Пульс тишины

«Говорят, что в одну реку нельзя войти дважды. Что прошлое, если его не пережить, будет возвращаться снова и снова, пока ты не научишься давать отпор. Но когда на сцене появляется новый демон — ещё злее, ещё опаснее, — старая травма бледнеет. Потому что теперь ты не один. Теперь у тебя есть парень, который готов убивать за тебя. Есть друзья, которые примчатся по первому зову. И есть один сумасшедший парень на скейтборде, который, блядь, способен снести любого врага с ног, даже не поняв, что произошло. А где-то в библиотеке, между стеллажами с пыльными книгами, двое целуются так, будто завтра не наступит. Потому что жизнь — это баланс. Там война — здесь любовь. И одно без другого не имеет смысла».

---

Утро началось с того, что Хёнук стоял перед зеркалом и впервые за несколько лет смотрел на себя без отвращения.

Он надел чистую, выглаженную форму. Белая рубашка, которую он сам погладил вчера вечером — криво, с заломами на рукавах, но всё же. Галстук затянут туго, волосы причёсаны, а не торчат в стороны, как обычно. Он смотрел на своё отражение и пытался узнать человека, который глядел на него из зеркала. Это был не тот Квон Хёнук, который мучил Чонина. Это был кто-то другой. Кто-то, кто хотел попробовать начать заново.

Вчерашний вечер он провёл, сидя на подоконнике и глядя на огни города. Мысли крутились вокруг одного: того странного, взъерошенного парня на скейтборде. Ли Феликс. Тот, кто не знал его истории. Тот, кто посмотрел без страха. Тот, кто сказал «ага, местная» и помог встать. Хёнук не мог выбросить его из головы. Не мог забыть его улыбку — открытую, солнечную, совершенно обезоруживающую.

Он не питал иллюзий. Он знал, что Феликс — парень Хёнджина. Знал, что между ними ничего быть не может. Но сам факт того, что кто-то в этой школе посмотрел на него как на человека, а не как на чудовище, давал ему странную, робкую надежду. Может, ещё не всё потеряно. Может, он сможет стать нормальным.

С этой мыслью он вышел из дома и направился в школу.

Утро было холодным, но ясным. Солнце висело низко, заливая улицы бледным, почти зимним светом. Лужи покрылись тонкой корочкой льда, и она хрустела под ногами. Хёнук шагал, засунув руки в карманы, и впервые за долгое время не чувствовал привычной тяжести в груди.

У ворот школы он замедлил шаг. Во дворе уже толпились ученики — кто-то спешил в класс, кто-то курил за углом, кто-то громко смеялся. Хёнук выискивал глазами знакомые лица. Не Чонина — на него он пока не решался смотреть. А Феликса. Или Хёнджина. Или кого-то ещё из той компании, которая вчера стояла у ворот и слушала его признание.

Но вместо этого он увидел того, кого не ожидал увидеть.

У входа в школу, прислонившись плечом к стене, стоял парень. Высокий, жилистый, с коротко стрижеными волосами и татуировкой на шее — дракон, выползающий из воротника рубашки. Его глаза были холодными, злыми, а улыбка — кривой и неприятной. Он был одет в ту же школьную форму, но сидела она на нём мешковато, небрежно, галстук болтался развязанным.

Хёнук замер. Сердце рухнуло в пятки.

Кан Джунхо.

Ещё один из старой школы. Ещё один из тех, кто травил Чонина. Но если Хёнук делал это из своей извращённой, больной любви, то Джунхо просто наслаждался процессом. Ему нравилось причинять боль. Нравилось видеть страх в чужих глазах. Нравилось чувствовать себя сильным за счёт тех, кто слабее.

— Блядь, — прошептал Хёнук, чувствуя, как внутри всё холодеет.

Джунхо заметил его и расплылся в улыбке.

— О, Хёнук! — крикнул он, отлепляясь от стены. — Ты глянь, и ты тут! А я уж думал, один здесь буду скучать. Прикинь, меня из старой школы выперли. Ну, за то самое. Помнишь, как мы того ссыкуна на четвёртый этаж таскали? — он грязно заржал. — Кстати, где он? Где этот Ян Чонин? Я слышал, он сюда перевёлся. Надо бы ему напомнить, кто он такой.

Хёнук сглотнул. Раньше он бы поддержал. Раньше он бы сам пошёл искать Чонина, чтобы выслужиться перед Джунхо. Но сейчас… сейчас внутри него что-то изменилось.

— Отвали, Джунхо, — сказал он, и его голос прозвучал глухо. — Оставь его в покое.

Джунхо удивлённо вскинул брови.

— Чего? — переспросил он. — Ты, блядь, за него заступаешься? Ты же его больше всех ненавидел! Ты что, с катушек съехал?

Хёнук ничего не ответил. Он развернулся и быстро зашагал в школу, оставляя Джунхо позади. Но он знал: этот ублюдок не отстанет. Он найдёт Чонина. И тогда начнётся ад.

---

Джунхо нашёл Чонина на большой перемене.

Тот стоял у шкафчиков в коридоре, доставая учебники, и о чём-то тихо разговаривал с Джисоном. Их плечи соприкасались, и Джисон улыбался той самой улыбкой, которая появлялась только рядом с Чонином. Всё было спокойно. Мирно. Правильно.

А потом чья-то рука схватила Чонина за воротник и развернула, вжимая спиной в шкафчики с такой силой, что металл загудел.

— Попался, ссыкло, — процедил Джунхо, нависая над ним. — Думал, переехал и спрятался? Думал, я тебя не найду? А вот он я. Соскучился?

Чонин замер, и его лицо побелело. Перед глазами мелькнули старые картинки: туалет, кафель, чужие кулаки, смех. Он не мог пошевелиться. Не мог вздохнуть.

Джисон среагировал мгновенно.

— Отойди от него, — прорычал он, хватая Джунхо за плечо и оттаскивая назад. — Быстро отошёл, пока я тебе лицо не сломал.

Джунхо развернулся, стряхивая его руку, и осклабился.

— А, так это ты его новый хозяин? — протянул он. — Слышал, слышал. Трахнул тихоню, и теперь он под твоей защитой? Ну давай, защити. Посмотрим, чего ты стоишь.

Толпа вокруг начала расти. Ученики останавливались, перешёптывались, доставали телефоны. Кто-то побежал за учителями, но было ясно: они не успеют.

— За гаражами, — процедил Джунхо. — Там и разберёмся. Ты, я и этот ссыкун. Если не придёте — я сам вас найду. Но тогда будет хуже.

Он развернулся и зашагал прочь, пихнув плечом какого-то первогодку. Толпа расступилась. Джисон стоял, тяжело дыша, и смотрел ему вслед. Его кулаки сжимались и разжимались. Чонин стоял, всё ещё прижавшись к шкафчикам, и на его лице застыло выражение того самого, старого страха.

— Мы пойдём, — сказал Джисон сквозь зубы. — Вдвоём. И я с ним разберусь. Раз и навсегда.

— Джисон, не надо, — прошептал Чонин. — Это не закончится. Это никогда не закончится.

— Закончится, — отрезал Джисон. — Когда он поймёт, что ты не один. Что за тебя есть кому заступиться. Пошли.

---

Гаражи находились за школьным двором, через дорогу — старая, полузаброшенная зона, куда ученики ходили курить и выяснять отношения. Ржавые контейнеры, кучи строительного мусора, вытоптанная трава и запах бензина. Место, где никто не услышит криков.

Джунхо уже ждал их. Он стоял, прислонившись к ржавому остову какого-то автомобиля, и лениво крутил в пальцах кастет. Увидев приближающихся Джисона и Чонина, он ухмыльнулся.

— Пришли, — констатировал он. — Молодцы. А я уж думал, сбежите.

— Отвали от него, — сказал Джисон, выходя вперёд. — Последний раз говорю по-хорошему. Отвали, или я тебя уничтожу.

— По-хорошему? — переспросил Джунхо, отлепляясь от машины. — Не, по-хорошему скучно. Давай по-плохому.

Он шагнул вперёд, и его кулак, усиленный кастетом, полетел прямо в лицо Джисону. Тот уклонился, перехватил руку и ударил в ответ — в челюсть, хлёстко, с хрустом. Джунхо пошатнулся, но устоял, сплюнул кровь и заржал.

— А ты ничего! — прокричал он. — Лучше, чем ссыкун. Давай ещё!

Они бросились друг на друга. Кулаки мелькали в воздухе, кровь брызгала на ржавый металл и вытоптанную траву. Чонин стоял в стороне, прижимаясь спиной к контейнеру, и смотрел, как его парень дерётся за него. Внутри всё сжималось от ужаса. Он хотел помочь, хотел вмешаться, но ноги не слушались. Он снова чувствовал себя тем самым сломанным мальчиком из старой школы.

Джисон пропустил удар. Кастет рассёк ему бровь, и кровь залила лицо, затекая в глаз. Джунхо замахнулся снова, целясь в висок, и Чонин понял: сейчас случится непоправимое.

Он открыл рот, чтобы закричать, но не успел.

Из-за угла гаража, на полной скорости, вылетел скейтборд.

Феликс — блядь, снова Феликс — нёсся на своей доске, как ракета. Его лицо выражало не панику, как обычно, а какую-то яростную, сосредоточенную решимость. Он видел, куда едет. Видел, в кого целится.

— С дороги, мудак! — заорал он, и его голос разнёсся эхом между гаражами.

Джунхо обернулся, но было поздно. Скейтборд на полной скорости врезался ему в ноги, и он рухнул на землю, как подкошенный. Кастет вылетел из руки и зазвенел где-то в стороне. Феликс, потеряв равновесие, кубарем покатился по гравию, обдирая ладони и колени, но тут же вскочил, тяжело дыша и сверкая глазами.

— Не трогай моих друзей, — выдохнул он, тяжело дыша. — Понял, урод?

Следом за Феликсом, запыхавшись, прибежали Хёнджин, Бан Чан и Чанбин. У Хёнджина в руке была бейсбольная бита — он, видимо, выхватил её у кого-то из спортзала. Бан Чан, несмотря на свою всегдашнюю усталость, выглядел готовым драться. Чанбин мрачно хрустел костяшками и прикидывал, с какой стороны лучше зайти.

— Феликс, блядь, — выдохнул Бан Чан, глядя на брата, который стоял с ободранными ладонями и воинственно взъерошенными волосами. — Я тебе говорил не лезть в драки!

— Я не лезу, — возразил Феликс. — Я просто мимо проезжал.

Джунхо, кряхтя, поднялся с земли. Его лицо было разбито после ударов Джисона, нога болела после столкновения с Феликсом, и он понимал: против такой толпы ему не выстоять. Он подобрал кастет, зло сплюнул кровь и, пятясь, процедил:

— Ладно. Валите. Но этот мелкий на скейте, — он ткнул пальцем в Феликса, — ещё пожалеет. Я тебя запомнил, ссыкло. Ты мне за всё ответишь.

— Обязательно, — весело отозвался Феликс. — Я Ли Феликс, третий класс, кабинет три-четыре, если что. Приходи, поболтаем!

Джунхо, не отвечая, развернулся и, прихрамывая, заковылял прочь. Его спина, удаляющаяся между гаражами, выражала такую ненависть, что воздух вокруг, казалось, звенел.

Когда он скрылся из виду, напряжение спало. Джисон прижал ладонь к рассечённой брови, пытаясь остановить кровь. Чонин бросился к нему, вытаскивая из кармана смятый платок.

— Дай посмотрю, — сказал он дрожащим голосом. — Сильно? Глаз видит?

— Видит, — Джисон поморщился, но позволил Чонину прижать платок к ране. — Нормально всё. До свадьбы заживёт.

— До какой ещё свадьбы, придурок, — выдохнул Чонин, и в его голосе слышались слёзы.

— До нашей, — тихо ответил Джисон, и его здоровая половина лица изогнулась в улыбке.

Хёнджин опустил биту и подошёл к Феликсу, который уже подбирал свой скейтборд.

— Ты псих, — сказал он, но в голосе не было осуждения. Только восхищение. — Ты, блядь, настоящий псих. Ты хоть понимаешь, что мог пострадать?

— Мог, — согласился Феликс, отряхивая джинсы. — Но не пострадал. Зато ты видел, как я его снёс? Это было круто, да?

— Это было офигенно, — признал Хёнджин и, не выдержав, схватил Феликса за воротник куртки и впился в его губы поцелуем. Феликс пискнул, но тут же ответил, обхватывая его шею руками и чуть не роняя скейтборд.

Бан Чан, глядя на это, только вздохнул и потёр переносицу.

— Блядь, — резюмировал он. — Мой младший брат только что сбил человека скейтбордом, а теперь целуется с парнем посреди гаражей. Родители меня убьют.

— Не убьют, — успокоил его Чанбин, доставая жвачку. — Они всё равно не узнают. А если узнают — скажем, что это была самооборона.

— Какая, блядь, самооборона?! — всплеснул руками Бан Чан. — Он просто взял и протаранил человека!

— Ну, — Феликс оторвался от Хёнджина и обернулся к брату, — он угрожал Чонину и бил Джисона. Это считается.

Бан Чан хотел что-то возразить, но осёкся, поняв, что аргументов у него нет. Он просто махнул рукой и пошёл к Джисону — осматривать его рану и думать, как объяснить учителям появление нового синяка на лице, который добавится к коллекции.

---

В это же время, пока за гаражами кипела битва, в школьной библиотеке было тихо.

Солнечный свет лился сквозь высокие окна, рисуя на деревянном полу длинные, косые прямоугольники. В воздухе пахло старой бумагой, пылью и клеем — запах, который всегда навевал сонливость. Стеллажи уходили к потолку, создавая узкие, уютные проходы, где можно было спрятаться от всего мира.

В одном из таких проходов, между стеллажами с классической литературой и энциклопедиями, которые никто не открывал уже лет двадцать, стояли двое.

Минхо прижимал Сынмина к книжному стеллажу, и их лица были так близко, что дыхание смешивалось. Сынмин смотрел на него снизу вверх — на острые скулы, на кошачьи глаза, на чуть припухшие после утреннего поцелуя губы, — и чувствовал, как внутри всё дрожит.

— Ты специально меня сюда затащил? — прошептал он.

— Конечно, — Минхо усмехнулся. — Ты не представляешь, как давно я хотел поцеловать тебя в библиотеке. Среди книг. Это такое… эстетическое удовольствие. Целовать самого правильного ученика в месте, где всё должно быть тихо и прилично.

— Ты извращенец, — выдохнул Сынмин, но в его голосе не было осуждения.

— А ты и не знал? — Минхо наклонился и коснулся губами его шеи, заставляя Сынмина вздрогнуть и вцепиться пальцами в его плечи. — Я извращенец. Но ты меня любишь.

— Люблю, — признал Сынмин, и его голос дрогнул. — Сам не знаю за что.

Минхо поднял голову и посмотрел ему в глаза с той самой, редкой серьёзностью, которая появлялась у него только в моменты, когда он говорил о чувствах.

— За то, что я тебя вижу, — сказал он тихо. — Настоящего. Не ледяную статую. Не идеального ученика. А того, кто боится, но всё равно идёт вперёд. Кто страдает, но не ломается. Кто целуется так, что у меня крышу сносит.

Он накрыл его губы поцелуем — глубоким, страстным, требовательным. Сынмин застонал, запуская пальцы в его волосы, притягивая ближе. Книги за его спиной дрогнули, и одна из них — старый, потрёпанный томик Толстого — с глухим стуком упала на пол.

Они не обратили внимания.

— Мы в библиотеке, — прошептал Сынмин, когда Минхо оторвался от его губ и перешёл к шее, засасывая нежную кожу над воротником. — Сюда могут войти.

— Пусть входят, — прошептал Минхо ему в плечо. — Мне скрывать нечего. Весь мир должен знать, что ты мой.

Он снова поцеловал его, и Сынмин забыл о книгах, о библиотеке, о возможности быть застуканным. Он просто отдался этому моменту — горячему, как огонь, и нежному, как шёлк. Минхо целовал его, и весь мир сужался до одного человека.

Где-то далеко, за стеллажами, скрипнула дверь. Кто-то вошёл, пошуршал страницами, взял книгу и вышел. Но они не заметили. Они были заняты друг другом.

А когда поцелуй наконец закончился, и они стояли, прижавшись лбами друг к другу, тяжело дыша, Сынмин прошептал:

— Я никогда не думал, что у меня будет так. Кто-то, кто так сильно меня хочет. Кто-то, кто видит меня настоящим. Это… страшно.

— Страшно? — переспросил Минхо, гладя его по спине.

— Страшно потерять, — признался Сынмин. — Я только нашёл тебя. А уже боюсь, что исчезнешь.

— Не исчезну, — Минхо поцеловал его в лоб. — Я, блядь, слишком упрямый. И я слишком долго ждал, чтобы теперь отпустить. Ты мой, Ким Сынмин. Мой лёд. И я никуда не денусь.

Сынмин закрыл глаза и прижался щекой к его груди, слушая биение сердца. Ровное. Спокойное. Настоящее.

За окном библиотеки солнце медленно клонилось к закату. День подходил к концу — безумный день, полный страха, драк и любви. Но сейчас, в этом тесном проходе между стеллажами, всё было именно так, как должно быть. Правильно. Хорошо. Навсегда.