголоском.
Доктор вздохнул.
— Только если подключить особое лечение. Частные процедуры, сложные операции, курсы за границей. Это дорого. Очень.
Он знал.
Он знал, что «дорого» — значит: не для всех.
Не для Сумико.
Доктор развёл руками.
— У её семьи нет таких средств. Мы сделаем всё возможное в рамках…
— Недостаточно. — резко оборвал Чишия и посмотрел в сторону палаты.
Он не чувствовал ног, когда заходил. Не потому, что он был в шоке — он был в бешенстве.
На эту грёбаную жизнь. На город, на водителя, на родителей. На то, что она лежит, а он был не рядом, когда всё случилось.
Сумико спала.
Спокойно, будто ничего не случилось. Будто всё это сон.
Она лежала на боку, поджав руки, волосы растрёпаны, губы чуть приоткрыты. И этот тупой больничный свет над её кроватью резал глаза.
Чишия тихонько сел рядом.
Смотрел. И вдруг — в глазах защипало.
Он сначала не понял. А потом понял.
"Слёзы?"…
Из пустых глаз текли горячие слёзы.
Он опустил голову на край её кровати. Просто сидел так.
Смотрел, как подрагивают её ресницы во сне.
И в какой-то момент сказал почти беззвучно:
— Я не знаю, как это исправить… но я не дам тебе сломаться.
— Не дам.
Он не верил в судьбу. Не верил в чудеса.
Но верил в неё.
И если ему придётся самоуничтожиться, разнести всё — он сделает это.
Сумико повернулась во сне, чуть ближе к нему.
И тогда он осторожно положил руку на её ладонь.
Просто чтобы она чувствовала, что он рядом. Хотя бы сейчас.
И так он просидел с ней до утра.
Что-то в палате было иначе.
Сумико медленно открыла глаза. Сердце билось глухо и неуверенно. Пахло раствором, пластиком, дождём с улицы. Она сразу почувствовала — она не одна.
Рядом, склонившись к её кровати, спал Чишия.
Лоб на подушке, одна рука всё ещё сжимала её ладонь. Волосы растрёпаны. Его рубашка помята, как будто он шёл пешком под ливнем и не переодевался. Он выглядел... плохо.
Бледный. С большими тёмными мешками под глазами. Щёки впали. Было видно — он не ел. Не спал. Не жил.
Сумико моргнула. Сердце кольнуло. Её голос был хриплым и едва слышным:
— Где ты был?.. всё это время…
Прежде чем он мог проснуться, в палату вошла медсестра — та самая, которая часто приносила ей лекарства и шутила, будто Сумико ей напоминает младшую сестру.
— Он пришёл глубокой ночью, — сказала она негромко, ставя стакан воды на тумбочку. —
Сразу к врачам. Устроил нам тут почти собрание. Сидел у тебя до самого утра.
Сумико нахмурилась.
— Почему его не было раньше?..
Медсестра задержалась. И вдруг сказала совсем не по-учебному, по-человечески:
— Потому что у него… — она понизила голос. — …у него сейчас ад в семье.
Я… я знаю его маму. Мы работали вместе. Он теперь один. На улице, можно сказать. Его выпихнули, и… неважно. Суть в том, что этот мальчик не спал несколько ночей подряд.
— И всё равно пришёл к тебе.
Сумико смотрела на него. На Чишию.
На того самого холодного, отстранённого, непонятного парня с медицинской книжкой в руках.
А теперь — просто на уставшего мальчика, у которого всё выгорело изнутри, кроме одного — неё.
Он начал шевелиться.
Поднял голову медленно, как будто его снова ранили. Глаза… пустые, затуманенные. Увидел её.
И замер.
Она смотрела в самую его душу.
Глубоко душу. Просто — видела его всего.
Он хотел что-то сказать. Начал приподниматься. Но она вдруг села, пошатываясь, взяла его за лицо обеими руками и обняла.
Просто — резко, искренне, по-настоящему.
Прижалась щекой к его шее.
— Никогда меня не бросай… пожалуйста.
— Мне всё равно, что там у тебя, где ты, с кем ты…
— Просто останься.
Чишия… не ответил сразу. Он не знал, что сказать. Никогда не слышал таких слов.
Он медленно обнял её в ответ. Осторожно, будто боялся, что она может исчезнуть.
Они сидели так. Долго.
Без красивых фраз. Без «всё будет хорошо».Потому что никто не знал, будет ли.
Но он остался.
Он был рядом.
И на сегодня — этого хватало.
---
Больничная палата пахла чем-то вкусным.
Впервые за долгое время — домом.
Ото-сан — отец Сумико — принес ужин: рис, суп, немного рыбы.
Чишия сидел с ними за маленьким столом у кровати, в той самой серой палате, что совсем недавно казалась тюрьмой.
Но сейчас — тут было тепло.
Они смеялись. Сумико шутила про то, как неудачно ей сделали причёску в реанимации.
Отец кивал, делая вид, что не смеётся, но в уголках его глаз прятались искренние морщины.
Даже Чишия иногда улыбался — не натянуто, не вежливо.
По-настоящему.
— …а я вот всегда знал, что ты полюбишь какого-нибудь молчуна с угрюмой рожей, — вдруг сказал Ото-сан, поднимая бровь. — Только не думал, что он будет ещё и умный.
Сумико прыснула со смехом.
Чишия хмыкнул, но не стал возражать.
Он будто на миг забыл, что живёт в аду.
Забыл про мать, про улицу, про то, как спал на полу у дальних родственников, пахнущих сыростью и спиртом.
> Но он не забыл про Сумико.
Он смотрел, как она смеётся. Как чуть щурится, как поправляет волосы.
Она ещё слаба, но в глазах — огонь.
Огонь, который когда-то жёг на волейбольной площадке.
И в этот момент у него в горле встал ком.
Он отвернулся. Слишком резко.
Просто чтобы сделать глоток воды.
Потому что он знал:
Он совсем скоро уезжает
Лето почти закончилось. Его приняли. Его ждут.
Он должен работать. Учиться. Пахать.
Потому что если не он — то кто?
Он знал, что её лечение может быть ещё возможно.
Но время — течёт, как кровь из открытой раны.
— Что-то не так? — спросила Сумико, заметив, как он замолчал.
Он посмотрел на неё.
Тихо и медленно.
И ответил:
— Нет…
— Просто думаю, сколько моти тебе придётся съесть, чтобы стать легче. Мне же придётся носить тебя потом, если всё будет плохо.
Она закатила глаза.
— Урод.
Но улыбнулась.
А он…
Он не сказал главного.
Не сказал, что готов убиться, но найдет эти деньги.
Что будет работать на трёх работах, жить в подвале, сдать кровь, кости — всё, чтобы она могла бежать.
Снова.
Он просто съел ложку супа.
И проглотил вместе с ней правду.