Зеркало Белоснежки

Мы тонули в безвыходности. Каждый предложенный план разбивался о холодную стену реальности. Бежать? С беременностью, с её странной, уже начавшей проявляться энергетикой (я чувствовала её как слабый, второй пульс рядом со своим зеркальным источником), это было самоубийством. Остаться и принять предложение Джихуна? Медленная смерть в золотой клетке, где рано или поздно тайна вскроется. Отказать? Немедленная расправа над всеми, кого я хоть как-то успела полюбить.

Мы сидели с Хёнджином в том же заброшенном месте на крыше, но магия между нами была отравлена страхом. Его руки, обнимавшие меня, были напряжёнными, будто готовились к удару, а не к ласке. Мы целовались отчаянно, как будто в последний раз, и каждый поцелуй был горьким от слёз, которые мы не выпускали наружу.

И тогда судьба, или какая-то извращённая насмешка вселенной, сделала неожиданный ход.

Отец Джихуна, старый Арбитр, был женат не единожды. Последняя его жена, мачеха Джихуна, пережила мужа и теперь пребывала в тени, но не без амбиций. Женщина лет сорока, с ледяной, выточенной красотой и глазами, как у горного орла. Её звали Ко Ёнджон. И у неё были свои планы на пасынка и на будущее империи.

Она пригласила Джихуна на семейный ужин — редкое, почти небывалое событие. И представила ему свою кандидатуру. Свою «воспитанницу».

Девушку звали Ири. Ей было лет девятнадцать, не больше. И она была… не от мира сего. Буквально. Её мать, дальняя родственница мачехи, была фанатичной последовательницей древних культов «чистоты крови». Она держала дочь с рождения в полной изоляции в особняке-башне на отшибе Сектора А. Девушка не видела ничего, кроме книг (строго отобранных), не слышала ничего, кроме одобрённой музыки и наставлений. Её кормили особой диетой, её тело тренировали для грации, а не для силы. И её волосы… боже, её волосы. Они были цвета спелой пшеницы и ниспадали тяжёлой, живой волной до самых пят, будто золотой плащ. Рапунцель. Только не из сказки о спасении. Из сказки о вечном заточении.

Ири была красивой в том же стиле, что и мечты Джихуна: безупречной, хрупкой, неземной. Её глаза, огромные и васильковые, смотрели на мир с наивным, не замутнённым страхом или знанием удивлением. Она была чистым листом. Идеальной глиной для скульптора, которым Джихун себя мнил.

Мачеха представила её как «последний образец незамутнённой крови, хранительницу древних традиций кротости и преданности». Ири молча поклонилась, и её поклон был похож на изгиб ивы под ветром.

Джихун, по рассказам шпионившего за ужином Феликса (он подкупил одного из слуг), был очарован. Не так, как со мной. Со мной был интерес охотника, интеллектуальный вызов. Здесь было нечто иное. Узнавание. Он видел в ней воплощение той самой «чистоты», о которой грезил. Она была живым доказательством правильности его идей.

После ужина она, краснея, предложила ему яблоко. Не метафорически. Настоящее, идеальное, румяное яблоко из частных оранжерей мачехи. Она протянула его на ладони, и её пальцы были тонкими, бледными, будто фарфоровыми. Джихун взял яблоко. Посмотрел на неё. Откусил.

Феликс, пересказывая, съёжился:
—Говорят, он просто замер с куском во рту, глядя на неё. А потом… потом он улыбнулся. Настоящей улыбкой. Не той, что для камер. А будто ребёнок, нашедший потерянную игрушку. И сказал: «Спасибо. Оно… совершенное».

И всё. Я была забыта.

Словно переключатель щёлкнул в его воспалённом мозгу. «Ли Ёнджо» с её сложностью, её тишиной, в которой он чуял глубину (и правильно чуял), была отброшена как неудачный эскиз. Ири была готовой картиной. Готовым идеалом.

На следующий день было объявлено о помолвке. А ещё через день — свадьба. Стремительно, без промедления, как будто он боялся, что идеал ускользнёт или осквернится. Всё было организовано мачехой с пугающей эффективностью.

Нас, естественно, пригласили. Всех. Банчана, Сынмина, меня — как уважаемых членов общества. Хёнджина — как элитного охотника. Это был спектакль, на котором мы должны были присутствовать как статисты, подтверждающие триумф нового Арбитра.

Свадьба проходила в Храме Света — огромном, устремлённом ввысь сооружении из белого мрамора и стекла. Всё было выдержано в бело-золотой гамме. Цветы (искусственные, идеальной формы), музыка (торжественная и бездушная), гости (застывшие манекены в дорогих одеждах). И в центре — они.

Джихун в парадном белом мундире. Ири в платье, которое было скорее архитектурным сооружением, чем одеждой. Её волосы были убраны в сложную причёску, но несколько прядей, словно нарочно, ниспадали на плечи, сияя под лучами прожекторов. Она выглядела как ожившая статуя. Прекрасная, пустая и абсолютно покорная. Её рука лежала в его руке, как безвольная пташка.

Я стояла рядом с Хёнджином, чувствуя, как его тело излучает напряжение. Он был в своей чёрной парадной форме, его лицо — непроницаемая маска. Моя рука, спрятанная в складках платья, лежала на ещё плоском животе. Внутри тихо шевелился страх и… чудовищное, грязное облегчение.

Церемония была быстрой. Сухие слова клятв. Обмен кольцами (он надел ей на палец массивное кольцо с алмазом, она ему — простое, гладкое). Поцелуй. Холодный, быстрый, как печать на документе.

Потом приём. Шампанское, улыбки, тихая музыка. Я старалась держаться в тени, но Джихун заметил меня. Он подошёл, ведя под руку свою новую жену, которая смотрела куда-то поверх голов гостей.

— Ли Ёнджо, — сказал он, и в его голосе не было ни капли прежней навязчивой теплоты. Была лёгкая, почти деловая вежливость. — Я хотел извиниться. За мою… настойчивость. Я был ослеплён идеей. Но иногда судьба сама указывает на истинное совершенство. — Он посмотрел на Ири, и его лицо смягчилось на долю секунды. Потом снова ко мне. — В знак моих извинений и в память о наших… интересных беседах.

Он сделал знак слуге. Тот поднёс небольшой футляр из чёрного бархата. Джихун открыл его. Внутри лежал браслет. Не изящный. Массивный, из белого золота, инкрустированный мелкими, тёмно-синими сапфирами. Он был красивым, но в его форме чувствовалась… тяжесть. Оковы.

— Это не просто украшение, — сказал Джихун, беря браслет. — Он связан с системой безопасности Храма. Позволяет проходить в некоторые… закрытые архивы, которые могут представлять интерес для биолога. Считайте это пропуском. И знаком моего доверия.

Он взял мою руку. Его прикосновение было холодным, безжизненным. Он защёлкнул браслет на моём запястье. Металл был холодным и невероятно тяжёлым. Он смотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде я прочитала не извинение. Предупреждение. Я отпускаю тебя, но не забываю. Ты под наблюдением. Веди себя хорошо.

Я заставила свои губы растянуться в улыбку.
—Благодарю вас, Верховный Арбитр. Это… неожиданно щедро. Поздравляю вас с браком. Искренне.

Он кивнул, удовлетворённый, и повёл Ири дальше, к другим гостям. Она даже не взглянула на меня. Её глаза были пусты, как озёра в безветренный день.

Я стояла, чувствуя, как холод от браслета проникает в кость. Хёнджин тихо подошёл ко мне сзади.
—Дай посмотреть, — его голос был напряжённым.
Он взял мою руку,изучая застёжку, проводя пальцем по камням. Его лице стало мрачным.
—Сканер. И передатчик. Слабый, фоновый. Не для слежки в реальном времени. Для считывания твоего местоположения при входе в определённые зоны. И, возможно, биометрии. Он хочет знать, куда ты ходишь. Особенно если ты полезешь туда, куда не следует.
—Значит, это не подарок. Это поводок, — прошептала я, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу.
—Да. Но поводок длинный. И пока ты не потянешь, он его не дёрнет. — Он отпустил мою руку, его взгляд стал расчётливым. — Это может быть и возможностью. Доступ к архивам Храма…

Мы смотрели, как Джихун и его новая жена танцуют свой первый танец. Она двигалась с грациозной, выученной покорностью. Он держал её, глядя поверх её головы в будущее, которое строил в своём воображении. Они были идеальной парой. Монстра и его прекрасной, безмолвной куклы.

Цитата, которую я когда-то слышала от Сынмина, пришла на ум, гротескно совпав с моментом: «Самые прочные тюрьмы строятся не из страха, а из иллюзии свободы. И самый опасный тюремщик — тот, который даёт тебе ключ от соседней камеры, называя его даром».

Мы уехали с той свадьбы рано. В градовозе царило тяжёлое, но уже иное молчание. Угроза непосредственного кошмара — брака с Джихуном — отступила. Но её место заняли другие: браслет-поводок, новая, непредсказуемая фигура Ири в игре, и наша собственная, растущая тайна внутри меня.

Дома, скинув ненавистное платье и уставившись на браслет на прикроватной тумбочке, я плакала. Но на этот раз слёзы были другими. Это не были слёзы страха или отчаяния. Это были слёзы ярости. Ярости на то, что мою жизнь, жизнь моего ещё не рождённого ребёнка, снова используют как пешку. Что даже «спасение» пришло в виде нового унижения, новой цепи.

Хёнджин обнял меня сзади, прижавшись губами к моей шее.
—Всё изменилось, — прошептал он. — У нас есть время. И у нас есть это. — Он положил руку мне на живот. — Мы найдем выход. Я обещаю.

Но в его обещании, как и в холодном блеске сапфиров на браслете, я слышала не уверенность. Слышала тихий, настойчивый звон стали. Звон приближающейся бури, перед которой свадьба тирана и его куклы была лишь жутким, красивым затишьем. Мы избежали одной ловушки, чтобы попасть в паутину другой. И теперь нам предстояло выбираться оттуда вместе. Втроём.