Зеркало Белоснежки

Стены в их командном центре не были звуконепроницаемыми. Или, может быть, они специально сделали их такими — чтобы я слышала. Чтобы я знала, что мои страхи считают бредом. Чтобы я понимала своё место.

Я прижалась к холодной поверхности двери в своей комнате, затаив дыхание. Голоса доносились приглушённо, но слова были отчётливыми, как лезвия.

— …абсолютный бред. — Это был голос Банчана, грубый, наполненный раздражённой усталостью. — Камуфляж такого уровня? В наших системах? Он бы оставил следы. Хотя бы энергетический шлейф. Ничего. Чисто.

— Она описала ощущение «дрожания воздуха». Как над асфальтом в зной. — Это Джисон, его голос ровный, аналитический. — Это соответствует описанию оптического искажения в техно-отчётах Храма по проекту «Фантом». Теоретически возможно.

— Теоретически, — в голосе Минхо прозвучало холодное, стальное терпение. — Практически — для этого нужен доступ к ядру их разработок и импланты последней, несерийной версии. У Хёнджина есть и то, и другое.

— Но зачем? — Чей-то голос, тихий и глухой — возможно, Чонин. — Рисковать таким дорогим оборудованием и раскрытием себя ради… визуального контакта? Он бы взял её. Или убил. Или поставил метку. Он просто пришёл, посмотрел и ушёл? Не верится.

— Если это был он, — сказал Минхо, и в его тоне появилась та самая опасная, хищная мягкость, — то он уже всё знает. И тогда он не торопится. Он ждёт. Играет. Или… он не уверен. В цели. В приказе. В нас.

— Слишком много «если», — рявкнул Банчан. Я представила, как он встаёт, проходит по комнате. — Мы не можем перестраивать всю операцию на основе видений испуганной девочки. У нас есть дыры в безопасности — да. Джисон, займись этим. Но пока — считаем это галлюцинацией на фоне стресса. Так проще. Так безопаснее для всех.

— Включая для неё? — тихо спросил Минхо.
—Особенно для неё, — ответил Банчан без паузы. — Если она будет видеть охотников в каждом углу, она сломается ещё до того, как научится чихать в нужную сторону. Закрепи её в реальности. В тренировках. В рутине. Глаза ей на мозоли, а не на призраков.

Разговор затих, сменившись неразборчивым бормотанием и звуками голографических интерфейсов. Я отлипла от двери, медленно сползла по ней на пол. В ушах звенело. «Видения испуганной девочки». «Галлюцинация». Они решили. Они выбрали удобную правду.

И в этом была их слабость. Та самая, которой, возможно, уже воспользовался невидимый гость. Они слишком верили в свои стены. Слишком не верили в мои нервы.

Я поднялась, подошла к центру комнаты. Две недели. Четырнадцать дней этой странной, выморочной жизни. Расписание было железным: подъём, скудный завтрак (теперь без излишеств), три часа утра с Минхо или одним из других, потом обед, чтение старых книг из их архива, вечером — снова тренировка, ужин, сон.

И за эти две недели я… изменилась.

Я не просто научилась «шевелить ниточками». Я научилась их чувствовать. Каждую. Ту, что отвечала за зрение — тонкую, как паутина, звонкую. Ту, что шла к ногам — толстую, упругую, тёмную. Ту, что пряталась в глубине живота и пульсировала тёплым, опасным гулом, когда я злилась. И те обрубки, которые болели, — я научилась обходить их стороной, не трогать.

Я могла теперь, закрыв глаза, заставить свою руку стать невесомой. Могла создать вокруг пальцев лёгкую, едва заметную дымку искажения — не разрыв, а лишь намёк на него. Могла, сосредоточившись, погасить звук своего дыхания, сделать шаги бесшумными. Минхо называл это «теневым шагом» — первым, самым примитивным уровнем маскировки.

Сегодня утром он принёс зеркало. Не артефакт. Просто старое, треснувшее зеркало в деревянной раме.
—Отражение — самый простой проводник, — сказал он. — Посмотри в него. Не на себя. На то, что за тобой.
Я смотрела.Видела свою короткую стрижку, большие глаза, бледное лицо. А потом… потом я сдвинула фокус. Не глазами. Внутренней нитью, отвечающей за зрение. И зеркало задрожало. И в его глубине, на долю секунды, отразилось не моё лицо, а… комната. Но другая. Та же, но пустая. И в углу той комнаты стояла тень. Моя? Или…
Я моргнула,и видение пропало. Но Минхо видел. Он видел, как поверхность зеркала на мгновение стала жидкой, как ртуть.
—Хорошо, — произнёс он, и в его голосе прозвучало то самое редкое, скупое удовлетворение. — Очень хорошо. Ты учишься быстрее, чем я ожидал. Инстинкты просыпаются.

Он забрал зеркало, но его одобрение осталось со мной, как тёплый уголь в груди. Первое за всё это время признание, что я не просто обуза, не просто «артефакт». Что во мне есть что-то, что стоит усилий.

А в это время, в сверкающих неоном недрах Центрального Командования Совета, Хёнджин стоял по стойке смирно перед голограммой Высшего Арбитра.

Голограмма была лишена чётких черт, лишь размытый силуэт в кресле и два холодных, синих точки-глаза.
—Отчёт неудовлетворительный, Охотник Ли. Две недели. Ноль результата. Объект «Корона» испарился.
—Мы прочёсываем нижние секторы, — голос Хёнджина был ровным, металлическим, без единой трещинки. Внутри всё было иначе. — Есть свидетельства о возможных подземных сетях, использованных Ночниками…
—Свидетельства! — голос Арбитра был синтезированным, но в нём сквозило ледяное презрение. — Нам нужны результаты. А не оправдания. Храм Зеркал теряет терпение. Они считают, что объект мог быть перемещён наверх. В наш сектор.
Хёнджин не дрогнул.«Наверх». Они уже догадываются.
—Это маловероятно. Слишком рискованно для них.
—Тем не менее, проверьте. Получите санкцию на выборочные проверки жилых комплексов. Начните с наименее лояльных районов. И, Хёнджин… — голограмма наклонилась вперёд. — Следующая проверка — через семь дней. Если к тому времени объект не будет обезврежен… вас отстранят. И передадут дело в Отдел Внутреннего Расследования. Вы понимаете, что это значит.
—Понимаю, — сказал Хёнджин. Он понимал. Это означало пытки. Вскрытие его имплантов. И смерть. Как неудавшегося инструмента.
—Не подведите нас.
Голограмма погасла.

Хёнджин вышел из кабинета. Его лицо было маской. Он прошёл по сияющим, пустым коридорам, сел в свой градовоз, отправился в свои апартаменты. Всё, как обычно. Ничего необычного.

Дома он первым делом зашёл в ванную. Снял форму, бросил её в дезинфекционную камеру. Встал под душ. Вода, идеальной температуры, лилась на его кожу. Он стоял неподвижно, запрокинув голову, глядя в потолок. Вода смывала с него не грязь. Она смывала взгляды, давление, тихий шепоток предательства, который теперь жил у него в голове. Он думал о том, как легко было бы — взять отряд, вломиться в ту башню, разнести их гнездо к чёртям и вытащить её. Выполнить приказ. Спасти свою шкуру.

Но его руки, опёртые о кафель, сжались в кулаки. Не из-за гнева. Из-за чего-то другого. Из-за той картинки, что всплывала перед глазами каждый раз: её лицо. И за ним — списки младенцев в отчёте о зачистке. Его дед. Порочный круг.

Он выключил воду, вытерся грубым полотенцем. Надел простые чёрные брюки и свободную рубашку. Приготовил себе еду — безвкусный, питательный гель, обогащённый протеинами и витаминами. Съел его стоя, у окна, глядя на город. Потом включил новости.

Голограмма ведущего, улыбающегося мёртвой, пластмассовой улыбкой, вещала об успехах Совета в стабилизации энергосетей, об очередной партии «социально адаптированных» Ночников, отправленных на полезные работы, о предстоящем празднике Света. Всё было гладко. Идеально. Лживо.

Он выключил новости. Тишина в апартаментах стала абсолютной. Он подошёл к сейфу, достал ту самую чёрную флешку. Держал её в руке, ощущая её невесомый вес и невероятную тяжесть. Вся правда была здесь. Его козырь. И его смертный приговор.

Он спрятал флешку обратно. Семь дней. У него было семь дней, чтобы принять решение. Которое уже было принято в ту секунду, когда он стёр её из отчёта. Он не отдаст её Совету. Но что он будет делать? Не знал. Пока — наблюдал. И ждал.

---

У них, в их штаб-квартире, жизнь шла своим чередом. Джисон дни напролёт проводил за взломом и усилением своих систем, пытаясь найти ту самую теоретическую дыру. Минхо выезжал на задания, возвращался молчаливым, иногда с новыми синяками или со свежими артефактами для тренировок. Банчан координировал сеть, его лицо становилось всё мрачнее.

А я, вечером, после ужина (опять питательный батончик и витаминный напиток), взяла с полки одну из книг, что принёс Феликс. У них была небольшая, странная коллекция — уцелевшие бумажные книги из прошлого. Детективы. Фантастика. И… романы.

Книга в моих руках была потрёпанной, с облезлой обложкой. «Сумерки». Автор — Стефани Майер. Я открыла её на случайной странице. Глаза скользили по строчкам, но мозг отказывался воспринимать смысл. Потом я нашла абзац и зачитала про себя, как заклинание:

«Я никогда не видел себя в роли героя. Что до трагедии… ну, я не стремился к ней специально. Она просто настигла меня, как ночной поезд. И так же безжалостно протащила по шпалам, оставив в клочьях всё, что я знал о себе и о мире. Теперь я стоял среди обломков и не понимал, как жить дальше. И самое страшное было не в боли. А в том, что часть меня… часть меня наслаждалась этим разрушением. Потому что в нём я наконец-то был жив. По-настоящему. Даже если эта жизнь была предсмертной агонией».

Я замерла. Слова будто впились в кожу. «Ночной поезд». «Обломки». «Наслаждалась разрушением». Это было про меня. Не про вампиров и любовь. Это было про меня. Про то, как моя старая жизнь разбилась вдребезги. И про тот странный, запретный трепет, который я иногда чувствовала, когда сила вырывалась наружу. Да, это было страшно. Больно. Но это было настоящее. В отличие от всей моей предыдущей, притворной жизни.

Я закрыла книгу, прижала её к груди, поверх кулона. Где-то там, в сияющем аду Сектора А, охотник, видевший меня, решал мою судьбу. Здесь, в этой золотой клетке, мои тюремщики-спасители готовили меня к чему-то. А я сидела и читала древние сказки о монстрах и любви, находя в них больше правды, чем во всём, что мне говорили.

Семь дней, сказали они Хёнджину. Семь дней до чего?

Я положила книгу на тумбочку, погасила свет и лёгла в постель, уставившись в темноту. Внутри меня тихо гудели найденные нити силы. Обрубки памяти ныли тупой болью. А в груди, рядом с кулоном, зрело новое, странное чувство — не страх, не покорность. Нетерпение.

Кончится ли когда-нибудь эта тишина? И что придёт ей на смену — взрыв, который разнесёт нас всех, или что-то иное? Я не знала. Но впервые за долгое время я хотела это узнать. Даже если это знание будет последним.