Пульс тишины

«Есть вещи, которые ломают не тело — душу.
Ты можешь выжить после удара, но не после предательства собственного тела.
И когда ты лежишь в темноте, привязанный к кровати, а чужой рот делает с тобой то, о чём ты никогда не просил, — ты перестаёшь быть собой.
Но где-то наверху, в больничной палате, один человек держит другого за руку и шепчет: "Вернись".
И это единственное, что не даёт тьме поглотить всё».

---

Хёнджин обшарил всё. Каждый закоулок. Каждую заброшку. Каждый подвал, чердак и ржавый гараж в радиусе пяти километров от школы. Его ноги гудели, руки были исцарапаны о колючую проволоку и битое стекло, а в голове стоял туман — густой, вязкий, сотканный из недосыпа и отчаяния. Он не ел со вчерашнего утра. Просто забыл. Или не мог — кусок в горло не лез.

Феликса не было нигде.

Насосная станция у реки, про которую говорил Хёнук, оказалась пустой — только ржавые трубы, крысиный помёт и лужи мазута на бетонном полу. Подвал под заброшенным общежитием — то же самое. Старая котельная в парке, где они уже были, — пусто, хоть трава и была примята у входа. Ещё три точки, которые Хёнук вспомнил позже, — ничего. Город был большим, а Джунхо — ублюдком с опытом. Он знал, как прятаться. Знал, как заметать следы.

Хёнджин стоял посреди пустого переулка, глядя на серое небо, с которого снова начинал моросить дождь, и чувствовал, как внутри что-то рвётся. Не мышцы, не жилы — хуже. Душа. Он закричал — дико, хрипло, ударив кулаком по кирпичной стене, — и костяшки тут же окрасились кровью.

— Блядь! — выдохнул он, прижимая разбитую руку к груди. — Блядь, блядь, блядь!

Никто не ответил. Только дождь забарабанил сильнее, заливая переулок холодной, серой водой.

Он не помнил, как оказался в том кафе. Маленькая забегаловка на окраине, с обшарпанными столами и липким меню. Пахло жареным мясом, кимчи и старым маслом. За стойкой скучала немолодая женщина, протиравшая стаканы. Хёнджин сел в углу, у окна, заляпанного дождём, и заказал соджу. Первую бутылку он выпил быстро — обжигаясь, не закусывая, чувствуя, как алкоголь разливается по венам отупляющим теплом. Вторая пошла медленнее. К середине третьей он перестал чувствовать вкус. Мысли замедлились, боль притупилась, но картинка перед глазами не исчезала: Феликс. Его улыбка. Его веснушки. Его «я люблю тебя», которое он не успел сказать в ответ.

— Я найду тебя, — прошептал Хёнджин, глядя в мутное стекло. — Слышишь, птица? Найду. И убью его. Клянусь.

В это же время Бан Чан стоял в вестибюле полицейского участка и говорил с дежурным. Точнее, пытался говорить. Горло пересохло, голос охрип, а слова путались. Он уже был здесь вчера. И позавчера. И сегодня пришёл снова, хотя знал: ему скажут то же самое.

— Прошло больше суток, — произнёс он, прижимая ладони к стойке. — Его нет. Телефон разбит. Вы понимаете, что его могли убить?!

Дежурный, молодой парень с прыщавым лицом и уставшими глазами, вздохнул и открыл журнал.

— Заявление принято, — сказал он монотонно. — Розыскное дело заведено. Мы ищем. Ориентировки разосланы. Но поймите: город большой, людей мало. Мы делаем, что можем.

— Делаете, что можете? — переспросил Бан Чан, и его голос дрогнул. — А если это ваш брат был бы? Ваш младший брат? Вы бы тоже «делали, что можете»?

Дежурный отвёл взгляд. Ему нечего было ответить. Бан Чан вышел на улицу, под дождь, и замер, глядя на серое небо. Из глаз текли слёзы — горячие, злые, — но он не замечал их. Он думал о Феликсе. О том, как тот смеялся, катаясь на своём дурацком скейте. О том, как врезался в людей и смущался. О том, как светился изнутри, даже когда было хреново. И о том, что теперь этот свет мог погаснуть.

В подвале, под слоем земли и бетона, Феликс сидел на матрасе и тихо, беззвучно плакал. Слёзы текли по щекам, капали на колени, оставляя на джинсах тёмные влажные пятна. Он уже не вытирал их. Не было сил. Тело ослабло от снотворного и недоедания, а душа — от страха и одиночества. Он обхватил плечи руками и раскачивался взад-вперёд, как ребёнок, пытающийся себя успокоить.

Засов лязгнул. Дверь открылась.

Феликс вздрогнул всем телом и вжался в стену. В тусклом свете керосиновой лампы он увидел Джунхо. Тот вошёл неторопливо, запер за собой дверь, ключ сунул в карман. От него пахло перегаром, сигаретами и чем-то ещё — резким, животным. Он был возбуждён. Это читалось в его движениях, в расширенных зрачках, в том, как он облизывал губы.

— Привет, птичка, — произнёс он хрипло, приближаясь. — Соскучился?

Феликс не ответил. Он просто смотрел на него, и его глаза были полны такого ужаса, что любой нормальный человек отшатнулся бы. Но Джунхо не был нормальным. Он подошёл ближе, схватил Феликса за плечи и рывком уложил на матрас. Феликс забился, попытался вырваться, но Джунхо уже достал из кармана моток грубой бельевой верёвки.

— Не дёргайся, — бросил он, наваливаясь сверху. — Будет хуже.

Он связал запястья Феликса и привязал их к изголовью кровати — старой, железной, с облупившейся краской. Верёвка врезалась в кожу, оставляя красные полосы. Феликс всхлипнул, попытался ударить ногами, но Джунхо перехватил его лодыжки и зафиксировал их, разведя в стороны. Теперь Феликс лежал, распятый, беспомощный, и его грудь вздымалась часто-часто, а из горла вырывались тонкие, жалобные звуки.

— Пожалуйста, — прошептал он. — Пожалуйста, не надо. Я ничего тебе не сделал.

— Сделал, — возразил Джунхо, склоняясь над ним. — Ты существуешь. Этого достаточно.

Его руки легли на ремень джинсов Феликса. Он расстегнул его медленно, смакуя момент, наблюдая, как лицо его жертвы искажается от ужаса и отвращения. Пальцы подцепили край ткани и потянули вниз. Феликс зажмурился, отвернувшись к стене, и по его щекам снова потекли слёзы.

Джунхо стянул с него джинсы и бельё, оставляя нижнюю половину тела обнажённой и беззащитной. Феликс дрожал — от холода, от страха, от отвращения к тому, что сейчас произойдёт. Он слышал, как Джунхо устраивается между его разведённых ног, как его дыхание становится чаще и тяжелее. А потом почувствовал горячие, влажные губы на внутренней стороне бедра.

— Не надо, — прошептал Феликс, но его голос сорвался на всхлип. — Пожалуйста.

Джунхо не слушал. Его губы скользнули выше, к паху, и Феликс дёрнулся, пытаясь сжаться, но верёвки держали крепко. Язык Джунхо прошёлся по нежной коже, оставляя влажный след, и Феликс застонал — не от удовольствия, а от бессилия и стыда. Этот звук, казалось, только раззадорил Джунхо. Он обхватил основание члена Феликса пальцами, сжал, проводя языком по головке.

Феликс всхлипнул, кусая губы до крови. Он не хотел этого. Не хотел, чтобы его тело реагировало. Но тело — предатель — отвечало на стимуляцию, и от этого было ещё отвратительнее. Джунхо, заметив реакцию, издал низкий, довольный смешок и взял член в рот полностью.

Он работал языком умело, размеренно, с какой-то издевательской нежностью. Его пальцы скользили по бёдрам Феликса, сжимали ягодицы, гладили пах. Феликс плакал беззвучно, глядя в тёмный потолок подвала, и его губы шевелились, беззвучно повторяя одно имя: «Хёнджин. Хёнджин. Хёнджин». Это было единственное, что у него осталось. Единственное, за что он цеплялся.

Джунхо ускорился, его голова двигалась ритмично, а руки держали бёдра Феликса крепко, не давая вырваться. Феликс чувствовал, как внутри нарастает волна — та самая, которую он ненавидел сейчас всей душой, — и когда она накрыла его, он закричал. Крик получился сдавленным, жалким, полным боли и стыда. Тело содрогнулось, разрядка произошла, и Джунхо, довольно облизываясь, поднял голову.

— Вот так, птичка, — прошептал он. — Вот так. Видишь? Тебе понравилось.

Феликс отвернулся, и его стошнило — прямо на пол, рядом с матрасом. Желчь, вода, остатки яблока. Джунхо брезгливо поморщился, но тут же снова ухмыльнулся.

— Ничего, — сказал он. — Это нормально. С первого раза все такие. Ты привыкнешь.

Он достал из кармана шприц — уже знакомый, с мутноватой жидкостью, — и, не спрашивая, вколол Феликсу в шею. Поршень ушёл вниз, снотворное растеклось по венам ледяной струйкой. Феликс почувствовал, как тело становится ватным, как темнота подступает со всех сторон. Последнее, что он увидел, — довольное лицо Джунхо, склоняющееся над ним.

— Отдыхай, — прошептал тот. — Завтра продолжим.

Засов лязгнул. Дверь закрылась. И стало тихо.

Наверху, в мире живых, поиски продолжались. Хёнук, Минхо, Сынмин и Чанбин разделились на две группы и прочёсывали окраины. Они обошли уже десяток мест — от старых складов у железной дороги до гаражного кооператива за рекой, — но Феликса не было. Минхо, каким-то чудом сохранявший хладнокровие, прокладывал маршруты на карте и методично вычёркивал проверенные точки. Сынмин молча шёл рядом, кусая губы, и его ледяная броня снова дала трещину — он не мог спокойно думать о том, что Феликс, их солнечный, смешливый Феликс, сейчас где-то один, в темноте, и с ним происходит что-то ужасное.

Хёнук был мрачнее тучи. Он знал Джунхо. Знал, на что тот способен. И от этого знания внутри всё скручивалось в тугой, ледяной узел. Он не говорил об этом вслух, но его молчание было красноречивее любых слов.

Чанбин, обычно шутивший даже в самых дерьмовых ситуациях, сейчас молчал. Только желваки ходили на скулах да кулаки сжимались в карманах.

Они не нашли его. Ни в этот день, ни в следующий. Время утекало, как вода сквозь пальцы, и с каждым часом надежда таяла.

А в больнице, в палате реанимации, было тихо. Джисон сидел на стуле у кровати Чонина и держал его за руку. Прошло уже больше суток с того момента, как он вошёл сюда впервые, и за это время он не спал, не ел и почти не двигался. Только иногда менял положение, чтобы не затекала спина, да подносил холодные пальцы Чонина к губам, согревая дыханием.

На стуле рядом с кроватью стояла нетронутая чашка остывшего кофе, которую принесла медсестра. На тумбочке — ваза с белыми цветами (их принёс Сынмин). И больше ничего. Только пиканье приборов, только зелёная линия на мониторе, только тихое, ровное дыхание Чонина, которое было слышно, только если прислушаться.

— Привет, малыш, — прошептал Джисон, гладя большим пальцем тыльную сторону его ладони. — Это снова я. Ты, наверное, устал от меня, да? Но я не уйду. Прости.

Он замолчал, глядя на бледное лицо Чонина, на синяк на скуле, на пластырь над бровью, на кислородную маску, которая запотевала от механического дыхания.

— Феликса ещё не нашли, — продолжил он глухо. — Мы ищем. Все ищут. Но пока никак. А ты лежишь здесь. И я не знаю, слышишь ли ты меня. Но я верю, что слышишь.

Он поднёс ладонь Чонина к своей щеке и прижался к ней, закрывая глаза.

— Я люблю тебя, — прошептал он. — Слышишь, Ян Чонин? Люблю. Ты — лучшее, что было в моей жизни. И если ты уйдёшь, я… нет. Ты не уйдёшь. Ты будешь жить. Ты обещал мне. Помнишь? В парке. Ты сказал: «Я хочу быть с тобой». А ты всегда держал слово. Всегда. Даже когда врал, что всё в порядке. Так сдержи и в этот раз. Пожалуйста. Вернись.

Он замолчал, и в палате снова стало тихо. Только дождь барабанил по стеклу, только ветер выл в вентиляции, только сердце Чонина билось на мониторе — ровно, размеренно, неостанавливающе.

А в подвале, под слоем земли, Феликс лежал без сознания, и его губы, даже во сне, беззвучно шептали одно слово: «Хёнджин». И некому было услышать.

Но где-то наверху, в тёмном переулке возле кафе, Хёнджин, пьяный и разбитый, поднял голову к небу и произнёс в пустоту:

— Я найду тебя, птица. И убью его. Клянусь.

Ветер унёс его слова, бросив их в стену дождя. Но где-то там, в темноте, они долетели до нужных ушей. И Вселенная, та самая сука с чувством юмора, наконец начала разворачивать свой план.