Зеркало Белоснежки

Градовоз Банчана умчался в ночь, оставив нас с Сынмином на тихой посадочной площадке. Воздух здесь, на высоте, был резким, чистым и пугающе беззвучным после гула бальной музыки. Я шла за ним к двери, ощущая, как платье — это тяжёлое, бархатное проклятие — цепляется за уставшие ноги. Каждый шаг отдавался глухой болью в висках.

Квартира-оранжерея встретила нас густым, тёплым дыханием растений. Запах влажной земли, цветущих лиан и чего-то пряного, что всегда висело в воздухе у Сынмина, ударил в нос, смывая остатки духов и шампанского. Это был запах жизни. Настоящей, не притворной. Я едва не разрыдалась от одного этого.

— Раздевайся, — тихо сказал Сынмин, уже снимая свой строгий пиджак и аккуратно вешая его. — Я поставлю чай.

Я зашла в свою комнату — небольшое пространство, отгороженное от основного зала ширмой из живых ветвей. Дрожащими руками я расстегнула неудобные застёжки платья, стянула его с себя. Оно упало на пол беззвучной, тёмной лужей. Потом — корсет, чулки, эти дурацкие туфли на каблуке, в которых я едва не сломала ноги. Каждый снятый предмет был слоем маски, который я сдирала с себя. Я надела старые, мягкие штаны и просторную футболку Сынмина, которую он однажды дал мне «пока нет твоих». Ткань пахла травами и его спокойствием.

Когда я вышла, на низком столе из коряги уже стоял чайник из тёмной глины и две чашки без ручек. Сынмин сидел на циновке, его поза была расслабленной, но глаза, устремлённые на голографический экран, встроенный в стену из мха, были острыми.

На экране беззвучно крутили новости. Тот самый Зал Совещаний. Крупным планом — лицо Джихуна, без маски. Холодное, прекрасное, высеченное из мрамора убеждённости. Его губы двигались, и бегущая строка внизу дублировала слова: «…Эра Очищения… высший долг… никаких компромиссов с тенью…». Потом кадры сменились: промозглые улицы Сектора С, фигуры в защитных костюмах с эмблемой Совета, дым, поднимающийся над какими-то постройками. «Первые операции по зачистке аномальных кластеров прошли успешно…»

Я села напротив, обхватив руками колени. Сынмин налил чай. Пар поднимался густыми клубами, пахнувшими ромашкой, мятой и чем-то горьковатым — полынью, наверное.
—Пей, — сказал он. — Успокаивает нервы и выводит токсины. В том числе эмоциональные.

Я сделала маленький глоток. Горячая жидкость обожгла язык, но потом разлилась тёплым, умиротворяющим потоком по всему телу. Мы сидели молча, слушая тишину, нарушаемую лишь потрескиванием поленьев в биокамине (иллюзия, конечно, но уютная) и шелестом листьев.

— Он придёт сюда, — наконец сказала я. Не вопрос. Констатация.
—Возможно, — согласился Сынмин. — Но не как охотник. Как… интересующийся. После сегодняшнего ему будет нужно подтвердить или опровергнуть свои догадки о тебе. Он осторожен. И тщеславен. Он не станет рубить с плеча, пока не будет уверен на все сто.
—А если уверенность придёт?
—Тогда мы будем далеко, — он сказал это так просто, будто обсуждал пересадку цветка. — У нас есть планы. Запасные выходы. Ты не одна, Лилит.

В его словах не было пафоса. Была сухая, практическая правда. От этого стало чуть легче. Я допила чай. Усталость накатывала тяжёлой, тёплой волной, смешиваясь с действием трав.
—Я пойду спать.
—Спи. Я ещё посижу. Посмотрю, что ещё скажут по новостям.

Я кивнула и поплелась к своей кровати — не матрасу на полу, а настоящей, низкой кровати, которую Сынмин собрал для меня из бамбука. Я забралась под одеяло из мягкого, органического хлопка, уткнулась лицом в подушку и закрыла глаза.

Темнота за веками тут же ожила. Не отдыхом. Картинками. Вспышками. Белая маска Джихуна, наклонённая ко мне. Холодные пальцы Хёнджина на моей талии. Взгляды Банчана, Феликса, Чанбина. Шёпот женщин в уборной. «Выжигать… Садистик…»

Я ворочалась, пытаясь найти позу, в которой голова перестанет гудеть. Постепенно, под убаюкивающее шуршание растений и далёкий гул города, сознание начало тонуть.

---

А в другом месте, в заброшенном ангаре на окраине Сектора С, где ржавые ребра каркаса упирались в звёздное небо, собирался совет иного рода.

Хёнджин сбросил вечерний мундир, остался в чёрной тактической рубашке. Он стоял перед импровизированным столом — листом бронестекла, на котором светилась голографическая карта Сеула. Банчан, мрачный и огромный, опирался на стол кулаками. Джисон щёлкал интерфейсами, вытягивая из невидимых сетей потоки данных. Чанбин, прислонившись к стене, чистил разобранный импульсный карабин, его движения были резкими, злыми.

— Она подставила нас всех, — выдохнул Банчан, глядя на точку, обозначавшую дворец Совета. — Этот её танец… это был вызов не только Джихуну. Это был плевок в лицо всей системе. И теперь он будет копать. Не только в её сторону. В нашу.
—Она сделала то, что мы не смогли, — холодно ответил Хёнджин. Его голос в этой обстановке звучал ещё более чуждо, металлически. — Она вывела его из равновесия. Заставила смотреть на неё как на человека, а не на цель в прицеле. Это даёт время.
—Время на что? — прошипел Чанбин, не глядя. — На то, чтобы он прислал сюда «Санитаров» и выжег всё к чёртовой матери? Он же псих! Он в своей речи сказал прямым текстом: «нестабильных» — на очистку.
—Потому что он не знает, кто она на самом деле, — вступил Джисон. Его пальцы замерли. — Я провёл анализ. После бала он запросил данные по Ли Ёнджо. Но не через оперативный канал. Через частный. Он интересуется ею лично. Это наша лазейка. Пока он видит в ней загадку, а не угрозу, он будет действовать точечно. Не массово.
—А что, когда разгадает? — Банчан ударил кулаком по столу, голограмма задрожала. — Цветочки дарить начнёт? Нет. Он пришлёт того же Хёнджина, но с другим приказом. «Доставить живой для личного допроса». Или просто «нейтрализовать, тело утилизировать». И что тогда?
—Тогда его не станет, — тихо сказал Хёнджин.

В ангаре повисла ледяная тишина. Даже Чанбин перестал чистить оружие.
—Что? — не поверил своим ушам Банчан.
—Если он перейдёт черту. Если он поймёт, кто она, и решит действовать… мы устраняем его, — Хёнджин говорил ровно, без эмоций, как о погоде. — Я уже изучаю его режим, слабые места, охрану. У него нет доверенных лиц, только фанатики. Их можно обойти. Или нейтрализовать.
—Это… это безумие уровня «выжечь всё к чёртовой матери», — прошептал Джисон, но в его глазах зажёгся азартный огонёк расчёта.
—Это единственный логичный выход, если профилактика не сработает, — парировал Хёнджин. — Но сначала — профилактика. Мы усиливаем прикрытие Лилит. Джисон, ты создаёшь ещё три слоя цифрового призрака для Ли Ёнджо. Пусть у неё будет история болезней, публикации в научных журналах, счета. Банчан, твои люди пусть распускают слухи в нижних секторах, что «девчонку с силой» видели на границе с Японией. Отвлекаем внимание. Чанбин, Чонин — вы обеспечиваете физическую безопасность квартиры Сынмина. Но не явно. Как будто охраняете ценный ботанический архив.
—А ты? — спросил Банчан, вглядываясь в него.
—Я остаюсь рядом с ним. Его тенью. И если эта тень почувствует, что он готов нанести удар… тень нанесёт удар первой.

Он посмотрел на них всех. Бывший охотник, глава подполья, хакер, солдат. Странная коалиция, скреплённая одной хрупкой, опасной девушкой.
—Мы не позволим повториться прошлому. Никаких «зачисток». Никаких горящих кварталов. Она выжила тогда. Она выживет и сейчас. Мы обеспечим это. Любой ценой.

Они молча кивнули. План был безумным, рискованным, пахнущим кровью и изменой. Но другого не было. Война из скрытой стала явной. И они решили в ней участвовать.

---

А я в это время видела сон.

Я снова была маленькой. Не в контейнере. Не в башне. Мы были… на природе. Настоящей. Где пахло хвоей, мокрой землёй и дымком костра. Было прохладно. На мне было лёгкое платьице, и я босиком бегала по мягкому мху.

А она сидела на поваленном дереве. Мама. Не та, измученная и испуганная, какой я помнила её последние годы. Другая. Молодая. С длинными, тёмными волосами, заплетёнными в косу, и глазами, в которых ещё жила не боль, а какая-то глубокая, печальная мудрость. Она смотрела на меня и улыбалась. Не широко. Тихо. Как будто боялась спугнуть этот миг.

— Лилит, иди сюда, — позвала она, и её голос был тёплым, как мёд.

Я подбежала, забралась к ней на колени. Она обняла меня, и от неё пахло не потом и страхом, а травами и чем-то сладким, родным.
—Ты запомнишь это место? — спросила она, глядя куда-то в лесную чащу.
—Запомню, — кивнула я, хотя не понимала, о чём она.
—Хорошо. Потому что когда-нибудь тебе придётся вернуться. Не сюда. К самому началу. К корням. И тогда ты поймёшь, кто ты. И для чего всё это.

Она взяла мою руку, разжала кулачок и положила мне на ладонь… не кулон. Крошечное, живое зёрнышко. Оно было тёмным и пульсировало слабым, тёплым светом.
—Это твоё, — прошептала она. — Самое сокровенное. Не теряй. Не отдавай никому. Даже если будет очень страшно. Даже если будет казаться, что всё кончено. Пока оно с тобой — ты жива. И ты не одна.

Потом картина поплыла. Лес потемнел, запахло гарью. Улыбка матери стала напряжённой, глаза наполнились знакомым ужасом. Она резко поднялась, поставила меня на землю.
—Беги, Лилит! Беги и не оглядывайся! Запомни! Не оглядывайся!

Я побежала. Босиком по колючему мху. Сзади нарастал гул, свет, крики. Я бежала изо всех сил, сжимая в руке то зёрнышко, которое обжигало ладонь. И не оглядывалась. Как она велела.

Я проснулась от собственного рыдания.

Оно вырвалось из груди глухим, сдавленным стоном. Я лежала в темноте, в чужой комнате, среди чужих растений, и слёзы текли по вискам ручьями, впитываясь в подушку. Во рту стоял горький привкус потери и непонятного обещания. «Корни». «Самое сокровенное». Я сжала кулак. Ладонь была пуста. Но внутри, глубоко в груди, рядом с холодным кулоном, что-то отозвалось слабым, тёплым пульсом. Как то зёрнышко из сна.

Я долго лежала, всхлипывая, пока рыдания не сменились тяжёлой, измождённой икотой. Потом усталость, настоящая, животная, снова накатила на меня. Я вытерла лицо рукавом, повернулась на бок и, всё ещё всхлипывая, провалилась обратно в сон. На этот раз чёрный, без сновидений, как в могиле.

А в соседней комнате Сынмин, услышав приглушённые рыдания, лишь чуть склонил голову. Он не пошёл утешать. Он просто подлил себе ещё чаю и продолжил смотреть на экран, где по-прежнему светилось красивое, бесчеловечное лицо нового бога, объявившего войну тени, в которой я была главным призом. И тишиной. Которую он, кажется, уже возненавидел.