Пульс тишины

«Говорят, что прошлое не догонит, если быстро бежать. Пиздёж чистой воды. Прошлое — оно как тот самый скейтборд Феликса: налетает внезапно, сбивает с ног и впечатывает лицом в асфальт. И ты лежишь, разбитый, а над тобой стоит твой личный кошмар с улыбкой, от которой кровь стынет в жилах. И самое паршивое — ты снова чувствуешь себя тем самым сломанным мальчиком. А человек, который готов за тебя убить, стоит рядом и не понимает, почему ты не даёшь ему это сделать. Потому что страх — сильнее любви. Потому что привычка терпеть — сильнее желания быть защищённым. И нужно пройти через самое дно, чтобы понять: иногда принять помощь — это не слабость. Это единственный способ выжить».

---

Утро началось с того, что Чонин проспал.

Будильник на телефоне, поставленный на шесть утра, прозвенел, но он его даже не услышал. Сказалась бессонная ночь, проведённая в переписке с Джисоном. Они обменивались сообщениями до трёх ночи — сначала о пустяках, потом о важном, потом о чём-то совсем личном, о чём не расскажешь при свете дня. Чонин лежал в темноте, глядя на светящийся экран, и чувствовал, как внутри разливается тепло, которого он не знал никогда раньше. Джисон писал: «Я думаю о тебе. Постоянно. Это даже бесит». А Чонин отвечал: «Не бесись. Просто будь». И это было лучшее, что он мог сказать.

Теперь же он вскочил с кровати за пятнадцать минут до начала уроков, чертыхаясь и натягивая форму на ходу. В зеркале мелькнуло бледное лицо с уже почти зажившим синяком под глазом — жёлто-зелёное пятно, которое тональный крем уже кое-как скрывал. Волосы торчали в стороны, и он наспех пригладил их мокрой ладонью. Рюкзак, фотоаппарат на шею, ключи в карман — и он уже вылетал за дверь.

На автобус опоздал. Пришлось бежать до школы пешком, лавируя между прохожими и перепрыгивая лужи. Осенний воздух был холодным и влажным, пах прелой листвой и выхлопными газами. Чонин бежал, и сердце колотилось где-то в горле — не столько от бега, сколько от предвкушения. Сейчас он увидит Джисона. Они договорились встретиться у ворот. Джисон обещал ждать, даже если Чонин опоздает. «Хоть на час, малыш. Я буду стоять».

У ворот школы было многолюдно. Ученики стекались со всех сторон, галдя и толкаясь. Чонин высматривал в толпе знакомую фигуру — высокую, чуть сутулую, с вечно взъерошенными тёмными волосами. И он увидел его. Джисон стоял у калитки, засунув руки в карманы толстовки, и на его лице читалось беспокойство. Увидев запыхавшегося, раскрасневшегося Чонина, он расплылся в улыбке.

— Опаздываешь, малыш, — сказал он вместо приветствия, и в его голосе была смесь облегчения и нежности. — Я уж думал, ты решил прогулять.

— Проспал, — выдохнул Чонин, останавливаясь напротив. — Всю ночь не спал.

— Почему? — Джисон шагнул ближе, и его пальцы коснулись запястья Чонина — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по коже побежали мурашки.

— Думал о тебе, — честно ответил Чонин, и его губы тронула робкая улыбка.

Джисон смотрел на него, и в его тёмных глазах горело что-то такое, от чего у Чонина перехватывало дыхание. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел.

Сзади, из толпы учеников, вынырнула чья-то фигура. Тяжёлая ладонь опустилась на плечо Чонина, сжала до боли, и знакомый, до отвращения знакомый голос произнёс:

— О, глядите-ка! Это же наш тихоня! Ян Чонин, мать твою! Ты какими судьбами здесь, а? Переехал? Или из старой школы выперли за то, что ты такой ссыкун?

Чонин замер. Сердце, только что бившееся от счастья, рухнуло куда-то в желудок и там затихло, скрутившись в ледяной ком. Он медленно обернулся.

Перед ним стоял Квон Хёнук.

Высокий, широкоплечий, с наглой ухмылкой на губах и холодными, злыми глазами, которые Чонин помнил слишком хорошо. Те самые глаза, которые смотрели на него в школьном туалете, когда его голова встречалась с раковиной. Те самые, которые насмехались, когда его рюкзак летел в окно. Те самые, которые не обещали ничего, кроме боли.

— Хёнук, — выдохнул Чонин, и его голос прозвучал глухо, сдавленно, будто из-под толщи воды. Он отступил на шаг, инстинктивно вжимаясь спиной в грудь Джисона.

Джисон мгновенно напрягся. Его рука, всё ещё касавшаяся запястья Чонина, сжалась крепче, и он почувствовал, как Чонина бьёт мелкая, противная дрожь.

— А ты кто такой, блядь? — процедил Джисон, и его голос стал низким, опасным, с теми самыми нотками, которые предвещали драку.

Хёнук перевёл взгляд на него, и его ухмылка стала шире.

— О, у тихони появился защитник? — он осклабился, обнажая ряд неровных зубов. — Ты, видимо, не в курсе, с кем связался. Этот уёбок — конченый неудачник. В старой школе его били все, кому не лень. А он даже не сопротивлялся. Просто стоял и скулил, как побитая собака. Я лично его пару раз прикладывал. Очень, знаешь ли, приятные воспоминания.

Джисон дёрнулся вперёд, но Чонин вцепился в его руку, повиснув всем телом.

— Не надо, — прошептал он, и его голос дрожал. — Пожалуйста, Джисон. Не надо.

— Ты чего? — Джисон посмотрел на него с недоумением и яростью, смешанными в одном взгляде. — Ты слышал, что эта мразь сказала? Он тебя бил. Он, блядь, травил тебя. Я ему сейчас…

— Нет! — голос Чонина сорвался на крик. Он вцепился в рукав Джисона обеими руками, заглядывая ему в глаза. — Пожалуйста. Тебя исключат. У тебя будут проблемы. Я не хочу, чтобы ты… из-за меня…

Хёнук заржал. Громко, лающе, точно так же, как смеялся тогда, в старой школе, когда Чонин лежал на полу и сплёвывал кровь.

— Слышь, защитничек, — протянул он, обходя их по дуге. — Твой пёсик правильно боится. Со мной лучше не связываться. Я тут новенький, но это ненадолго. Скоро все поймут, кто тут главный. А ты, Чонин, — он ткнул пальцем в сторону съёжившегося парня, — будешь у меня на побегушках. Как раньше. Понял?

Он развернулся и, всё ещё посмеиваясь, зашагал в сторону школьных дверей. От него пахло дешёвым парфюмом и агрессией, и этот запах ещё долго висел в воздухе после того, как он скрылся.

Чонин стоял, вцепившись в Джисона, и его трясло. Крупной, неконтролируемой дрожью. Перед глазами плыли картинки из прошлого: холодный кафель, чужие кулаки, смех, его собственная кровь на полу. Он думал, что всё кончилось. Думал, что смог убежать. Но прошлое пришло за ним.

Джисон смотрел на него, и его ярость медленно уступала место боли.

— Чонин, — произнёс он тихо, беря его лицо в ладони. — Посмотри на меня. Смотри на меня.

Чонин поднял глаза. В них стояли слёзы — злые, невыплаканные, душившие его.

— Почему? — спросил Джисон, и в его голосе звенело отчаяние. — Почему ты не даёшь мне его убрать? Он ничтожество. Я справлюсь с ним. Тебе не нужно больше бояться. Я рядом. Я тебя защищу.

— Я не хочу, чтобы тебя исключили, — прошептал Чонин. — Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы. Я… я боюсь. Понимаешь? Я боюсь, что если ты ввяжешься в это, то тоже пострадаешь. Как я тогда.

Джисон прижал его к себе, обхватывая руками, и Чонин уткнулся лицом в его плечо, вдыхая запах геля для душа и тепла. Его плечи дрожали, но он не плакал. Просто стоял и дышал, пытаясь унять дрожь.

— Малыш, — прошептал Джисон ему в волосы. — Ты меня не понимаешь. Я лучше буду исключён. Лучше сяду. Лучше, блядь, умру. Но никому не позволю тебя тронуть. Ты — моё. Слышишь? Ты — моё. И я тебя никому не отдам.

Чонин сжал его толстовку в кулаках и молчал. Он не мог сказать то, что рвалось изнутри: «Я боюсь не за тебя. Я боюсь, что ты увидишь, какой я на самом деле. Сломанный. Жалкий. Неспособный постоять за себя. И тогда ты поймёшь, что я не стою того, чтобы за меня бороться».

Они стояли так посреди школьного двора, пока звонок не разорвал тишину, созывая всех на уроки.

---

Слухи по школе разлетелись быстро. Уже ко второй перемене все знали, что появился новенький, который знал Чонина раньше. И этот новенький — настоящее дерьмо.

— Он из прошлой школы Чонина, — шептались в столовой. — Говорят, он его травил.

— Да ладно! А Джисон что?

— А Джисон хотел ему втащить, но Чонин не дал.

— Почему?

— Хрен его знает. Может, боится.

Сынмин узнал об этом от Чанбина, который, как обычно, был в курсе всего. Он сидел на подоконнике в коридоре, читая учебник, когда Чанбин, жуя жвачку, подошёл и в красках описал утреннюю сцену.

— И что теперь? — спросил Сынмин, захлопывая книгу.

— А хер его знает, — пожал плечами Чанбин. — Джисон ходит злой как собака. Чонин закрылся в себе. Хёнджин, кстати, странный какой-то. Увидел этого новенького и побледнел. Будто призрака встретил.

Сынмин нахмурился и спрыгнул с подоконника.

— Я поговорю с ним.

Он нашёл Хёнджина в художественном классе. Тот сидел перед мольбертом, но не рисовал. Просто смотрел в пустой лист, и его пальцы, сжимавшие уголёк, побелели от напряжения.

— Хёнджин, — Сынмин закрыл за собой дверь и подошёл ближе. — Ты в порядке? Чанбин сказал, что ты странно отреагировал на новенького.

Хёнджин медленно поднял голову. Его лицо было бледным, а в глазах плескался такой ужас, какого Сынмин никогда у него не видел.

— Это Хёнук, — сказал он глухо. — Квон Хёнук. Он мой двоюродный брат.

В комнате повисла тишина. Сынмин замер, переваривая услышанное.

— Твой… что? — переспросил он.

— Двоюродный брат, — повторил Хёнджин и отшвырнул уголёк в сторону. — Наши матери — сёстры. Мы не виделись несколько лет. Он жил в другом городе, но его родители развелись, и его мать вернулась в Сеул. Я знал, что он переезжает, но не думал, что он появится в нашей школе. И я… блядь, я не знал, что это он травил Чонина. Я вообще не знал, что они учились вместе.

Сынмин медленно опустился на соседний стул.

— И что теперь? — спросил он.

— Я не знаю! — Хёнджин вскочил на ноги и начал мерить шагами комнату. — Это мой брат. Единственный, кто у меня есть, кроме родителей. Мы росли вместе, пока его семья не уехала. Он не всегда был таким. Я помню его другим — смешным, добрым, он меня рисовать учил. А потом что-то случилось. Я не знаю, что. Но теперь он — вот это. Мучитель. Ублюдок. Человек, который сломал жизнь парню, с которым я теперь… с которым я дружу.

— И с которым дружит Феликс, — тихо добавил Сынмин. — И Джисон. И Минхо.

Хёнджин остановился и посмотрел на него с отчаянием.

— Что мне делать, Сынмин? Если я встану на сторону Чонина — я предам брата. Если я поддержу брата — я потеряю Феликса. И тебя. И всех остальных.

Сынмин поднялся и положил руку ему на плечо.

— Ты не можешь выбрать семью, — сказал он тихо. — Но ты можешь выбрать, на чьей ты стороне, когда семья делает дерьмо. Твой брат травил Чонина. Избивал его. Заставлял страдать. И сейчас он продолжает. Ты правда хочешь быть на стороне того, кто это делает?

Хёнджин закрыл лицо ладонями.

— Я не знаю. Я ничего не знаю.

Дверь без стука распахнулась, и в комнату влетел Феликс.

— Хёнджин! — выпалил он, запыхавшись. — Я всё знаю. Мне Хёнджин… то есть, Чанбин… короче, я знаю про твоего брата. И я пришёл сказать: я с тобой. Что бы ты ни выбрал. Я тебя поддержу.

Хёнджин опустил руки и посмотрел на него — на взъерошенного, раскрасневшегося, с огромными, полными решимости глазами. И внутри у него что-то дрогнуло.

— Даже если я выберу неправильно? — спросил он хрипло.

— Ты не выберешь неправильно, — Феликс шагнул к нему и взял за руку. — Ты хороший. Я знаю. Ты разберёшься.

Хёнджин смотрел на их переплетённые пальцы и чувствовал, как к горлу подступает ком. Он не заслуживал Феликса. Не заслуживал этой безоговорочной веры. Но он хотел, блядь, хотел быть достойным.

— Я поговорю с ним, — сказал он наконец. — С Хёнуком. Узнаю, какого хрена он творит. И если он не остановится… я выберу вас. Обещаю.

---

В это же время на крыше школы, под хмурым осенним небом, стояли Минхо и Джисон. Минхо, как всегда, узнал новости раньше всех и уже успел продумать несколько вариантов решения проблемы. Джисон курил — нервно, жадно затягиваясь, — и выпускал дым в серое небо.

— Я убью его, — произнёс Джисон, глядя в пустоту. — Просто возьму и убью. И плевать на последствия.

— Не убьёшь, — спокойно возразил Минхо, стоя рядом и засунув руки в карманы. — Чонин тебе не даст. И вообще, убийство — это как-то… банально.

— А что ты предлагаешь? — Джисон повернулся к нему, и в его глазах горела ярость пополам с бессилием.

Минхо задумчиво посмотрел на горизонт.

— Есть много способов уничтожить человека, не прикасаясь к нему пальцем, — произнёс он медленно. — Слухи. Факты. Информация. У каждого есть скелеты в шкафу. Надо просто найти нужный ключ.

— Ты знаешь, что он двоюродный брат Хёнджина? — спросил Джисон.

— Уже знаю, — кивнул Минхо. — Это усложняет, но не отменяет. Хёнджин сам разберётся со своей семьёй. А мы — со своей.

— Что ты имеешь в виду?

Минхо повернулся к нему, и в его кошачьих глазах блеснул опасный огонёк.

— Я имею в виду, что Чонин — твой парень. Сынмин — мой. Феликс — парень Хёнджина. А все вместе мы — одна ебучая команда. И если кто-то угрожает одному из нас, мы защищаем его. Все вместе. Хитро. Аккуратно. Чтобы мудак сам захотел уйти из школы. Понял?

Джисон смотрел на него, и постепенно до него доходило. Он кивнул.

— Понял.

Они ещё долго стояли на крыше, глядя на серый Сеул, и обсуждали план. Минхо говорил, Джисон слушал, и впервые за этот день в его груди зарождалась не только ярость, но и надежда. Они что-нибудь придумают. Они справятся. Потому что теперь он был не один.

---

Вечером, когда уроки закончились и школа опустела, Хёнджин стоял у ворот и ждал. Феликс был рядом, держа его за руку и молча поддерживая. Чуть поодаль собрались остальные: Сынмин и Минхо, Джисон и Чонин. Чонин всё ещё был бледен, но держался прямо, и Джисон стоял так близко, что их плечи соприкасались.

Из дверей школы вышел Квон Хёнук. Увидев группу, он замедлил шаг, и его ухмылка стала натянутой.

— Чего собрались? — бросил он, но в голосе уже не было той уверенности, что утром. — Решили всей толпой на одного?

— Я хочу поговорить, — сказал Хёнджин, отпуская руку Феликса и делая шаг вперёд. — По-родственному.

Хёнук замер. Его глаза сузились. Он смотрел на Хёнджина так, будто видел его впервые за долгое время.

— Хёнджин? — произнёс он. — Ты чего тут? Ты с ними?

— Да, — твёрдо ответил Хёнджин. — Я с ними. И я хочу знать: какого хрена, Хёнук? Какого хрена ты творил с Чонином? Какого хрена ты вообще стал таким?

Хёнук перевёл взгляд на Чонина, стоящего позади, и в его глазах промелькнуло что-то странное. Что-то, похожее не на злобу, а на… боль?

— Ты не поймёшь, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Ты никогда не понимал.

— Так объясни! — крикнул Хёнджин.

И тогда Хёнук сделал то, чего никто не ожидал. Он посмотрел прямо на Чонина — не с насмешкой, не с агрессией, а с какой-то отчаянной, обнажённой тоской, — и выдохнул:

— Я любил его, ясно?! Любил! С первого дня, как он появился в старой школе. Такой тихий, такой красивый, со своей дурацкой камерой и глазами, полными грусти. Я не знал, как сказать. Не знал, как подойти. Я боялся. И вместо того, чтобы признаться, я… я начал его травить. Думал, так он хотя бы будет смотреть на меня. Пусть со страхом, пусть с ненавистью — но на меня. А не сквозь, как на пустое место. Я мудак. Конченый мудак. И я знаю, что мне нет прощения.

Повисла тишина. Такая глубокая, что слышно было, как где-то далеко лает собака и шуршат шины по мокрому асфальту.

Чонин стоял, не шевелясь. Его лицо было белым как мел. Джисон смотрел то на него, то на Хёнука, и в его голове всё перемешалось. Сынмин и Минхо переглянулись. Феликс прижал ладони ко рту.

— Ты… что? — прошептал Чонин.

Хёнук посмотрел на него, и в его глазах стояли слёзы.

— Я любил тебя, Ян Чонин, — повторил он глухо, и его голос раскололся на куски, как старая чашка. — И вместо того, чтобы сделать тебя счастливым, я сделал твою жизнь адом. Просто потому, что я трус. И я приехал сюда не за тем, чтобы снова тебя мучить. Я приехал, потому что узнал, что ты здесь. И я хотел… хотел попробовать всё исправить. Но, увидев тебя, я понял, что не смогу. Ты смотришь на меня так же, как тогда. Со страхом. И я заслужил это.

Он замолчал, опустил голову и, не говоря больше ни слова, зашагал прочь, пиная лужи и не оборачиваясь. Его фигура постепенно растворилась в сумерках.

У ворот школы остались семеро. И каждый из них молчал, потому что слов просто не было. Любовь, которая превратилась в травлю. Ненависть, которая на самом деле была болью. И парень, который только что признался в самом страшном грехе своей жизни — перед теми, кого он обидел, и перед теми, кто теперь должен был решить, что с этим делать.

Чонин стоял, глядя в темноту, куда ушёл Хёнук, и по его щекам текли слёзы. Он не знал, что чувствует. Жалость? Гнев? Понимание? Всё смешалось в один тугой ком. Джисон обнял его сзади, прижимая к себе, и прошептал в ухо:

— Я рядом. Что бы ты ни решил — я рядом.

И Чонин закрыл глаза, вжимаясь в его тепло, и впервые за этот безумный день почувствовал, что сможет дышать.