Пульс тишины

«Говорят, что после удара головой у людей бывают странные желания. Кому-то хочется солёных огурцов с вареньем, кому-то — петь оперные арии в метро. А Хван Хёнджину, видимо, ударило в голову желание сожрать Ли Феликса живьём прямо в школьном туалете. И самое смешное — Феликс был не против. Он просто боялся поверить, что это происходит наяву, а не в бреду, вызванном сотрясением мозга. А когда из соседней кабинки раздался голос Чанбина с философским "это любовь, Феликс, любовь", — мир окончательно сошёл с ума. Но, блядь, в этом сумасшествии было что-то до одури настоящее».

---

Они ввалились в туалет на первом этаже, всё ещё тяжело дыша после поцелуя на асфальте. Хёнджин тянул Феликса за руку, и тот шёл, спотыкаясь, с безумным взглядом и пылающими щеками. Дверь за ними хлопнула, отсекая гул школьного двора и крики особо ретивых зрителей, которые свистели им вслед.

В туалете пахло, как всегда, — хлоркой, дешёвым жидким мылом и сыростью. Под потолком мерцала лампа, издавая тонкий, комариный писк. На полу блестели лужицы воды, в углу сиротливо стояла швабра с грязной тряпкой. Хёнджин, не обращая внимания на антураж, прижал Феликса к стене рядом с раковинами и снова впился в его губы.

Феликс пискнул, упёрся ладонями в его грудь, но не оттолкнул. Просто замер, позволяя себя целовать, и его губы были мягкими, податливыми, со вкусом мятной жвачки и утреннего кофе, который он пил перед выходом. Хёнджин целовал его жадно, глубоко, запуская пальцы в пепельные волосы, сжимая их, оттягивая голову назад. Феликс тихо застонал, и этот звук эхом разнёсся по кафельному помещению.

— Хёнджин, — выдохнул он, когда тот на секунду оторвался, чтобы глотнуть воздуха. — Что ты делаешь? Мы же… мы в туалете. Нас могут увидеть.

— Плевать, — прошептал Хёнджин, и его губы скользнули по скуле Феликса, по линии челюсти, к шее. Он прикусил нежную кожу над воротником рубашки, и Феликс вздрогнул, вцепившись пальцами в его плечи. — Я хочу тебя. Я, блядь, устал ждать и бояться. Ты мне нравишься, Феликс. С первого дня, когда ты влетел в меня на своём дурацком скейте. Я просто трусил признаться.

Феликс распахнул глаза. Его веснушчатое лицо стало пунцовым, а в огромных глазах плескалась смесь шока, недоверия и робкой, пробивающейся надежды.

— Ты… ты серьёзно? — прошептал он. — Или это от удара? Может, ты головой стукнулся, когда мы упали? У тебя сотрясение? Давай я отведу тебя в медпункт, и ты…

Хёнджин засмеялся — низко, хрипло, уткнувшись лбом в плечо Феликса.

— Дурак ты, Ли Феликс, — пробормотал он, не поднимая головы. — Я не стукался головой. Вернее, стукался, но не до такой степени, чтобы не понимать, что я чувствую. Я хочу тебя. Не как друга. Не как милого младшего брата Бан Чана. А как человека, с которым хочу быть рядом. Целовать. Обнимать. Просыпаться в одной постели.

Он поднял голову и посмотрел Феликсу в глаза. В его взгляде горела такая обнажённая, незащищённая искренность, что у Феликса перехватило дыхание.

— Я знаю, это звучит безумно, — продолжил Хёнджин. — Мы почти не общались. Только эти дурацкие столкновения на скейте. Но я наблюдал за тобой. Видел, как ты смеёшься, как заботишься о брате, как светишься изнутри, даже когда тебе хреново. И я… я завидовал. Завидовал твоей способности быть настоящим. А потом понял, что не завидую. А хочу быть частью этого света. Греться в нём.

Феликс смотрел на него, и его глаза наполнились слезами. Одна капля скатилась по щеке, оставляя влажную дорожку на веснушчатой коже. Он судорожно сглотнул и прошептал:

— Ты правда так думаешь? Я… я думал, ты считаешь меня глупым. Навязчивым. Ребёнком. Я думал, ты смеёшься надо мной за моей спиной.

Хёнджин покачал головой и нежно, самыми кончиками пальцев, стёр слезу с его щеки.

— Я никогда над тобой не смеялся. Я смеялся над собой. Над тем, что такой красивый, талантливый, но внутри — пустой и никому не нужный. А ты… ты заполнил эту пустоту. Даже не зная об этом.

Феликс всхлипнул и уткнулся лицом в его грудь, сжимая пальцами ткань рубашки. Его плечи дрожали.

— Я тоже, — пробормотал он глухо. — Я тоже хочу быть с тобой. Я боялся, что ты отвергнешь. Что посмеёшься. Что я опять буду лишним. А ты… ты поцеловал меня. Дважды. И это было так… так…

— Так что? — прошептал Хёнджин, гладя его по волосам.

— Так охуенно, — выдохнул Феликс, и в его голосе слышалась смесь смеха и слёз.

Хёнджин улыбнулся — широко, открыто, счастливо, — и снова припал к его губам. На этот раз поцелуй был медленным, нежным, смакующим каждое прикосновение. Их языки переплетались, дыхание смешивалось, руки блуждали по спинам, плечам, талиям, притягивая ближе, теснее, роднее.

И в этот момент из соседней кабинки раздался звук спускаемой воды.

Феликс и Хёнджин замерли, как громом поражённые. Их губы всё ещё соприкасались, глаза были широко распахнуты, а сердца, кажется, перестали биться.

Дверь кабинки со скрипом открылась. Оттуда, поправляя ремень на брюках, вышел Со Чанбин. Он выглядел как обычно — невозмутимый, с ленцой в движениях, с маленькими, глубоко посаженными глазами, которые сейчас смотрели на парочку с каким-то философским спокойствием.

В руке он держал телефон, на экране которого, кажется, была открыта игра. Чанбин сунул его в карман, откашлялся и, глядя прямо на остолбеневших Феликса и Хёнджина, произнёс нарочито менторским тоном:

— Это любовь, Феликс. Любовь. Не сопротивляйся.

Пауза.

Феликс открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Его лицо из пунцового стало свекольным. Хёнджин, всё ещё прижимающий его к стене, медленно перевёл взгляд на Чанбина, и в его глазах читалось обещание скорой и мучительной смерти.

— Чанбин, — произнёс Хёнджин ледяным голосом, — ты, блядь, серьёзно? Ты всё это время сидел там и слушал?

Чанбин пожал плечами, подошёл к раковине и начал мыть руки, тщательно намыливая каждый палец.

— Я зашёл сюда по нужде задолго до вас, — сообщил он буднично. — Сидел, играл в телефоне. А тут вы ввалились и начали выяснять отношения. Я, как воспитанный человек, не стал прерывать. Дослушал до конца. И скажу я вам: это было красиво. Очень. Прям до слёз.

Он выключил воду, стряхнул капли с рук и повернулся к ним.

— Феликс, — продолжил он, глядя на красного как рак парня, — ты не думай, что он тебя обманывает. Я этого придурка знаю давно. Он никогда никому не открывался. А тут — разливался соловьём про свет и пустоту. Это серьёзно. Так что хватай его и держи крепче. А ты, Хёнджин, — он перевёл взгляд на мрачного, как туча, художника, — если обидишь мелкого, я тебе лично яйца оторву. Бан Чан, конечно, тоже оторвёт, но я — первый в очереди.

Феликс, который до этого момента стоял, вжавшись в Хёнджина и мечтая провалиться сквозь кафельный пол, вдруг фыркнул. А потом засмеялся — тихо, неуверенно, но искренне. Хёнджин посмотрел на него, и его собственные губы дрогнули в улыбке.

— Ладно, Чанбин, — сказал он, и в голосе прорезалась привычная лёгкая язвительность, но без злобы. — Спасибо за благословение, блядь. А теперь свали, пожалуйста. У нас тут, кажется, личный момент.

Чанбин хмыкнул, вытер руки о штаны и направился к выходу. У двери он обернулся и добавил:

— Кстати, ребята, я бы на вашем месте запирал дверь, когда собираетесь выяснять отношения в общественном сортире. Мало ли кто ещё зайдёт. Например, Минхо и Сынмин. Они, кстати, в соседнем туалете, кажется, тем же самым занимаются. Школа сегодня — просто филиал борделя, честное слово.

Он вышел, и дверь за ним закрылась с глухим стуком.

В туалете снова стало тихо. Только лампа мерцала да вода капала из неплотно закрытого крана.

Феликс и Хёнджин стояли, глядя друг на друга, и молчали. А потом, не сговариваясь, оба расхохотались. Громко, заливисто, до слёз. Феликс сполз по стене на пол, держась за живот, и Хёнджин опустился рядом, упираясь спиной в холодный кафель.

— Это самый странный день в моей жизни, — простонал Феликс, вытирая слёзы. — Меня поцеловали, признались в любви, а потом Чанбин дал нам своё благословение из туалетной кабинки. Я сплю? Это сон?

Хёнджин повернул голову, посмотрел на него — взъерошенного, красного, счастливого, — и улыбнулся.

— Если это сон, то я не хочу просыпаться, — сказал он тихо и взял Феликса за руку.

Их пальцы переплелись. Мокрые, холодные после кафеля, но такие нужные. Феликс сжал его ладонь и улыбнулся в ответ — той самой, солнечной улыбкой, от которой у Хёнджина каждый раз перехватывало дыхание.

— Я тоже, — прошептал Феликс. — Я тоже не хочу просыпаться.

За дверью туалета шумела школа. Кто-то бежал по коридору, хлопали двери, звенел смех. Где-то там, в другом конце здания, Минхо целовал Сынмина, а Джисон и Чонин шли в класс, держась за руки. А здесь, на холодном кафельном полу, сидели двое и смотрели друг на друга так, будто только что нашли то, что искали всю жизнь.

И это было, блядь, прекрасно.