Пульс тишины

«Говорят, что у каждого есть свой талант. Кто-то рисует так, что дух захватывает. Кто-то танцует, будто не касаясь земли. А у Ли Феликса — особый дар. Он умудряется врезаться в людей с такой регулярностью, что это уже не случайность, а закон природы. И каждый раз — чуть ли не поцелуй. Каждый раз — эта дурацкая, нелепая близость, от которой все вокруг закатывают глаза и смеются. Но если задуматься: может, это и есть его способ говорить миру "я здесь, я рядом, я тебя вижу"? Может, этот бестолковый ангел на скейтборде просто не умеет по-другому? А впрочем, какая разница. Главное, что после драки, крови и страха он снова врезается — и всем снова смешно. А смех, как известно, лечит лучше всякого йода».

---

Медицинский кабинет встретил их запахом спирта, бинтов и застарелой пыли. Медсестра — та самая пожилая женщина с усталым лицом и крашеными в рыжий цвет волосами, которая уже обрабатывала Чонина после драки на крыше, — всплеснула руками, увидев окровавленного Джисона.

— Опять! — воскликнула она, хватаясь за вату и перекись. — Вы, старшеклассники, совсем с ума посходили! Каждую неделю кого-то приносят! Что на этот раз? Упал с лестницы? Подрался из-за девочки? Или, может, на уроке физкультуры мячом зашибло?

— Упал, — хором ответили Чонин и Джисон, не сговариваясь.

Медсестра подозрительно прищурилась, но расспрашивать не стала — за годы работы в школе она привыкла, что правду ей всё равно не скажут. Она усадила Джисона на кушетку, застеленную холодной клеёнкой, и принялась обрабатывать рассечённую бровь. Джисон шипел, морщился, но терпел. Чонин стоял рядом, привалившись плечом к стене, и не сводил с него глаз.

— Сотрясения вроде нет, — констатировала медсестра, закончив с бровью и накладывая аккуратную марлевую повязку. — Но шрам останется. Будет тебе память о сегодняшнем дне.

— У меня этих шрамов уже коллекция, — хмыкнул Джисон. — Одним больше, одним меньше.

Медсестра покачала головой, дала ему пакет со льдом, велела прижимать к скуле и вышла в соседний кабинет заполнять бумаги.

В медпункте стало тихо. Только лампа под потолком гудела да лёд потрескивал в пакете. Чонин подошёл ближе, сел на край кушетки и осторожно, самыми кончиками пальцев, коснулся повязки на брови Джисона.

— Больно? — спросил он тихо.

— Терпимо, — ответил Джисон, глядя на него снизу вверх. — Ты как? Этот ублюдок тебя не задел?

Чонин покачал головой. Его всё ещё потряхивало — мелкой, внутренней дрожью, которая не проходила с того момента, как Джунхо схватил его за воротник. Но сейчас, глядя на Джисона — живого, пусть и побитого, — он чувствовал, как страх отступает.

— Ты дрался за меня, — сказал он, и в голосе прозвучало удивление пополам с благодарностью. — Ты правда готов был… из-за меня…

— Готов, — перебил Джисон. — И буду готов всегда. Я же сказал: ты моё. А своё я защищаю.

Чонин опустил взгляд на свои руки. На кольцо, которое всё ещё крутилось на пальце — привычка, от которой он, кажется, никогда не избавится.

— Я тоже хочу защищать тебя, — прошептал он. — Но я не умею. Я замираю. Я снова становлюсь тем… тем сломанным мальчиком.

Джисон протянул руку и взял его ладонь в свою — горячую, чуть влажную от пота, со сбитыми костяшками.

— Ты не сломанный, — сказал он твёрдо. — Ты раненый. Это разные вещи. Сломанное не починить, а раны заживают. Я тебе помогу. Мы все тебе поможем. И однажды ты перестанешь бояться. Я обещаю.

Чонин поднял на него глаза — влажные, благодарные, полные такого чувства, что у Джисона перехватило дыхание. Он притянул Чонина к себе, обнял, прижимая к груди, и тот уткнулся лицом в его плечо, вдыхая запах пота, крови и геля для душа. Они сидели так, обнявшись, посреди медицинского кабинета, и это было лучшее лекарство из всех возможных.

---

Тем временем в коридоре второго этажа, неподалёку от библиотеки, стояли трое. Сынмин и Минхо, только что вышедшие из своего книжного убежища, всё ещё слегка взъерошенные и раскрасневшиеся, слушали Чанбина, который в красках расписывал события у гаражей.

— Короче, этот новый мудак, Джунхо, — Чанбин громко чавкал жвачкой и активно жестикулировал, — он сначала докопался до Чонина прямо в коридоре. Ну, Джисон, ясен хрен, вступился. Они договорились разобраться за гаражами. Я подтянулся, Бан Чан с Хёнджином тоже. Но пока мы бежали, Феликс нас обогнал.

— Феликс? — переспросил Сынмин, и его брови поползли вверх. — На скейтборде?

— На нём, родимом, — кивнул Чанбин. — И знаешь, что сделал этот мелкий псих? Он на полной скорости влетел в Джунхо и сбил его с ног. Прям как в боулинге. Мудак улетел в гравий, кастет выронил, а Феликс стоит над ним и такой: «Не трогай моих друзей». Я чуть не прослезился, блядь.

Минхо хмыкнул, засовывая руки в карманы.

— Феликс — это ходячее стихийное бедствие, — прокомментировал он. — Но в хорошем смысле. Надеюсь, Джунхо усвоил урок.

— Хер там, — Чанбин сплюнул жвачку в урну и тут же закинул в рот новую пластинку. — Он обещал Феликса прибить. Сказал, запомнил его. Так что теперь у нас новый враг. Весело, да?

Сынмин нахмурился и уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел.

Из-за поворота, от лестницы, послышался знакомый, ни с чем не сравнимый грохот колёс по линолеуму. Все трое обернулись. Чанбин замер с открытым ртом. Сынмин инстинктивно прижался к стене. Минхо, стоявший посреди коридора, не успел среагировать.

Феликс вылетел из-за угла.

Он снова не справлялся с управлением. Скейтборд вихлял, колёса скрежетали, а сам Феликс отчаянно размахивал руками, пытаясь затормозить. Его пепельные волосы развевались, веснушчатое лицо выражало панику вперемешку с восторгом, а глаза были расширены до предела.

— Побереги-и-и-ись! — заорал он, и его голос сорвался на фальцет.

Минхо даже не дёрнулся. Он стоял и смотрел на летящего на него Феликса с выражением философского принятия на лице. В следующую секунду скейтборд врезался ему в ноги, Феликс взмахнул руками, потерял равновесие и полетел вперёд.

Они рухнули на пол.

Феликс оказался сверху, его ладони упёрлись в грудь Минхо, их лица замерли в считанных сантиметрах друг от друга. Губы почти соприкоснулись — почти, но не совсем. Феликс распахнул глаза, и в них отразился ужас пополам с узнаванием.

— Опять? — выдохнул он.

Минхо смотрел на него снизу вверх, и его кошачьи глаза блестели опасным весельем.

— Слушай, — произнёс он, и его голос прозвучал на удивление ровно для человека, которого только что сбил скейтборд, — у тебя талант, что ли, лезть ко всем с поцелуем? Это уже четвёртый раз за неделю. Хёнджин, Джисон, тот новенький, теперь я. Ты коллекционируешь, блядь?

Феликс залился краской до корней волос и скатился с него, садясь на пол.

— Я не специально! — залепетал он, прижимая ладони к пылающим щекам. — Это скейтборд! Он проклятый! Я его, наверное, выкину!

— Не выкинешь, — Минхо сел, потирая ушибленное бедро. — Он слишком тебе подходит. Как и эти твои случайные поцелуи. Ты просто ходячий магнит для чужих губ. Смирись.

Чанбин, стоявший у стены, заржал в голос — громко, заливисто, хлопая себя по ляжкам.

— Феликс! — выдавил он сквозь смех. — Ты легенда! Как ты это делаешь?! Ты уже перецеловал полшколы, даже не заметив!

— Я заметил! — возмутился Феликс, поднимаясь на ноги и отряхивая джинсы. — Просто это всё случайно! Кроме Хёнджина. С ним не случайно.

— А с тем новеньким, Хёнуком? — прищурился Минхо, поднимаясь и отряхивая пиджак. — Тоже случайно?

Феликс замер. Его щёки, только начавшие бледнеть, снова залились краской.

— Это вообще не поцелуй был! — запротестовал он. — Я просто на него упал! И помог встать! Он назвал меня птицей!

— Птицей? — переспросил Сынмин, который до этого молча наблюдал за сценой, прислонившись к стене. — Почему птицей?

— Не знаю! — Феликс всплеснул руками. — Спроси у него! Может, потому что я летаю? Со скейтборда? На людей?

Минхо и Чанбин переглянулись и снова заржали. Даже Сынмин, всегда сдержанный, не удержался и тихо фыркнул, прикрывая рот ладонью.

— Ладно, птица, — сказал Минхо, отсмеявшись. — Лети дальше. Но постарайся больше ни в кого не врезаться. А то Хёнджин будет ревновать.

— Хёнджин не ревнует! — возразил Феликс, но тут же осёкся. — Наверное. Я надеюсь. Блядь, мне надо с ним поговорить.

Он подхватил скейтборд и, всё ещё красный, покатил в сторону художественного класса, бормоча себе под нос что-то про проклятую доску и теорию вероятности.

Чанбин проводил его взглядом и покачал головой.

— Этот парень — лучшее, что случалось с нашей школой, — сказал он. — Честное слово.

---

В художественном классе Хёнджин сидел за мольбертом и рисовал. Уголёк в его пальцах двигался быстро, резко, оставляя на бумаге чёрные, нервные штрихи. Он рисовал Феликса. Того самого, каким он был сегодня у гаражей: взъерошенного, с горящими глазами, со сжатыми кулаками, стоящего над поверженным врагом. Маленький ангел-воитель на скейтборде.

Дверь распахнулась, и в класс влетел сам оригинал.

— Хёнджин! — выпалил Феликс, роняя скейтборд у двери. — Я случайно! Честное слово, случайно! Я врезался в Минхо! Но мы не поцеловались! Почти! Ну, чуть-чуть! Но это не считается!

Хёнджин отложил уголёк и повернулся к нему.

— Ты врезался в Минхо? — переспросил он.

— Да! Но он сам виноват! Стоял посреди коридора! А я не умею тормозить! Я вообще ничего не умею, кроме как врезаться!

Хёнджин смотрел на него — на раскрасневшегося, запыхавшегося, с торчащими в разные стороны волосами, — и чувствовал, как внутри разливается тепло. Ревность? Нет. Скорее, нежность. Потому что этот бестолковый, солнечный мальчик влетал в людей не потому, что хотел их поцеловать. А потому, что он вообще жил на полной скорости, не успевая тормозить.

— Иди сюда, — сказал Хёнджин, раскрывая руки.

Феликс, всё ещё бормоча оправдания, шагнул к нему и уткнулся лицом в его плечо. Хёнджин обнял его, прижимая к себе, и поцеловал в макушку.

— Ты не ревнуешь? — глухо спросил Феликс.

— Нет, — ответил Хёнджин. — Потому что я знаю: ты врезаешься во всех, но целуешь только меня. По-настоящему.

Феликс поднял голову, и в его огромных глазах стояли слёзы благодарности.

— Ты лучший, — прошептал он.

— Я знаю, — улыбнулся Хёнджин и поцеловал его — на этот раз осознанно, нежно, без всяких скейтбордов.

---

Вечером, когда солнце уже скрылось за крышами и школа опустела, Чонин сидел на той самой скамейке под кривыми соснами и смотрел, как медленно гаснет свет в окнах классов. Рядом сидел Джисон — с пластырем на брови и пакетом льда, прижатым к скуле. Их пальцы были переплетены. Молчание было уютным, тёплым, каким-то… правильным.

Из дверей школы вышли остальные: Сынмин и Минхо, держащиеся за руки; Хёнджин и Феликс, у которого скейтборд наконец-то был под мышкой, а не под ногами; Бан Чан, зевающий, но улыбающийся; и Чанбин, который на ходу рассказывал очередную шутку.

— Ну что, все целы? — спросил Бан Чан, обводя взглядом компанию.

— Почти, — ответил Джисон, трогая пластырь. — Но жить буду.

— И драться будешь, — добавил Минхо. — Судя по всему, нам ещё предстоит разобраться с этим Джунхо. Он так просто не отстанет.

— Разберёмся, — пожал плечами Чанбин. — Нас больше. И у нас есть секретное оружие.

— Какое? — насторожился Феликс.

— Ты, — хором ответили Минхо, Чанбин и Хёнджин.

Феликс покраснел и спрятал лицо за скейтбордом.

Сынмин подошёл к скамейке, где сидели Чонин и Джисон, и, поколебавшись секунду, положил руку на плечо Чонина.

— Ты как? — спросил он тихо. — После всего.

Чонин поднял на него глаза и слабо улыбнулся.

— Я в порядке, — сказал он, и впервые за долгое время это было правдой. — Правда в порядке. У меня есть вы. Все вы. И у меня есть он. — Он сжал пальцы Джисона.

Сынмин кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, понимающее. Он перевёл взгляд на Джисона, и тот встретил его взгляд без прежней вражды. Только спокойствие. Только уважение.

— Береги его, — сказал Сынмин.

— Буду, — ответил Джисон.

Минхо, наблюдавший за этой сценой со стороны, подошёл и взял Сынмина за руку.

— Пойдём, мой лёд, — сказал он. — Пусть голубки побудут вдвоём. А нам ещё надо обсудить, как мы будем ставить на место этого Джунхо.

— Обязательно обсуждать именно сегодня? — вздохнул Сынмин, но позволил увести себя к воротам.

— Сегодня, — кивнул Минхо. — Потому что завтра может быть поздно.

Хёнджин и Феликс, всё ещё держась за руки, пошли следом. Бан Чан и Чанбин замыкали процессию, обсуждая, где бы купить нормальный кофе, потому что школьный автомат, по словам Чанбина, «выдаёт не кофе, а бурду из картона». Феликс обернулся и помахал Чонину рукой. Чонин помахал в ответ.

Двор опустел. Только свет фонарей лился на мокрый асфальт да ветер шевелил ветки сосен.

Чонин и Джисон остались на скамейке вдвоём.

— Знаешь, — сказал Чонин, глядя на звёзды, которые начали проступать на тёмнеющем небе, — я думал, что этот день будет ужасным. Что Джунхо всё испортит. Что я снова сломаюсь. Но нет. Вы все пришли. Феликс его сбил. Ты дрался. Хёнджин прибежал с битой. И я понял кое-что.

— Что? — спросил Джисон, глядя на него.

— Что я не один. Что у меня есть семья. Может, не та, которую дают при рождении, а та, которую выбираешь сам. И это… это охуенно.

Джисон улыбнулся, притянул его к себе и поцеловал — медленно, нежно, со вкусом осеннего воздуха и обещания.

— У нас будет всё, — прошептал он в губы Чонина. — Слышишь? Всё. И никто нам не помешает.

Чонин закрыл глаза, прижимаясь к нему, и поверил.

Где-то вдалеке, за школьными воротами, одинокая фигура стояла и смотрела на скамейку под соснами. Кан Джунхо, с разбитым лицом и ноющей ногой, курил, прислонившись к фонарному столбу. Он не ушёл далеко. Он ждал. И его глаза, холодные и злые, не обещали ничего хорошего.

У него были свои планы. И он не собирался отступать.

Но это уже другая история. История, которая начнётся завтра.