Пульс тишины

«Говорят, что жизнь - это череда случайностей. Котёнок, выбежавший из подворотни. Дорама, включённая фоном. Разговор, который начинается с пустяка, а заканчивается признанием. Имена, которые мы даём тем, кого решаем любить - будь то найдёныш с мокрыми ушами или человек, чей номер ты записываешь в телефон дрожащими пальцами. Случайности складываются в узор, который потом называют судьбой. А судьба, как известно, та ещё сука с фантазией».

---

Глава 14. Василий и другие случайности

Хван Хёнджин сидел на подоконнике своей комнаты, обхватив колени руками, и смотрел, как за окном умирает дождь. Последние капли срывались с карниза и разбивались о жестяной отлив с тихим, монотонным «дзынь-дзынь-дзынь». Небо из свинцового превращалось в грязно-серое, потом в бледно-сиреневое - сумерки подкрадывались к Сеулу, укутывая город в промозглую, влажную пелену.

В комнате было тихо. Родители снова задерживались на работе - отец в своей юридической конторе, мать на каком-то благотворительном ужине. Хёнджин привык. Он вообще много к чему привык за свои восемнадцать лет. К тишине пустой квартиры. К ужинам в одиночестве, когда еда из доставки остывает, пока ты тупо скроллишь ленту в телефоне. К тому, что его успехи в рисовании и танцах замечают только учителя, но не те, от кого хотелось бы услышать похвалу.

Сегодня было особенно тошно. День выдался насыщенным - драка в столовой, случайный поцелуй Феликса с Джисоном, потом ещё один поцелуй, уже между Джисоном и Чонином, потом Минхо и Сынмин под дождём... Хёнджин был свидетелем всего этого безумия, но каким-то образом остался за кадром. Как всегда. Он смотрел, улыбался, даже комментировал что-то Чанбину, пока они шли в кафе, но внутри росла знакомая, тупая пустота.

Все нашли кого-то. Джисон - Чонина. Минхо - Сынмина. Даже у Феликса, кажется, намечалось что-то с ним самим - после того дурацкого падения на скейте, когда их губы встретились, Феликс смотрел на него иначе. С надеждой. С интересом. А Хёнджин... он боялся. Боялся, что это очередная случайность, что над ним посмеются, что он снова окажется лишним. Поэтому он отшутился, сбежал в кафе с Чанбином, а потом домой, в свою пустую, идеально прибранную квартиру, где единственным звуком было тиканье настенных часов.

- Да пошло оно всё, - пробормотал он, слезая с подоконника.

Ноги затекли, и он пошатнулся, хватаясь за край стола. На столе валялись рассыпанные угольные карандаши, начатый набросок - чей-то профиль, смазанный и незаконченный, - и пустая кружка из-под чая с засохшей заваркой на дне. Хёнджин натянул толстовку с капюшоном, сунул ноги в кроссовки и вышел в прихожую. Ключи звякнули в замке, дверь захлопнулась, отрезая его от пустоты квартиры.

На улице пахло мокрым асфальтом, прелой листвой и свежестью - той особенной, какая бывает только после сильного дождя. Лужи отражали огни фонарей и витрин, искажая их в жёлтые, дрожащие кляксы. Прохожих было мало - только редкие пары под зонтами, спешащие домой, да одинокий велосипедист, обдавший Хёнджина брызгами из лужи.

- Спасибо, мудак, - бросил он вслед, но без злобы. Скорее, по привычке.

Он шёл, сам не зная куда. Ноги несли его по знакомым улицам - мимо круглосуточного магазинчика, где он иногда покупал энергетики, мимо закрытой пекарни, из которой всё ещё пахло сладкой сдобой, мимо детской площадки с мокрыми качелями. Мысли текли вяло, ни на чём не задерживаясь. Дождь закончился. Завтра в школу. Там снова будут эти взгляды, эти новые пары, эти разговоры, в которых он - лишь зритель.

Он уже собирался повернуть обратно, когда из подворотни между двумя старыми домами метнулась тень.

Хёнджин вздрогнул и остановился. Сердце ёкнуло, но он заставил себя всмотреться в полумрак. Сначала ничего не было видно - только мусорные баки, лужа с радужной бензиновой плёнкой и облезлая стена, исписанная граффити. А потом из-за ржавой трубы высунулась крошечная мордочка.

Котёнок.

Серый, полосатый, с огромными, как блюдца, жёлто-зелёными глазами. Он был мокрым - шерсть слиплась сосульками, облепив худое тельце так, что торчали рёбра. Уши прижаты, хвост дрожит мелкой дрожью. Котёнок смотрел на Хёнджина с тем особым, пронзительным выражением, которое бывает только у брошенных животных: «Ты меня видишь? Ты мне поможешь? Или пройдёшь мимо, как все?»

Хёнджин замер. Он смотрел на котёнка, котёнок смотрел на него. Время растянулось, как жвачка.

- Ну и чего ты там сидишь, мелочь? - спросил он хрипло, присаживаясь на корточки. - Холодно же. Мокрая вся. Где твоя мамка?

Котёнок пискнул - тонко, жалобно, - и сделал крошечный шажок вперёд. Потом ещё один. Его лапки дрожали, он оскальзывался на мокром асфальте, но упрямо шёл к Хёнджину. Будто почувствовал что-то. Будто узнал.

Хёнджин протянул руку - медленно, чтобы не спугнуть. Котёнок обнюхал его пальцы, чихнул смешно, сморщив нос, а потом вдруг ткнулся мокрой мордочкой в ладонь и заурчал. Тихо, на грани слышимости, но Хёнджин почувствовал эту вибрацию кожей. И внутри у него что-то дрогнуло.

- Блядь, - прошептал он. - Ты чего творишь, а? Я же... я же не могу тебя тут оставить.

Котёнок посмотрел на него, будто говоря: «Ну так забери, дурак».

Хёнджин вздохнул, снял толстовку, оставшись в одной футболке, и аккуратно, стараясь не сделать больно, завернул котёнка в тёплую ткань. Тот тут же затих, свернулся клубочком и прикрыл глаза. Хёнджин прижал свёрток к груди и зашагал домой.

В квартире он первым делом достал из кладовки старую коробку из-под обуви, застелил её мягким полотенцем и уложил туда котёнка. Тот уже спал, смешно посапывая и дёргая усами во сне. Хёнджин сел рядом на пол, скрестив ноги, и долго смотрел на это крошечное, беззащитное существо.

- Как же тебя назвать? - пробормотал он. - Кис-кис? Мурзик? Барсик?

Котёнок во сне перевернулся на спину, раскинув лапы, и Хёнджин вдруг вспомнил старого соседа из детства - деда Василия, который жил этажом ниже. Дед был русским, говорил с сильным акцентом, пах табаком и мятными леденцами, и всегда угощал маленького Хёнджина конфетами. Он умер, когда Хёнджину было десять, но память осталась - тёплая, щемящая.

- Василий, - произнёс Хёнджин вслух, пробуя имя на вкус. - Будешь Василием. Русское имя. Серьёзное. Как у деда.

Котёнок, будто услышав, дёрнул ухом и зевнул, показав крошечный розовый язык. Хёнджин улыбнулся - впервые за вечер по-настоящему. Он сидел на полу своей пустой квартиры, смотрел на спящего котёнка по имени Василий и чувствовал, как внутри, на месте ноющей пустоты, зарождается что-то новое. Ответственность. Нежность. Ощущение, что теперь он кому-то нужен. Пусть даже этому крошечному, мокрому, полосатому комочку.

---

В квартире Минхо было тепло и уютно. Дождь за окном стих, но его отголоски ещё барабанили по карнизу - редкие, ленивые капли. На маленькой кухне горел приглушённый свет, на столе стояли пустые чашки из-под чая и тарелка с крошками от печенья.

Минхо и Сынмин сидели на полу в гостиной, привалившись спинами к дивану. Перед ними на низком столике стоял ноутбук, на экране которого шла дорама «Мой демон». Минхо включил её фоном - сказал, что «надо же чем-то занять руки и глаза, пока мы тут сидим». Сынмин не возражал. Ему было хорошо. Впервые за долгое время - просто хорошо.

Он сидел, вытянув ноги, всё в той же футболке Минхо, которая пахла цитрусовым кондиционером и чем-то ещё - тёплым, домашним. Рядом, почти касаясь плечом, сидел Минхо. Его дыхание было ровным, спокойным, и Сынмин ловил себя на том, что прислушивается к нему, как к самой важной мелодии.

На экране героиня спорила с демоном, который требовал её душу, а она в ответ швырялась в него подушками. Минхо хмыкнул.

- Глупая, - прокомментировал он. - Надо было сразу договор переписывать, а не истерить. Хотя истерика у неё красивая.

Сынмин покосился на него.

- Ты всегда такой циничный?

- А ты всегда такой правильный? - парировал Минхо, не отрывая взгляда от экрана. - Нет. Я же видел, как ты дрался сегодня. Это было... горячо.

Сынмин почувствовал, как щёки снова заливает краска. Он уставился в экран, делая вид, что увлечён дорамой, хотя перед глазами всё плыло.

- Я не умею драться, - пробормотал он. - Просто сорвался.

- И правильно сделал, - Минхо повернул голову и посмотрел на него. - Джисон заслужил. Хотя, если честно, я думал, ты ему больше наваляешь. Ты сдерживался.

Сынмин промолчал. Он действительно сдерживался. Потому что в глубине души понимал: Джисон бил его не из ненависти. Из боли. Из ревности. Из того же отчаяния, которое сегодня гнало самого Сынмина под дождь. Они были похожи больше, чем хотелось бы признавать.

- Я не хочу о нём говорить, - сказал он тихо. - Не сейчас.

- Хорошо, - легко согласился Минхо. - Давай о тебе. Что ты любишь, кроме учёбы и страданий по недоступным мальчикам?

Сынмин фыркнул - неожиданно для себя.

- Я люблю тишину, - сказал он, подумав. - Люблю, когда никто не трогает. Люблю читать. Люблю, когда всё разложено по полочкам и понятно. Но это, наверное, скучно.

- Не скучно, - Минхо покачал головой. - Это... основательно. У тебя внутри порядок, даже когда снаружи хаос. Мне это нравится. Я сам - хаос. Может, поэтому меня к тебе и тянет. Как к якорю.

Сынмин повернулся и встретился с ним взглядом. В полумраке комнаты, освещённой только экраном ноутбука, глаза Минхо казались особенно тёмными и глубокими. В них не было ни насмешки, ни игры. Только странная, непривычная мягкость.

- Ты серьёзно? - спросил Сынмин. - Насчёт того, что я тебе нравлюсь? Это не из жалости?

Минхо закатил глаза, но тут же посерьёзнел. Он протянул руку и взял ладонь Сынмина в свою - тёплую, сухую, с длинными пальцами танцора.

- Я, блядь, уже говорил: я не жалею. Жалость - для слабаков. Ты сильный. Ты просто забыл об этом. А я напомню. Столько раз, сколько потребуется.

Он поднёс их сплетённые руки к губам и поцеловал костяшки Сынмина - так же, как на кухне, легко и трепетно. Сынмин вздрогнул, но не отстранился. Его пальцы сжались в ответ.

Они просидели так ещё час. Дорама шла своим чередом - демон влюблялся в смертную, смертная училась не бояться, - а они говорили. О пустяках: любимая еда, детские страхи, смешные случаи из школы. О важном: одиночество, родители, мечты, которые страшно озвучивать. Минхо рассказывал о танцах, о том, как уехал от родителей и учился жить один. Сынмин - о том, как боится не оправдать ожиданий и как устал быть идеальным.

Когда за окном совсем стемнело, Сынмин засобирался домой. Минхо не удерживал - только помог собрать его мокрую одежду в пакет и выдал зонт, хотя дождь уже кончился.

У двери они остановились. Сынмин мялся, не зная, как попрощаться. Минхо решил за него.

- Телефон давай, - сказал он, протягивая руку.

Сынмин послушно достал свой смартфон - дорогой, новый, без единой царапины, подарок родителей за отличную учёбу. Минхо взял его, быстро набрал свой номер, а потом замер над полем имени. Подумал секунду и вбил что-то, усмехнувшись своим мыслям.

- Держи, - он вернул телефон.

Сынмин глянул на экран. Новый контакт: «Мой лёд». Он поднял глаза на Минхо, и тот смотрел на него с той самой, кошачьей полуулыбкой.

- Потому что ты ледяной снаружи, - пояснил он. - Но я знаю, что внутри горячо. И я хочу это растопить. Медленно. Аккуратно. Чтобы не сломалось.

Сынмин сглотнул ком в горле. Он взял телефон Минхо из его рук - тот даже не заблокировал, доверяя, - и создал новый контакт. Подумал. Набрал: «Моё тепло». И вернул телефон.

Минхо прочитал, и его улыбка стала шире, теплее, настоящей.

- Красиво, - сказал он. - Мне нравится. Иди, Сынмин. Завтра увидимся.

- До завтра, - прошептал Сынмин.

Он вышел в подъезд, и дверь за ним закрылась. Минхо ещё долго стоял в прихожей, глядя на новый контакт в телефоне, и чувствовал, как в груди разливается что-то, чему он не мог дать названия. Но это что-то было хорошим. Очень хорошим.

---

В квартире Бан Чана и Феликса стоял шум. Феликс, переодевшись в пижаму с покемонами, сидел на кухонном столе, болтая ногами, и в красках расписывал брату события дня. Бан Чан, в домашней футболке и с мокрыми после душа волосами, стоял у плиты и жарил яичницу, периодически вставляя комментарии.

- ...а потом Сынмин как врежет Джисону! Прям в скулу! Кровь брызнула! - Феликс взмахнул рукой, чуть не сбив солонку. - Я думал, они убьют друг друга, но Минхо и Чонин их растащили. А потом нас всех к директору!

- Я знаю, мелкий, ты уже третий раз рассказываешь, - вздохнул Бан Чан, переворачивая яичницу. - Лучше скажи, ты как в Джисона врезался? Опять на своём скейте носился, как угорелый?

Феликс смутился, ковыряя край стола.

- Ну... да. Случайно. Но ты бы видел, что потом было! Джисон и Чонин упали, и они... они поцеловались! Прямо в коридоре! А потом Сынмин убежал под дождь, и Минхо за ним, и я выбежал с зонтом, а они там целуются под дождём, как в дораме!

Бан Чан замер с лопаткой в руке.

- Минхо и Сынмин целовались? - переспросил он. - Под дождём?

- Да! - Феликс энергично закивал. - Это было так... так красиво! Я чуть не завизжал. А потом Минхо сказал, что ему скрывать нечего. И они ушли к нему домой.

Бан Чан медленно выдохнул и покачал головой.

- Ну и денёк, - пробормотал он. - Шекспир отдыхает, блядь.

- А ещё, - Феликс замялся, теребя край пижамы, - Хёнджин... он странно на меня смотрел. После того, как мы упали утром. Ну, когда наши губы... случайно.

Бан Чан обернулся и внимательно посмотрел на брата.

- И что ты чувствуешь? - спросил он серьёзно. - К нему?

Феликс покраснел, опустил голову и пробормотал:

- Не знаю. Он красивый. И грустный. Мне хочется его развеселить. Но я боюсь, что он надо мной посмеётся. Или что я опять всё испорчу.

Бан Чан выключил плиту, подошёл к брату и взъерошил его мокрые после дождя волосы.

- Ты ничего не испортишь, мелкий, - сказал он мягко. - Ты - солнце. А солнце не портит. Оно просто светит. Если Хёнджину нужно твоё тепло - он потянется. Если нет - значит, не судьба. Но ты не бойся. Слышишь? Не бойся быть собой.

Феликс поднял глаза на брата - огромные, влажные, полные благодарности - и кивнул. Бан Чан улыбнулся и поставил перед ним тарелку с яичницей.

- Ешь давай. А то опять ночью к холодильнику полезешь.

Феликс захихикал, хватая палочки, и принялся уплетать ужин. Бан Чан сел напротив, подпёр голову рукой и смотрел, как брат ест, болтает, размахивает палочками, чуть не опрокидывая чашку с чаем. И чувствовал, как усталость отступает, сменяясь привычной, тёплой нежностью. У него был этот мелкий, бестолковый, солнечный Феликс. И ради него он готов был терпеть любые шекспировские страсти, творящиеся в их школе.

За окном снова начал накрапывать дождь - мелкий, нудный, осенний. Но в квартире Бан Чана и Феликса было тепло и светло. Как всегда.