Пульс тишины

«Утро нового дня — это всегда лотерея. Никогда не знаешь, что тебя ждёт: привычная тоска, неожиданная радость или чей-то чужой язык у тебя во рту, потому что ты опять, блядь, не смотрел по сторонам. Жизнь в этой школе напоминает дешёвый сериал, где сценаристы нюхают клей и выдают самые безумные повороты. И самое смешное — ты уже не можешь оторваться. Ты ждёшь продолжения. Ждёшь, когда очередной скейтборд врежется в очередную судьбу и перевернёт всё с ног на голову. Потому что в этом дурдоме есть одно негласное правило: если ты ещё не целовался сегодня в школьном коридоре — просто подожди. Твой выход обязательно настанет».

---

Хёнджин проснулся от того, что кто-то наступил ему на лицо.

Маленькая, мягкая, но настойчивая лапка впечаталась прямо в его левую ноздрю, заставив дёрнуться, вскинуться и чуть не свалиться с кровати. Он разлепил глаза и увидел перед собой два жёлто-зелёных блюдца, уставившихся на него с требовательным выражением. Василий сидел на его подушке, наклонив голову набок, и всем своим видом показывал: «Смертный, я хочу жрать. Немедленно».

— Блядь, — прохрипел Хёнджин, отодвигая кота от своего лица. — Ты что, всегда так будешь? Я думал, коты спят до обеда.

Василий издал короткое, возмущённое «мяу» и спрыгнул на пол, грациозно виляя тощим хвостом. Он прошествовал к двери, обернулся и снова мяукнул — на этот раз с явным оттенком «ну долго мне ещё ждать, бестолочь?».

Хёнджин вздохнул, спустил ноги с кровати и пошлёпал на кухню. За окном едва брезжил рассвет — серый, промозглый, типичный для сеульской осени. В квартире было холодно, и он поёжился, натягивая на ходу толстовку, брошенную вчера на стул. Василий бежал впереди, периодически оглядываясь и подгоняя его нетерпеливым мявом.

На кухне Хёнджин открыл холодильник, достал пакет молока и налил немного в блюдце. Котёнок, смешно топая, подбежал, понюхал, а потом принялся лакать, громко и сосредоточенно. Хёнджин смотрел на него, прислонившись к столешнице, и чувствовал, как в груди разливается странное тепло. Он кому-то нужен. Пусть этот кто-то — мелкий, полосатый, с дурацким русским именем, но он ждал его утра, требовал еды, спал на его подушке. Это было… приятно. Непривычно, но приятно.

— Ладно, Василий, — сказал он, насыпая в миску сухой корм, который вчера экстренно купил в круглосуточном магазине. — Я в школу. Веди себя хорошо. Не сгрызи мои рисунки, они мне нужны. И не нассыт в тапки, умоляю.

Василий, не отрываясь от молока, дёрнул ухом — то ли в знак согласия, то ли в знак того, что ему глубоко плевать на хозяйские тапки. Хёнджин усмехнулся, быстро умылся, натянул школьную форму, схватил рюкзак и вышел в подъезд.

Утро встретило его сыростью и запахом мокрого асфальта. Лужи после вчерашнего дождя ещё не высохли, и небо обещало новые осадки. Хёнджин шагал к школе, засунув руки в карманы, и думал о вчерашнем дне. Драка. Поцелуи. Сынмин, убегающий под дождь. Минхо, который вдруг оказался не просто наблюдателем. Чонин и Джисон, которые нашли друг друга в этом хаосе. И он сам — с котёнком по имени Василий, который стал его единственным якорем в этом безумном мире.

Школьные ворота показались впереди, и Хёнджин ускорил шаг. Во дворе уже толпились ученики — кто-то спешил в класс, кто-то курил за углом, кто-то громко смеялся, обсуждая вчерашние события. Слухи о драке в столовой и поцелуях в коридоре разлетелись, видимо, со скоростью лесного пожара.

Он не успел сделать и десяти шагов по двору, как услышал знакомый звук. Характерный грохот колёс скейтборда по асфальту, стремительно приближающийся.

— Да ёбаный в рот, — только и успел выдохнуть Хёнджин, оборачиваясь.

Феликс нёсся на него со скоростью курьерского поезда. Его пепельные волосы развевались, веснушки на носу, казалось, светились на побледневшем лице, а глаза были расширены в панике. Он снова не справлялся с управлением — скейтборд вихлял из стороны в сторону, и все попытки затормозить приводили только к тому, что доска ускорялась.

— А-а-а! Хёнджин! Уйди! — заорал Феликс, отчаянно размахивая руками.

Но Хёнджин не ушёл. Он замер, как кролик перед удавом, глядя на летящую на него фигуру, и в голове пронеслась только одна мысль: «Опять. Блядь. Это происходит. Опять».

Столкновение было сокрушительным.

Феликс врезался в него на полной скорости, скейтборд вылетел из-под ног и покатился куда-то в кусты, а сам он, взмахнув руками, вцепился в плечи Хёнджина, пытаясь удержать равновесие. Но инерция была слишком сильной. Они оба рухнули на мокрый асфальт — Хёнджин на спину, Феликс сверху. Удар вышиб воздух из лёгких, перед глазами поплыли звёзды.

А потом их губы встретились.

Это не было случайным столкновением, как в прошлый раз. Не было смазанным касанием, полным шока и неловкости. Это был настоящий поцелуй. Страстный, жадный, голодный. Феликс, оказавшись сверху, не отстранился — наоборот, он вжался в губы Хёнджина с какой-то отчаянной, накопившейся за эти дни решимостью. Его пальцы вцепились в воротник чужой рубашки, сминая ткань. Хёнджин, ошарашенный, на секунду замер, а потом его руки сами собой легли на талию Феликса, притягивая ближе.

Их языки встретились — горячие, влажные, требовательные. Феликс тихо застонал в поцелуй, и этот звук пронзил Хёнджина до самого паха. Он перевернул их, оказавшись сверху, вжимая Феликса в мокрый асфальт, и поцеловал ещё глубже, ещё яростнее. Пальцы запутались в пепельных волосах, сжали, чуть оттягивая голову назад, открывая доступ к шее. Феликс всхлипнул, выгнулся, подставляя горло, и Хёнджин припал губами к бьющейся жилке, засасывая кожу, оставляя красный след.

— Боже, — выдохнул Феликс, и его голос дрожал. — Боже, Хёнджин…

— Заткнись, — прошептал тот, снова накрывая его губы своими. — Просто заткнись и целуй меня.

Они целовались посреди школьного двора, на мокром асфальте, не обращая внимания на проходящих мимо учеников, которые останавливались, пялились, перешёптывались. Кто-то снимал на телефон. Кто-то присвистнул. Кто-то крикнул: «Давай, Феликс!».

У входа в школу замерли две фигуры. Бан Чан стоял с открытым ртом, и его лицо выражало сложную гамму чувств — от шока до какого-то обречённого принятия. Его младший брат, его маленький Феликс, только что взасос целовался с Хван Хёнджином на глазах у всей школы. И, судя по тому, как Феликс стонал и выгибался, ему это более чем нравилось.

Чанбин, стоявший рядом с банкой энергетика в руке, медленно поднёс её к губам, сделал глоток и прокомментировал:

— Ну вот. Ещё одна парочка. Я уж думал, этот день будет скучным.

Бан Чан ничего не ответил. Он просто смотрел, как его брат целуется, и чувствовал, как внутри борются два желания: растащить их и прочитать лекцию о приличиях — или просто уйти и сделать вид, что он этого не видел. Второе побеждало с большим отрывом.

---

Тем временем в другом конце школьного двора, у скамейки под кривыми соснами, сидели двое. Сынмин и Джисон. Они оказались здесь случайно — оба пришли пораньше, оба хотели побыть в тишине перед началом уроков, и оба наткнулись друг на друга.

Сначала была неловкая пауза. Сынмин смотрел в землю, ковыряя носком туфли трещину в асфальте. Джисон сидел, откинувшись на спинку скамейки, и разглядывал серое небо. Молчание затягивалось, становясь вязким и тяжёлым.

Первым заговорил Сынмин.

— Я хотел извиниться, — сказал он тихо, не поднимая глаз. — За вчерашнее. За то, что ударил тебя. За то, что кричал. Я… я вёл себя как мудак.

Джисон хмыкнул, но в его голосе не было злобы.

— Ты? Мудак? — он покачал головой. — Это я мудак. Я ударил Чонина. Я провоцировал тебя. Я, блядь, сам не понимал, что творю. Так что не извиняйся. Мы оба хороши.

Сынмин наконец поднял глаза и посмотрел на него. Джисон выглядел уставшим, но каким-то… умиротворённым. В его взгляде больше не было той загнанной, агрессивной искры, которая пугала и притягивала одновременно. Он смотрел на Сынмина спокойно, почти по-дружески.

— Ты изменился, — заметил Сынмин. — За одну ночь.

Джисон усмехнулся, потирая разбитую губу.

— Просто я кое-что понял. Вернее, кое-кого. Чонин… он другой. Он смотрит на меня и видит не хулигана, не агрессора, а просто человека. Сломанного, как и он сам. И я… я хочу быть с ним. По-настоящему.

Сынмин кивнул. В груди кольнуло — эхо вчерашней боли, — но уже не так остро. Он смотрел на Джисона и понимал, что его собственные чувства к Чонину были скорее желанием защитить, опекать, владеть. Это не было любовью в том смысле, в каком он теперь начинал понимать это слово. Любовь — это когда тебя видят настоящего и принимают. Так, как Минхо принял его вчера. Мокрого, истеричного, разбитого.

— Я рад за тебя, — сказал Сынмин искренне. — И за Чонина. Вы… подходите друг другу.

Джисон удивлённо вскинул брови.

— Спасибо, Ким. Не ожидал. А ты как? После вчерашнего?

Сынмин отвёл взгляд, и его щёки чуть порозовели.

— Я… не знаю. Минхо… он странный. Но с ним тепло. Я не привык к такому. Я всю жизнь был один, даже среди людей. А он просто взял и сказал, что я нужен. И я поверил. Наверное, это глупо.

— Не глупо, — Джисон покачал головой. — Если кто-то говорит тебе, что ты нужен, и ты чувствуешь, что это правда — хватайся и не отпускай. Такое редко бывает.

Они замолчали, но теперь молчание было другим — спокойным, почти уютным. Два человека, которые ещё вчера дрались в столовой, разбивая друг другу лица, сидели на скамейке и разговаривали о жизни. О чувствах. О том, что делает их живыми.

Эту идиллию прервало появление Минхо.

Он возник словно из ниоткуда — подошёл со спины, ленивой, кошачьей походкой, и остановился рядом со скамейкой. Его взгляд скользнул по Джисону — коротко, оценивающе, — и тут же переключился на Сынмина.

— Ким, — произнёс он, и в голосе не было ни сарказма, ни лени. Только какая-то требовательная мягкость. — Пойдём. Надо поговорить.

Сынмин вздрогнул и поднял на него глаза. Минхо стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на него с тем самым выражением, от которого внутри всё переворачивалось. Сынмин кивнул, поднялся и, бросив короткое «увидимся» Джисону, пошёл за Минхо.

Джисон проводил их взглядом и хмыкнул. Кажется, в этой школе завелась ещё одна пара.

Минхо вёл Сынмина через школьный двор, потом через холл, потом по коридору первого этажа. Он не говорил ни слова, только шагал впереди, и Сынмин послушно следовал за ним, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Они свернули к туалету — тому самому, где вчера Джисон и Чонин приводили себя в порядок после драки.

Минхо толкнул дверь, зашёл внутрь, убедился, что никого нет, и запер её на щеколду. Сынмин стоял посреди кафельного помещения, пахнущего хлоркой и дешёвым мылом, и смотрел, как Минхо поворачивается к нему.

— Что ты хотел… — начал он, но закончить не успел.

Минхо в два шага преодолел расстояние между ними, схватил его за воротник рубашки и впился в губы поцелуем. Не нежным, как вчера под дождём. Не осторожным, как на кухне. Этот поцелуй был голодным, требовательным, полным сдерживаемой страсти. Минхо вжал Сынмина в холодную кафельную стену, навалился всем телом, и его язык проник в рот, не спрашивая разрешения.

Сынмин застонал, хватаясь за его плечи, и ответил — так же яростно, так же отчаянно. Их зубы сталкивались, дыхание смешивалось, пальцы Минхо скользнули под рубашку Сынмина, касаясь горячей кожи живота, заставляя того выгибаться и всхлипывать.

— Ты, — выдохнул Минхо, отрываясь от его губ и переходя на шею, — даже не представляешь, как сильно ты мне нравишься. Я всю ночь не спал, думал о тебе. О том, как ты выглядел в моей футболке. О том, как твои губы дрожали, когда я их целовал. Я хочу тебя, Ким Сынмин. Всего. Целиком. Со всеми твоими страхами и льдом.

Сынмин всхлипнул, запрокидывая голову, подставляя шею под горячие, влажные поцелуи.

— Я тоже, — прошептал он, и голос сорвался. — Я тоже думал о тебе. Мне страшно, Минхо. Я не умею. Но я хочу. Хочу попробовать. С тобой.

Минхо поднял голову и посмотрел ему в глаза. В его взгляде горел такой огонь, что Сынмину стало жарко.

— Вот и попробуем, — сказал он хрипло. — Вместе.

Он снова накрыл его губы поцелуем — на этот раз медленным, глубоким, обещающим.

Именно в этот момент дверь туалета дёрнулась. Щеколда зазвенела, но не поддалась. С той стороны послышались голоса.

— Закрыто, что ли? — голос Джисона.

— Странно, — ответил ему голос Чонина. — Может, сломано? Давай в другой сходим?

Минхо замер, не отрываясь от губ Сынмина. Тот расширенными глазами смотрел на него, боясь пошевелиться. А потом Минхо, ничуть не смущаясь, снова поцеловал его — медленно, со вкусом, будто специально для зрителей за дверью.

Снаружи послышался звук удаляющихся шагов, а потом тихий голос Чонина:

— Мне кажется, или там кто-то был?

— Тебе кажется, — ответил Джисон. — Пойдём, малыш. Найдём другой туалет.

Их шаги стихли. Минхо наконец оторвался от Сынмина, и его губы изогнулись в довольной усмешке.

— Кажется, нас чуть не спалили, — прошептал он.

Сынмин, красный как помидор, уткнулся лбом в его плечо и простонал:

— Я тебя ненавижу.

— Врёшь, — Минхо погладил его по волосам. — Любишь.

Сынмин промолчал. Но его пальцы, сжимающие рубашку Минхо, сказали всё сами.