Зеркало Белоснежки

Он ушёл. Но ощущение его присутствия осталось, впилось в стены, в воздух, в мою кожу, как запах дыма после пожара. Я сидела на краю кровати, дрожа не от холода, а от адреналиновой дрожи, которая никак не могла найти выход. Мне хотелось кричать. Стучать в дверь. Выть от ужаса и бессилия. Он был здесь. Охотник. В самой сердцевине их крепости.

Но разум, холодный и чёткий, пробивавшийся сквозь панику, шептал: а если это проверка? Если это они сами — Минхо, Джисон — испытывали мою реакцию? Какой-то их изощрённый тест? Я сжала кулаки до боли. Нет. Тот энергетический отпечаток... он был чужим. Остро-световым, режущим, невыносимым. Это не был Ночник.

Значит, их защита не идеальна. Значит, мы все — я в этой клетке, они в своей иллюзии безопасности — уже на волоске от падения.

Дверь открылась прежде, чем я успела принять хоть какое-то решение.

В проёме стоял Минхо. В той же чёрной, облегающей одежде. Его глаза в искусственном свете комнаты не светились, но казались невероятно тёмными, почти чёрными. Он нёс с собой что-то — небольшой металлический ящик.

— Встань, — сказал он, не здороваясь. — Сегодня мы начинаем.

— Кто-то был здесь, — выпалила я, поднимаясь. Голос сорвался, предательски дрогнув. — Только что. В комнате. Я чувствовала.

Минхо на долю секунды замер, его взгляд стал острее. Он обвёл комнату глазами, будто сканируя невидимые следы.
—Описание, — отрезал он.

— Никакого. Никого не было видно. Но... воздух дрожал. В углу. И давление... было ощущение, что кто-то смотрит. Очень близко.

Он молча подошёл к тому углу, где я видела искажение. Присел, провёл рукой над полом, потом по стене. На его запястье мелькнул свет индикатора какого-то устройства.
—Следов проникновения нет. Ни тепловых, ни энергетических. Двери и вентиляция под контролем. Возможно, это был побочный эффект препарата Сынмина. Или твоё собственное восприятие начало обостряться. Это бывает с пробуждением силы — паранойя, галлюцинации.

— Это не галлюцинация! — я сделала шаг к нему, забыв про осторожность. — Я чувствовал... его. Это был Охотник. Его энергия... она как лезвие!

Минхо выпрямился. Его лицо было невозмутимым, но в глубине глаз что-шевельнулось — настороженность? Недоверие?
—Даже если это так, — сказал он тихо, — что ты предлагаешь? Поднять тревогу? Закрыть всю операцию и бежать, потому что тебе показалось? У нас есть протоколы. Системы. И если бы здесь был Охотник такого уровня, чтобы пройти их незамеченным, мы были бы уже мертвы или в камерах. Сейчас ты важнее как ученик, чем как жертва паранойи. Понятно?

Его слова были логичны. Холодны. И они отрезали мне путь к дальнейшим разговорам об этом. Он не верил. Или не хотел верить. Стратег. Он видел в моём страхе слабость, помеху. А помехи устраняют.

Я отступила, сжав губы. Внутри всё кипело от обиды и страха. Но спорить было бесполезно.

— Что мы начинаем? — спросила я глухо.

— Учиться контролю, — он поставил ящик на столик, открыл его. Внутри, на чёрном бархате, лежали несколько предметов. Не артефакты. Что-то вроде... геометрических фигур из тусклого металла. Кубы, сферы, пирамиды. И пара толстенных, потрёпанных книг в кожаных переплётах. — Первый урок — осознание. Сила не берётся из ниоткуда. У неё есть источник в тебе. И у неё есть цена. Ты должна найти первое и принять вторую.

Он взял один из кубов, протянул мне. Металл был холодным и невероятно тяжёлым для своего размера.
—Это подавитель. Очень слабый. Он создаёт вокруг себя поле, гасящее любые тонкие энергетические импульсы. Твоя задача — прочувствовать его. Не силой. Вниманием. Закрой глаза.

Я неохотно взяла куб, села на пол, скрестив ноги. Кулон на груди отозвался на прикосновение к металлу лёгким, тревожным вибрационным звоном, который отдался в зубах.

— Закрой глаза, — повторил Минхо. Он сел напротив, наблюдая. — Дыши ровно. И просто... слушай. Не ушами. Тем, что внутри.

Я закрыла глаза. Сначала была только темнота и навязчивые образы — искажение в углу, невидимый взгляд. Я пыталась отогнать их. Дышала, как могла ровнее. Держала в руках холодную, инертную тяжесть.

И постепенно... стало происходить. Сначала я почувствовала пульсацию в висках. Потом — лёгкое головокружение, знакомое предвестие обморока. Но на этот раз я не боролась с ним. Я позволила себе погрузиться в это странное состояние полусна-полубдения.

И тогда я увидела. Не глазами. Внутренним взором.

В центре моей груди, там, где был кулон, сияла точка. Не светлая и не тёмная. Это было похоже на крошечное, идеальное зеркальце, которое отражало... ничего. Абсолютную пустоту. От неё во все стороны, как корни дерева или трещины на стекле, расходились тонкие, едва видимые нити. Одни уходили вглубь, в живот, в ноги — густые, тёмные, тяжёлые. Другие — к голове, к вискам — тонкие, звенящие, болезненные. А третьи... третьи были оборваны. Обрублены. И из этих обрубков сочилась тупая, ноющая боль. Та самая, что приходила от герба.

И вокруг этой моей внутренней карты, куб в моих руках создавал... пустоту. Не поле. Скорее, зону мёртвой тишины. Он не давал нитям вибрировать. Приглушал их.

— Чувствуешь? — голос Минхо прозвучал где-то очень далеко.
—Да, — прошептала я. — Он... глушит.
—Хорошо. Теперь отпусти его. Просто положи перед собой. И попробуй... коснуться одной из этих нитей. Самой тонкой. Ту, что идёт к правой руке.

Я открыла глаза, положила куб на пол. Закрыла их снова. Нашла в той внутренней схеме тонкую, светлую нить, ведущую к пальцам. Я не знала, как её «коснуться». Я просто... захотела, чтобы моя рука стала легче. Чтобы воздух вокруг пальцев заструился.

И тут же почувствовала, как из кончиков пальцев потянулись тончайшие, невидимые щупальца. Они коснулись воздуха, и в нём появилась лёгкая-лёгкая рябь. Как над пламенем свечи.

— Вижу, — сказал Минхо, и в его голосе прозвучало удовлетворение. — Очень слабо. Но уже управляемо. Теперь останови. Не силой воли. Представь, что ты перекрываешь кран. Ту самую нить.

Я попыталась. Сначала ничего не выходило. Нить дрожала, щупальца колебались. Потом я вспомнила ощущение куба — этой мёртвой зоны. И представила, как эта зона возникает вокруг самой нити. И она... замерла. Рябь исчезла.

Я открыла глаза. Рука была обычной. Но я чувствовала себя так, будто пробежала километр. Сердце билось часто, во рту пересохло, а в голове стоял лёгкий звон.

— Неплохо, — Минхо кивнул. В его глазах на мгновение вспыхнуло что-то, что можно было принять за одобрение. — Для первого раза — более чем. Большинство Ночников неделями не могут найти свой источник, не то что коснуться его. В тебе есть... врождённое понимание. Инстинкт.

Он встал, взял ящик.
—Упражняйся. По часу утром и вечером. Находи разные нити. Пробуй их шевелить, а потом останавливать. Без фанатизма. Если заболит голова или начнётся носовое кровотечение — сразу прекращай. Сынмин проверит тебя позже.

Он направился к двери.
—И, Лилит, — он обернулся на пороге. — Охотники не всесильны. Наши системы надёжны. Сосредоточься на том, что можешь контролировать. На своей силе. Потому что если тот, кого ты почувствовала, и правда существует... тебе понадобится нечто большее, чем паранойя. Тебе понадобится оружие. И ты носишь его в себе.

Он ушёл. Я осталась сидеть на полу, в тишине, которая теперь казалась менее враждебной, но более сложной. Он не поверил мне. Но он дал инструмент. Противоречивый, холодный, но инструмент.

Я не успела даже встать, как дверь снова открылась. Вошёл Джисон. С голографическим планшетом в руках. Его лицо было, как всегда, чистым листом.

— Минхо доложил о прогрессе. Поздравляю, — сказал он без интонации. — Теперь второй этап. Ассоциации. Садись.

Я с тяжестью в конечностях поднялась и села напротив него. Он вызвал на планшете изображение. На этот раз не символы, а... люди. Старые фотографии, по-видимому, с мест преступлений или архивные снимки.
—Смотри на лица. Говори первое, что придёт в голову. Не задумывайся.

Первое фото — мужчина в форме старого образца, до Совета. Суровое лицо.
—Чужой, — выдохнула я.
Второе— женщина с добрыми, усталыми глазами.
—Мать.
Третье— ребёнок, девочка, смотрящая прямо в камеру.
Я замерла.В горле встал ком. Девочка... у неё были такие же, как у меня, глаза. И в уголке губ — такая же родинка.
—Я... — я не могла вымолвить слово.
—Реакция зафиксирована, — холодно констатировал Джисон, меняя фото. — Повышение давления, сужение зрачков, выброс кортизола. Знакомо. Почему?

— Не знаю, — солгала я, отводя взгляд. Это была я. Детская фотография. Из того самого прошлого, которое они пытались стереть.

Джисон не настаивал. Показал ещё несколько изображений — места, здания, странные устройства. Мои ответы были краткими, а внутренняя дрожь нарастала. Он выжимал из меня соки, каплю за каплей, без давления, просто показывая картинки и считывая реакцию моего тела.

В конце он показал последнее изображение. Символ, но другой. Перекрещенные меч и ключ.
—Совет Света, — пробормотала я.
—И что ты чувствуешь?
—Ничего.
—Врёшь. Микронапряжение лицевых мышц, характерное для подавленного страха. Интересно. Ты боишься не самого Совета. Ты боишься... чего-то конкретного в нём. Возможно, человека.

Он выключил планшет.
—На сегодня достаточно. Ты устала. И ты снова начинаешь трогать кулон, когда лжёшь. Над этим тоже надо работать.

Он удалился так же бесшумно, как и появился. Я осталась сидеть, чувствуя себя вывернутой наизнанку, разобранной на детали и неправильно собранной обратно.

Прошло, наверное, полчаса. Я уже почти задремала, сидя на полу, прислонившись к кровати, когда дверь снова открылась. На этот раз вошёл Феликс. С подносом. На нём стояла глубокая миска, от которой валил пар и волшебный, сложный аромат — что-то мясное, пряное, с нотками имбиря и чего-то неуловимого.

— Устала? — спросил он, ставя поднос на столик. — Учуять могу. От тебя пахнет выжженными проводами и страхом. Держи, это поможет.

Он присел рядом, не на стул, а прямо на пол, как равный. В миске оказался насыщенный суп с лапшой, кусками курицы, яйцом и зелёным луком. Рамён. Настоящий. Не синтетический порошок, а тот самый, из легенд.

— Откуда? — прошептала я, не в силах оторвать взгляд от миски.
—Умею готовить, — улыбнулся он. — Это хобби. Немного ностальгии. Ешь, пока горячий.

Я взяла палочки. Руки всё ещё дрожали. Я подцепила лапшу, отправила в рот. Вкус взорвался на языке — густой, солёный, умами, с глубиной и теплом. Это было не просто питание. Это была нежность. Та самая, которой не было в этом мире уже очень давно. У меня снова навернулись слёзы, но на этот раз — от чего-то другого. От простой, человеческой доброты, которой не ждала.

— Спасибо, — сказала я, и голос снова дрогнул, но уже не от страха.
—Не за что, — он смотрел, как я ем, и в его глазах не было ни жалости, ни расчёта. Была какая-то тихая, грустная теплота. — Знаешь, я думаю, ты была права. Насчёт того, что кто-то был в комнате.

Я чуть не поперхнулась, подняла на него глаза.
—Ты... веришь?
—Я верю тому, что чувствую. А я чувствую остаточное напряжение в воздухе. Очень слабое. И не наше. Оно... слишком правильное. Слишком технологичное. Минхо — стратег. Он думает схемами и вероятностями. А я... я чувствую оттенки. Запахи лжи. И сегодня в твоём страхе пахло не выдумкой. Пахло настоящей опасностью.

Он помолчал, давая мне проглотить ещё один кусок.
—Но Минхо тоже прав. Кричать об этом бесполезно. Нужно быть умнее. Сильнее. Если охотник и правда нашёл нас... значит, у нас есть шпион. Или дыра в системе. И то, и другое мы найдём быстрее, если будем вести себя как обычно. А тебе... тебе нужно научиться не просто шевелить силой. Тебе нужно научиться прятать её. И себя вместе с ней. Быть тише воды, ниже травы. Потому что за тобой теперь идёт охота на уровне, которого ты ещё не понимаешь.

Он встал, потянулся.
—Ешь. Отдыхай. И не теряй этот огонёк в глазах. Тот, что сквозь страх пробивается. Он нам всем понадобится.

Он ушёл, оставив меня с миской невероятно вкусного супа и с гудящей от новых мыслей головой. Кто-то верил мне. Хотя бы один человек.

Я доела суп до последней капли, чувствуя, как тепло разливается по всему телу, давая силы. Потом легла на кровать, уставившись в потолок.

Они были все разные. Минхо — холодный учитель. Джисон — бездушный аналитик. Феликс — странный защитник. И где-то снаружи — невидимый охотник, который уже заглядывал мне в душу.

А я... я сидела в центре этого паука, с куском древней силы в груди и обрубками памяти, которые начинали болеть всё сильнее. Урок Минхо показал мне карту моего внутреннего ада. Теперь мне предстояло научиться по ней ходить. И, возможно, найти выход.

Или создать новый вход. Для того, кто уже стучится.