Зеркало Белоснежки

Три месяца. Девяносто дней тайны, которая стала нашим воздухом, нашей кровью, нашей тихой, безумной крепостью. Мы с Хёнджином научились жить в двух мирах. В одном — я была Ли Ёнджо, объект растущего интереса Верховного Арбитра, странная тихая биолог. В другом — я была просто Лилит. Девушкой, которая могла целовать его в полутьме заброшенных тоннелей, смеяться над его неуклюжими попытками шутить, слушать, как он говорит о будущем, которое мы оба знали, вероятно, не наступит.

Наши встречи были редкими, выстраданными, как глоток воды в пустыне. Краткие свидания в нейтральных кафе, где наши ноги под столом переплетались, а глаза говорили больше, чем уста. Долгие прогулки по крышам, где ветер уносил слова, и можно было просто молчать, держась за руки. И однажды… однажды он рискнул привести меня к себе.

Его апартаменты в Секторе А были непохожи на стерильные казённые ячейки. Это было просторное, почти пустое помещение с панорамными окнами и минимумом мебели. Но везде лежали следы него. Стека сборников странной музыки. Старый печатный станок в углу, на котором он что-то печатал по ночам, когда не мог спать. Запах — озон, металл и под ними тёплый, мужской шлейф, который сводил меня с ума.

Тот вечер не планировался. Мы просто сидели на широком подоконнике, пили что-то крепкое и горькое, смотрели на дождь, стекающий по стеклу. Говорили о чём-то неважном. А потом разговор смолк. И в тишине, нарушаемой только стуком капель, напряжение достигло точки кипения.

Я посмотрела на него. Он смотрел на меня. В его глазах была не только привычная тяжесть. Была жажда. Та самая, которую я чувствовала и в себе. Жажда не просто прикосновения. Жажда подтвердить, что мы живы. Здесь. Сейчас. Вопреки всему.

Я первой пошевелилась. Сняла с его руки перчатку, прижала ладонь к своей щеке. Он вздохнул, и этот звук был похож на стон. Потом его руки были уже на мне, грубые и невероятно нежные одновременно. Он снял с меня куртку, его пальцы скользнули под край свитера, коснулись кожи на талии. Я вздрогнула, не от холода — от электрического разряда, прошедшего по всему телу.

Мы не дошли до спальни. Оказались на полу, на грубом, но мягком ковре. Одежда слетала какими-то клочьями, мы не обращали внимания на пуговицы, на швы. Нас не интересовала поэзия. Нас интересовала правда. Правда его тела над моим, правда его кожи под моими губами, правка боли, когда он вошёл в меня (я была девственницей, и он понял это по моему резкому вдоху, замер, извинился хрипло, но я впилась ногтями ему в спину, заставив двинуться снова).

Это был не секс. Это была битва. Битва за ощущение, за жизнь, за право чувствовать что-то, кроме страха. Он был силён, быстр, почти безжалостен в своей страсти, но каждый его жест, каждый толчок был одновременно и вопросом, и утверждением: «Ты здесь? Я здесь? Мы живы?» Я отвечала ему тем же — царапая, кусая, сжимая его внутри себя, пока мир не распался на яркие, белые вспышки за закрытыми веками и на низкий, сдавленный крик, сорвавшийся с его губ, когда он потерял контроль.

Мы лежали потом, слипшиеся от пота, дрожащие, и я чувствовала, как его сердце бьётся о мою грудь с такой же бешеной частотой, что и моё. Он не говорил «люблю». Он просто обнял меня так крепко, что стало больно, и прошептал в мои волосы: «Никогда. Никогда никому».

Это «никому» висело над нами, как дамоклов меч. Потому что был Джихун.

Его ухаживания стали навязчивыми, почти болезненными. Он не просто приглашал на ужин. Он дарил цветы — редкие, генномодифицированные орхидеи, которые пахли не землёй, а химией. Присылал книги — старые, дорогие фолианты по биологии с дарственными надписями: «Пытливому уму». Он стал появляться в публичных местах, где бывала «Ли Ёнджо», словно случайно. Его внимание было тяжёлым, влажным, как туман. В нём не было страсти Хёнджина. Было право собственности. Он видел во мне красивую, сложную вещь, которая заинтересовала его, и теперь он был намерен этой вещью завладеть.

А потом пришло письмо. Не электронное. Настоящее, в конверте из тяжёлого пергамента, запечатанное личной печатью Арбитра. Внутри лежало короткое послание и… кольцо. Не обручальное в классическом понимании. Массивное, из белого золота, с огромным, холодным сапфиром, в глубине которого мерцали зловещие искры. В письме было всего несколько строк:

«Ли Ёнджо. Наше общество стоит на пороге великого очищения. Но даже у вершины должна быть прочная основа. Рядом должен быть тот, кто понимает тишину. Кто видит суть вещей. Вы — та единственная, в чьём присутствии мир обретает ясность. Сделайте мне честь. Станьте моей женой. Дайте мне вашу руку и позвольте мне построить новую эру рядом с вами. Ваш Джихун.»

Я прочитала эти строки, сидя на своей кровати, и мир поплыл. Рука, державшая бумагу, задрожала. Кольцо выскользнуло из конверта и упало на одеяло с глухим, металлическим стуком. Оно было красивым. И абсолютно чудовищным.

Я разрыдалась. Не из страха. От бессилия. От ярости. От того, что моё хрупкое, украденное счастье с Хёнджином сейчас растопчут этой безумной, холодной рукой. Я любила его. Любила того, с кем делила тишину на крышах, чьё тело помнила каждой клеткой, чьё хриплое «никому» было моим талисманом. И этот… этот монстр в человеческом облике предлагал мне стать его трофеем. Его чистой, тихой супругой в мире, который он собирался выжечь дотла.

Когда я рассказала Хёнджину (тайком, в нашей общей точке — заброшенной оранжерее на крыше соседней башни), я увидела, как в его глазах вспыхнуло что-то первобытное, дикое. Он схватился за перила так, что металл затрещал.
—Жениться? — его голос был тихим, но в нём звенела сталь, нагретая докрасна. — Он посмел… Он осмеливается думать, что может…
Он не договорил,но я видела, как его мышцы налились силой, готовой к разрушению. Это была не просто ревность. Это была ярость хищника, у которого отнимают добычу. И это было опасно. Один его неверный шаг, одна вспышка гнева перед Джихуном — и всё рухнет.

Банчан, когда узнал, чуть не разнёс голограмму с отчётом кулаком.
—Абсолютно, категорически, под страхом смерти — НЕТ! — рычал он, его лицо было багровым. — Это не брак! Это плен! Это золотая клетка с камерой наблюдения в каждом углу! Он запрёт тебя в своих покоях, и мы потеряем тебя навсегда! Он будет «оберегать» свою чистую, непорочную жену от всего мира, включая нас!
—Отказать публично — значит подписать себе смертный приговор, — холодно заметил Джисон, но даже он был бледен. — Он не примет отказа. Он воспримет это как личное оскорбление. Как предательство его идеала.
На Ри,сидевшая рядом с Сынмином и державшая его руку, посмотрела на меня своими большими, уже не пустыми глазами.
—Леди Лилит… — она редко обращалась ко мне по имени, данному Джихуном, но сейчас сделала исключение. — Я была вещью. Я знаю этот взгляд. Он смотрит на вас не как на человека. Как на редкий экспонат, который должен стоять на его полке. Не идите на полку. Даже если она из золота.

Но самое страшное ждало меня позже. Я заметила, что цикл, который Сынмин так тщательно регулировал, сбился. Прошёл срок, потом ещё. Непривычная тошнота по утрам, которую я списывала на стресс. Обострённое обоняние. И странная, тянущая тяжесть внизу живота, не похожая на боль перед месячными.

Страх, острый и ледяной, сковал меня. Я молчала несколько дней, надеясь, что ошибаюсь. Потом не выдержала и шепнула Феликсу, когда он зашёл с очередной порцией «культурного отдыха» (новой партией дурацких фанфиков).
—Мне нужен тест. Самый точный. И… тихий.

Он посмотрел на меня, и все шутки слетели с его лица. Он кивнул, не задавая вопросов. Через день принёс маленький, тонкий сканер-биоанализатор, украденный из какой-то частной клиники.
—Просто подуй, — сказал он коротко.

Я подула в трубку. Прибор тихо пискнул, на экране замелькали цифры. Феликс смотрел на них, и его лицо становилось всё более каменным. Потом он выдохнул.
—Беременность. Приблизительный срок… десять-одиннадцать недель. Уже слишком для… прерывания. Даже здесь. Риск непоправимого вреда тебе.

Мир не перевернулся. Он просто остановился. Звуки отдалились. Я села на пол, ощутив под собой холодный полимер, но не почувствовав его. Ребёнок. Хёнджина. Внук палача и последняя принцесса Лунных Зеркал. Дитя, зачатое в ярости и отчаянии на ковре в пустой квартире, под стук дождя.

Когда я рассказала Хёнджину, мы встретились на том же месте на крыше. Он выслушал меня, не перебивая. Его лицо было маской. Потом он медленно опустился на колени передо мной и прижался лбом к моему животу, обхватив мои бёдра руками. Его плечи затряслись. Я думала, он плачет. Но когда он поднял голову, в его глазах не было слёз. Было что-то потрясённое, дикое, бесконечно нежное и смертельно испуганное.
—Ребёнок, — прошептал он, и его голос сорвался. — Наш.
—Да, — выдохнула я, и сама не поняла, что чувствую. Ужас? Да. Но и… странную, жгучую нежность.
—Мы не можем… я не могу… — он замялся, потерянный, как мальчишка. — Джихун… если он узнает…
—Он не узнает, — резко сказала я, уже чувствуя, как инстинкт защиты этого крошечного, нежеланного жизни закипает внутри, затмевая всё. — Никто не узнает. Пока.

Он встал, обнял меня, и в его объятиях была уже не страсть, а что-то иное. Ответственность. И безумная, слепая решимость.
—Я найду способ. Мы уедем. Всё бросим и уедем. В Японию. В подземные города. Куда угодно.
—А они? — я кивнула в сторону, где были Сынмин, На Ри, другие. — А все остальные, кого он сожжёт?
Он замолчал.Мы оба знали ответ. Бегство было предательством. Но что оставалось? Принять предложение Джихуна? Выдать ребёнка за его? Моя маска не выдержала бы девяти месяцев близости. Или… или сделать что-то безумное. Что-то, о чём я боялась даже думать.

Мы стояли, прижавшись друг к другу, над бездной ночного города, а внутри меня рос новый, крошечный мир. И узел, в который мы все попали, стал ещё туже, ещё болезненнее. Теперь в нём было не две жизни. Три. И каждая висела на волоске.

Цитата, которую я когда-то прочла в одной из книг Сынмина, вертелась в голове, как нож: «Иногда жизнь даёт тебе не выбор, а лабиринт, где каждый выход — это вход в новую ловушку. И единственный способ не сойти с ума — перестать искать выход и начать менять правила игры».

Но какие правила можно изменить, когда у тебя в чреве растёт будущее, а на пальце лежит холодное кольцо от человека, который это будущее, не колеблясь, уничтожит?