Зеркало Белоснежки

Две недели. Четырнадцать дней странной, призрачной передышки. Джихун, поглощённый своей новой куклой-женой, казалось, окончательно забыл о «Ли Ёнджо». Он не присылал приглашений, не появлялся на публике с кем-либо, кроме Ири. Поговаривали, он проводил с ней всё время, показывая ей «свой мир» — стерильные залы власти, парадные сады, голографические презентации будущего. Она следовала за ним, безмолвная и улыбающаяся своей крошечной, беззубой улыбкой, словно одобряя всё, что он говорил.

А потом пришла новость, которую мачеха Ко Ёнджон распространила с триумфом, достойным полководца: Ири беременна. Наследник «новой, чистой эры» уже в пути. Это было кульминацией её плана. Джихун, судя по слухам, был на седьмом небе. Его мечта о чистой династии обретала плоть. Он был счастлив в своём извращённом понимании счастья.

Банчан, получив эту информацию, впервые за много месяцев выдохнул по-настоящему. Напряжение в его плечах слегка ослабло.
—Ну, слава всем теневым богам, — проворчал он, наливая себе крепчайший кофе. — Теперь у него есть живая игрушка и наследник. Он будет занят ими, а не нами. У нас появилось… окно.

Это окно мы с Хёнджином решили использовать по-своему. Безумно, рискованно, но по-своему. Мы решили пожениться. Не тайно. Публично. Как Ли Ёнджо и Хёнджин Ли. Это был жест. Заявление. Захват нашего кусочка нормальности в этом безумном мире. И… защита для ребёнка. Легальный отец, легальная семья — меньше вопросов в будущем.

Когда мы объявили об этом своим, реакция была неоднозначной. Минхо долго молчал, оценивая риски, потом кивнул: «Стратегически верно. Закрепляет ваш статус в системе, даёт формальную защиту». Сынмин улыбнулся своей тихой улыбкой и сказал, что подготовит травяные настои для укрепления сил. На Ри, теперь уже заметно окрепшая и с лёгким румянцем на щеках, даже всплеснула в ладоши, а потом смутилась. Феликс начал строить планы насчёт «мальчишника», которые мы быстро отвергли. Чанбин хмыкнул: «Лишь бы алкоголь был хороший». Джисон тут же начал прорабатывать легенду нашего «романтического знакомства» и создавать цифровой след.

А Банчан… Банчан просто посмотрел на нас, на мой уже слегка округлившийся живот (который я тщательно скрывала под свободной одеждой), на решимость в глазах Хёнджина, и вздохнул: «Чёрт с вами. Играйте в свою сказку. Но если что — я вас бить не буду, я просто скажу «я же предупреждал».

Мы разослали приглашения. Скромные, но изысканные. В том числе — во дворец. Джихуну и его новой жене.

Он ответил согласием. Без колебаний.

Свадьба была не такой, как у него. Мы выбрали не Храм Света, а старый, полузаброшенный зимний сад в одной из менее пафосных башен Сектора А. Джисон на время отключил там камеры. Феликс и Чонин украсили пространство не розами, а диковинными светящимися грибами и лианами Сынмина, которые источали мягкий, золотистый свет. Музыку обеспечивал старый аналоговый проигрыватель Хёнджина с коллекцией винтажных записей.

Моё платье. Я сама его выбрала, с помощью На Ри. Оно было белым. Но не ослепительно-стерильным. Тяжёлый атлас, парча. А по подолу, от бедра и ниже, платье было «окроплено» бисером и вышивкой цвета запёкшейся крови — тёмно-бордовой, почти чёрной. Узоры напоминали трещины, разбегающиеся по чистому полю. Фата была полупрозрачной, и одна её половина была такой же кроваво-красной. Это было платье-заявление. Я — чистота, пронизанная трещинами. Я — невеста, несущая в себе память о крови.

Когда я вышла, Хёнджин, стоявший в простом, но безупречно сидящем чёрном костюме, замер. Его глаза, обычно такие сдержанные, расширились. Он медленно выдохнул, и на его губах появилась та самая, редкая, настоящая улыбка.
—Белоснежка, — прошептал он так тихо, что услышала только я. — Моя окровавленная Белоснежка. Идеально.

Церемония была короткой. Мы произнесли стандартные клятвы, но наши взгляды говорили о другом. О обещании выжить. О обещании защитить то, что мы создали. Когда он надевал мне кольцо (простое, из того же тусклого металла, что и его подарок-подавитель, но новое), его пальцы дрожали.

И тут, среди наших близких, под причудливым светом грибов, появились они. Джихун и Ири. Он был в тёмном костюме, она — в нежно-голубом платье, скрывающем её ещё невидимую беременность. Они вошли, и наша маленькая, тёплая вселенная на мгновение застыла. Джихун оглядел зал, его взгляд скользнул по моему платью, и в его глазах мелькнуло что-то — не злоба, не ревность. Понимание. Он увидел символизм. И, кажется, оценил его.

Он не остался надолго. Подошёл к нам после того, как мы обменялись кольцами.
—Поздравляю, — сказал он, и его голос был ровным, почти искренним. — Вы выглядите… подходящей парой. — Он посмотрел на Хёнджина. — Береги её, охотник. Мир редко бывает добр к таким… уникальным цветам.

Потом он повернулся ко мне и сделал то, чего никто не ожидал. Он не стал дарить денег или драгоценностей. Он вынул из внутреннего кармана сложенный лист плотной бумаги с золотой печатью.
—В знак признания ваших заслуг перед государством, — объявил он так, чтобы слышали все, — и как подарок к вашей свадьбе, я возвращаю вам то, что по праву должно было принадлежать вам всегда. Ваш титул и статус.

Он развернул бумагу. Это был указ. О восстановлении титула Принца и Принцессы Королевского Кровия для Хёнджина Ли и Ли Ёнджо. Со всеми вытекающими: огромным пожизненным жалованьем, правом на проживание в одном из восстановленных исторических замков на окраине Сектора А (далеко от дворца), доступом к закрытым архивам, элитному медицинскому обслуживанию, целому штату прислуги. Формально — как дальним, «обнаруженным» родственникам правящей династии. По сути — как… пряникам. Очень большим, очень сладким и очень опасным.

В зале воцарилась гробовая тишина. Банчан побледнел. Минхо замер, его аналитический мозг, наверное, взорвался от вычисления всех возможных последствий. Сынмин перестал дышать. На Ри схватилась за его руку. Даже Феликс потерял дар речи.

Я стояла, чувствуя, как тяжесть браслета на одной руке и тяжесть этого бумажного указа в другой медленно вдавливают меня в пол. Принцесса. Слово, которое так долго было моим проклятым секретом, теперь было официально прикреплено ко мне. Как ярлык. Как мишень.

— Я… мы не можем принять, — выдавила я, глядя Джихуну прямо в глаза.
—Можете, — мягко, но неумолимо парировал он. — И должны. Это не только подарок. Это… исправление исторической несправедливости. Ваша семья, Ёнджо, как выяснили наши архивисты, имела дальние родственные связи с основателями. Вы — последние. И ваш муж, героически служивший Совету, достоин этого статуса. Не отказывайтесь. — Он приблизился на шаг и тихо, только для нас, добавил: — Это лучшая защита, которую я могу вам дать. Под сенью короны даже у самых ревностных охотников опускаются глаза.

Он положил указ мне в руки, кивнул, взял под руку Ири (которая за всё время лишь мило улыбалась) и удалился.

Мы стояли посреди нашего свадебного праздника, который он только что превратил в политическую бомбу замедленного действия. В руках у меня была бумага, дающая мне всё и отнимающая последние остатки свободы.

Праздник продолжался, но радость была отравлена. Банчан мрачно молчал в углу, попивая что-то крепкое. Минхо отошёл с Джисоном — они что-то быстро обсуждали, их лица были напряжёнными. Только Хёнджин казался… не потрясённым, а сосредоточенным. Он взял указ, пробежал глазами.
—Замок. На окраине. Подальше от его глаз. Своя территория. Свои стены. Свои возможности для защиты, — бормотал он, как будто перечисляя плюсы. Но в его глазах я видела ту же тревогу.

Позже, когда мы вернулись в квартиру Сынмина (пока что ещё нашу), я разделась от своего тяжёлого, красно-белого платья и нашла в его складках маленькую, свёрнутую трубочкой записку. Не на бумаге устава. На простом, почти грубом листке. Почерк был знакомым — острым, точным, Джихуна.

Я развернула её. И прочла.

«Ли Ёнджо. Или, вернее, Лилит.

Я знаю. Я знал почти с самого начала. Твоя тишина… она была не такой, как у других. В ней была глубина. Отзвук того самого зеркального звона, что мы пытались стереть. Я искал артефакт. Нашёл человека. И понял, что не хочу тебя убивать.

Ты не грех. Ты — воспоминание. А воспоминания, даже самые болезненные, нельзя стирать. Их нужно… поместить в надёжное место. Под стекло. Охранять.

Этот титул, этот замок — твоё стекло. И твоя охрана. Пока ты будешь там, в сиянии принцессы, никто из моих ястребов не посмеет поднять на тебя руку. Они будут думать, что это мой каприз. Моя новая игрушка.

Желаю тебе счастья с твоим охотником. Он сломал себя ради тебя. Это достойно уважения. Береги себя. И то, что ты носишь под сердцем. Пусть ваша сказка будет… менее кровавой, чем могла бы.

Принцесса Белоснежка.

💋»

Последние символы — сердечко и два отпечатка губ — смотрелись жутко и нелепо.

Я долго сидела, сжав записку в руке, пока бумага не стала влажной от пота. Он знал. Всё знал. И… отпустил? Нет. Заключил в самую красивую, самую прочную тюрьму, какую мог придумать. Тюрьму из титулов, богатства и своей «милости». Мы были спасены. И пойманы. Навсегда.

Я подошла к окну, глядя на ночной город. Где-то там, в своём сияющем дворце, он обнимал свою пустую куклу-жену и строил планы очищения мира. А здесь, в тишине, я держала его прощальный поцелуй на бумаге и ощущала под сердцем тихий толчок новой жизни. Нашей жизни. В золотой клетке, которую он нам подарил.

Принцесса Белоснежка. Отравленная, усыплённая, но не мёртвая. И охотник, который должен был вырезать ей сердце, теперь стоял на страже у её хрустального гроба. Наша сказка только начиналась. И она обещала быть долгой, прекрасной и невыносимо горькой. Как вкус яблока, от которого не спасет ни один поцелуй.