Зеркало Белоснежки

Три дня. Семьдесят два часа тонущего времени. Оно текло не линейно, а как густой сироп — медленно, но неотвратимо затягивая в новую реальность. Я больше не была тем дрожащим комком страха, что привезли сюда. Во мне что-то закалилось.

Это произошло не в один момент. Это были ежедневные тренировки с Минхо, когда я уже не просто шевелила «ниточки», а могла создать в воздухе настоящий, пусть и маленький, зеркальный щит, который на секунду отражал направленный на меня световой импульс из его тренировочного пистолета. Это были долгие беседы с Феликсом о том, как устроен мир за пределами нашего стеклянного аквариума. Это были молчаливые часы с Сынмином среди растений, где я училась чувствовать не только их жизнь, но и ту тихую, древнюю силу, что спала в земле под башнями.

Я помнила смерть матери. Помнила не как абстрактную трагедию, а как обещание, выжженное кислотой в душе. Она умерла, чтобы я жила. Значит, я буду жить. Не просто дышать. Жить. И для этого нужно было перестать быть жертвой.

Менялись и мои отношения с ними. Банчан, приходивший с мрачными сводками, уже не смотрел на меня как на ходячую катастрофу. В его взгляде появилось... уважение? Нет, скорее, признание факта: я не сломалась. Чонин, молчаливый тень, однажды показал мне несколько приёмов — как вывернуться из захвата, куда бить, чтобы вывести из строя даже усиленного имплантами человека. Он не сказал ни слова, просто показал. И кивнул, когда у меня получилось. Феликс стал чем-то вроде брата — надоедливого, но бесконечно преданного. Он приносил сплетни, смешил меня до слёз своими пародиями на чиновников, а в тихие минуты говорил серьёзно: «Он ищет. Рыщет. Но ты, сестрёнка, стала призраком. И это сводит его с ума».

«Он» — Джихун. Его одержимость «очищением» нарастала. По новостям показывали рейды в нижних секторах, столбы дыма, лица испуганных людей. А ещё... его одержимость мной. Той самой «Ли Ёнджо». Он не мог найти Лилит, и его мозг, воспалённый фанатизмом, цеплялся за единственную загадку, которая оказалась рядом. За ту самую тишину на балконе.

Я стала выходить. Нечасто. Ненадолго. В сопровождении Феликса или под видом одинокой прогулки студентки-биолога. Я гуляла по стерильным, широким бульварам Сектора А, заходила в кафе, где кофе стоил как месячный паёк в Секторе С, и сидела у окна, наблюдая. Я училась выглядеть своей. И с каждым разом маска «Ли Ёнджо» прирастала к коже всё плотнее.

И был Хёнджин. Наши встречи стали чаще. Он появлялся якобы для координации с Банчаном, но всегда находил минутку, чтобы поговорить со мной. Сначала это были сухие отчёты, предупреждения. Потом... разговоры. О прошлом. Его прошлом.

Он рассказал мне о детстве в Казармах Света. Как ломали волю, как вживляли имплант LUCE, как учили не чувствовать боли, ни своей, ни чужой. Он говорил о своём деде голосом, в котором не было оправданий — лишь пустота, оставшаяся после того, как правда выжгла всё внутри. Он признался, что в ночь перед зачисткой моего Дома его дед пил. Много. И смотрел на фотографию своей маленькой дочери — матери Хёнджина. И не сказал ни слова.

Я слушала. И злилась. Яростно, до тошноты. Злилась на него, на его деда, на всю эту проклятую машину уничтожения. Но вместе с гневом пришло другое — понимание. Он тоже был жертвой. Выкованным из живого человека оружием. И он сломался. Не так, как я. Иначе. Он выбрал иной путь.

Однажды, после такого разговора, я сказала, глядя в окно на закат:

—Я прощаю тебя.

Он замер,будто его ударили током.

—Не надо. Я не заслужил.

—Это не для тебя, — ответила я. — Это для меня. Чтобы этот ком в горле от смерти твоего друга Дока... наконец рассосался. Ненависть съедает того, кто ненавидит. Моя мать научила меня этому. Я не хочу носить её в себе. Даже по отношению к тебе.

Он молчал долго. Потом кивнул, и в его глазах, всегда таких ледяных, мелькнуло что-то невыносимо усталое и благодарное одновременно.

Именно тогда я поняла. Поняла с ужасом и какой-то горькой сладостью. Я начала в него влюбляться. В человека, который должен был меня убить. В охотника, чья душа была так же искалечена, как и моя. Это было безумием. Предательством по отношению к памяти моей семьи. Но сердце, чёрт побери, не спрашивало разрешения. Оно просто билось чаще, когда он был рядом, и ныло пустотой, когда он уходил. Я гнала эти мысли. Гнала, как предательские. Так нельзя. Нельзя. Но они возвращались.

А потом пришли месячные. Первые за все эти месяцы стресса. Сынмин, заметив мою бледность и судороги в животе, молча принёс маленькую, прозрачную капсулу.

—Нано-регуляторы, — пояснил он. — Они остановят кровотечение, снимут спазмы, заблокируют гормональные всплески на три дня. Без побочных эффектов. В нашем положении нельзя, чтобы что-то выдавало твоё состояние.

Я приняла капсулу. Через час боль утихла, странная тяжесть внизу живота исчезла. Это было удобно. И бесконечно жутко — даже свои естественные циклы приходилось подавлять, стирать, как улику.

И в этот день, когда я чувствовала себя особенно уязвимой под этой искусственной «нормальностью», пришло письмо.

Не цифровое. Настоящее, на плотной, кремовой бумаге, с золотым тиснением. Его доставил курьер в ливрее. Конверт пахнул сандалом и властью.

«Ли Ёнджо. Ваша тишина не даёт покоя. Прошу оказать честь разделить со мной ужин завтра вечером в моих личных апартаментах. Жду. Ом Джихун.»

У меня похолодели пальцы. Приглашение на ужин. В логово зверя. Один на один.

Я показала письмо Банчану, когда они все собрались вечером. Взрыв был предсказуем.

—Абсолютно нет! — рявкнул Банчан. — Это ловушка! Примитивная, наглая!

—Но и отказ — сигнал, — холодно парировал Джисон. — Отказ подтвердит, что у неё есть что скрывать. Что она боится. Его подозрения укрепятся.

—Мы можем подстроить «болезнь», — предложил Феликс, но без веры в успех.

—Он пришлёт своих врачей, — покачал головой Сынмин. — И они ничего не найдут. Благодаря моим регуляторам. Это вызовет ещё больше вопросов.

Все смотрели на Минхо. Он сидел, скрестив руки, его взгляд был прикован к письму.

—Ты права, Джисон. Отказаться нельзя. — Он поднял на меня глаза. — Но это и возможность. Ты войдёшь в самое сердце врага. Увидишь его без маски. Узнаешь его слабости. Возможно, даже... посеешь сомнение.

—Это чертовски рискованно, — прошипел Чанбин.

—Вся наша жизнь — риск, — сказал Минхо. — Она пойдёт. Но с полной подготовкой. Джисон, твоя лучшая прослушка и трекер. Чонин, ты будешь снаружи. Феликс, Банчан — на связи, готовы к экстренному плану. Мы обсудим каждую деталь.

Он посмотрел на меня. В его взгляде не было ободрения. Была тяжёлая, как свинец, решимость.

—Запомни: ты Ли Ёнджо. Застенчивая, умная, немного мистичная биолог. Ты заинтересована в его... преобразованиях города, но с научной точки зрения. Ты задаёшь вопросы. Слушаешь. И ни на секунду не забываешь, кто он. Цитату отца я вспомнил: «Лучшая маскировка — не стать невидимкой, а стать тем, кого враг хочет видеть. Дай ему зеркало его собственных иллюзий, и он сам забредёт в ловушку». Стань этим зеркалом, Лилит.

Весь следующий день я готовилась. Мы продумали каждый шаг, каждую возможную фразу. Джисон вживил под кожу на запястье микроскопический передатчик. Феликс подобрал платье — скромное, тёмно-зелёное, не кричащее, но подчёркивающее линии фигуры. «Пусть смотрит, но не трогает», — сказал он с кривой улыбкой.

Вечером меня доставили к его башне, но не во дворец, а в приватные апартаменты на самом верху. Всё было иным, чем на балу. Меньше пафоса, больше... пустоты. Минималистичная мебель, стены цвета стали, огромное окно во всю стену. И он. Без мундира. В простых чёрных брюках и белой рубашке с расстёгнутым воротом. Он выглядел моложе. И опаснее.

Ужин прошёл в странных полутонах. Он говорил о своих планах по «очищению», но смотрел на меня как на учёного, который может оценить масштаб замысла. Я задавала осторожные вопросы о экологических последствиях, о балансе систем. Он внимательно слушал, его ум, острый как бритва, искал подвох, но находил лишь логичный интерес специалиста.

Потом, когда слуги унесли десерт, он откинулся на спинку стула.

—Вы не похожи на других, Ёнджо. Они либо льстят, либо боятся. Вы... анализируете.

—Я изучаю жизнь во всех её проявлениях, — сказала я. — Даже в таких... радикальных.

—Радикальных, — повторил он, и на его губах появилась тень улыбки. — Хорошее слово. Мир болен. Нужно радикальное лечение. И для него нужны сильные инструменты. И... сильные люди рядом.

Он сделал знак. Из соседней комнаты вышла девушка. Молодая, лет восемнадцати, в простом сером платье служанки. У неё была здоровая, крепкая фигура, лицо миловидное, но заурядное, с покорным, потухшим взглядом. Она стояла, опустив голову.

—Это На Ри. Из Сектора С. Её семья... была утилизирована за связи с нестабильными. Она здорова, проверена, обучена. Я дарю её вам. В качестве компаньонки и помощницы. В вашей оранжерее, думаю, лишние руки не помешают.

Ледяная волна прокатилась по моей спине. Подарок. Человек. Как вещь. Я посмотрела на На Ри. Она не поднимала глаз. Её руки, сложенные перед собой, чуть дрожали.

Я заставила свои губы растянуться в благодарную улыбку. Внутри всё кричало от отвращения.

—Вы слишком щедры, Верховный Арбитр. Я... не знаю, что сказать.

—Скажите «спасибо» и позаботьтесь о ней. Я уверен, вы будете к ней добрее, чем те, у кого она была раньше.

Ужин был окончен. Я уезжала, сидя в лифте рядом с безмолвной На Ри, чувствуя, как её присутствие жжёт мне бок. Подарок с душком рабства и слежки. Гениально и мерзко.

Сынмин, увидев нас двоих на пороге, едва не выронил лейку. Его глаза расширились. Он мгновенно достал коммуникатор, отправив срочное сообщение Банчану.

Пока я молча показывала На Ри, где будет её спальное место (узкая койка в небольшой кладовке рядом с теплицей), где еда, где туалет, в моей голове гудело. Служанка. Шпион. Или просто несчастная душа, которую использовали как пешку? Я дала ей чистую одежду, простую еду, указала на душ. Она кивала, не говоря ни слова, её глаза были пустыми, как два озера тумана.

«Спасибо», — прошептала она на прощание, и в её голосе не было ни капли чувства.

Я вернулась в свою комнату, прислонилась к стене и закрыла глаза. Внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел.

А в ту же ночь, в их тайном месте, шёл напряжённый разговор. Хёнджин, Банчан, Минхо, Джисон, Феликс, Чонин — все в сборе.

—Подсадная утка, — заявил Банчан. — Однозначно. Он вживляет нам в дом свои глаза и уши.

—Не обязательно, — сказал Джисон, изучая на экране скудные данные, которые успел стянуть о На Ри. — Её история проверяется. Семья действительно была уничтожена. Она могла попасть в «центр адаптации» и быть перепродана. Он мог искренне решить сделать «шикарный» жест.

—Но мы не можем рисковать, — прошипел Чанбин. — Убрать. Тихо.

—Нет, — резко сказал Минхо. — Убьём невинную, и если она не шпион, это сделает нас такими же, как они. А если шпион — её смерть будет сигналом, что мы раскрыты. Оставляем. Но под жёстким контролем. Джисон, ты с сегодняшнего дня круглосуточно мониторишь все её биометрические показатели, все возможные передатчики. Чонин, ты отвечаешь за наблюдение. Она не должна оставаться наедине с Лилит больше пяти минут. И не должна иметь доступа ни к чему, что может быть оружием или передатчиком.

—А Лилит? — спросил Феликс. — Она в курсе?

—Сынмин её предупредит, — кивнул Минхо. — Она должна играть роль доброй госпожи. Кормить, одевать, но держать на расстоянии. Это ещё один урок. Доверять нельзя никому.

Хёнджин молчал всё это время. Потом сказал, глядя куда-то в пустоту:

—Он дарит людей. Как вещи. Это многое говорит о том, во что он превратится, если его не остановить. Она... она как зеркало. В которое он смотрит и видит то, что хочет. И мы должны разбить это зеркало, прежде чем он увидит в нём своё истинное отражение.

---

А я, лежа в постели, не могла уснуть. Рядом, за стеной, тихо скрипела койка На Ри. Подарок. Заложник. Предупреждение.

Я смотрела в темноту, сжимая в руке кулон. Мамины слова из сна эхом отдавались в памяти: «Самое сокровенное. Не теряй. Не отдавай никому.»

Кругом были зеркала. Одни показывали ложь. Другие — ужасную правду. А я застряла где-то посередине, пытаясь понять, в каком из отражений моё настоящее лицо. И кому из людей вокруг меня можно показать его, не получив нож в спину.