7. О тяжести бытия
Второй визит в ветклинику оказался куда грустнее. Несмотря на вечернее время, очередь к ветеринару оказалась небольшой: мопс с поносом, сфинкс с запором и ретривер с недержанием. Окровавленную ласку хозяева проблеможопного трио единогласно пропустили без очереди.
Пока врач заканчивал приём текущего пациента, Минхо заполнял документы, а администратор искал историю болезни, Хёнджин, терзаемый подавляющей фантазию болью, пищал сквозь сжатые зубы одни и те же маты по пятому кругу.
Но на смотровом столе ветеринара лучше не стало. Как ни старалась женщина работать аккуратно, каждое прикосновение отдавалось болью в Хёнджине.
Он стоял на задних конечностях и послушно протягивал раненную лапку, второй прикрывая себе глаз, до которого дотягивался, лишь бы не видеть рану, которая грозила ему в будущем проблемами с танцами. Когда женщина начала промывать рану антисептиком, Хёнджин взвыл от боли. Он забарабанил задней лапой и стиснул в зубах коготки чтобы отвлечься от нестерпимого пощипывания в предплечье.
Минхо, глядя на страдания товарища, скользнул рукой по столу, подставляя Хёнджину пальцы. Зверёк тут же оперся свободной лапкой на средний палец, а когда ветеринарша смыла корку крови, и с антисептиком познакомилась обнажённая плоть — впился клычками в отросший ноготь Минхо. Женщина перехватила инструмент и раненную лапку, чтобы Минхо ей не мешал, но пока не возражала.
— Мускулатура не повреждена, но пару швов я бы всё же наложила. Наркоз рассчитать по массе без анестезиолога не смогу, но обезболивающее будет, — Она смотрела на Минхо, но не подала виду, когда тот начал советоваться с лаской.
— Ты как, выдержишь?
В ответ Хёнджин жалобно заскулил, на чёрных глазках выступили слезинки.
— Как подлатаем тебя, угостим кофе, — Минхо не скупился на обещания, но из-за возмущённого не то фырчания, не то захлёбывания воздухом ветеринарши был вынужден скорректировать систему бонусов. — Ну или мороженным со вкусом кофе.
Собрав волю в лапку, Хёнджин решительно кивнул, отважно взглянул в глаза своей врачевательнице, сел на попу и обречённо протянул лапку. Но вопреки ожиданиям, его взяли на руки и беспардонно пересадили на весы.
— С марта он сильно прибавил в весе. Чем кормите? Надеюсь, фастфуд таскать не позволяете? — Женщина сдала Хёнджина коварно и беспощадно.
— По инструкции, пять раз в день. По половинке цыплёнка с перьями или мышки с шерстью за раз, иногда яйца, редко субпродукты, — Минхо отчитался без промедлений.
— Норма при его весе два–три таких приёма пищи в день. И кто только Вам такую инструкцию дал?
Минхо сдал Хёнджина, по-детски ткнув в него пальцем, задолго до того, как подумал, насколько нелепо это будет выглядеть. А раз избежать позора в глазах женщины уже не удалось, кося губами в сторону, прошипел Хёнджину: — В ближайший месяц ты у меня кофе только нюхать будешь, Хитрожрун.
Между тем женщина закончила расчёты и приблизилась к Хёнджину с миниатюрным шприцем. Зверёк был так огорошен грядущим катастрофическим сокращением пайка, что всё прочее ушло на второй план. Укол он даже не заметил. Из долгого мысленного подсчёта, где и в каких местах он успел сделать нычки на Чёрный день, который, как он наивно надеялся, не должен был настать никогда, его вывело отвратительное чувство, протягиваемой сквозь кожу хирургической нити. Он заторможено перевёл взгляд на раненную лапу, проследил, как игла снова протыкает его многострадалюную плоть, которую как-то без его ведома успели побрить, и всё крохотное тельце затопила злость.
Отвратительный день! Мало ему съеденного Пушком перепелиного яичка, обгаженного любимого гамачка, осознания собственной тотальной беспомощности, двух очень болезненных боевых ранений, так ему для полноты картины ещё и паёк вдвое урежут! Ещё и лапу побрили. А ему не идёт быть лысым. Ну вообще не идёт! Даже если на лапе. Или стоп. Это же ему ещё и хвост побреют? Хёнджин был готов рыдать от досады. Теперь из-за Пушка Хёнджин сам целый месяц проходит как крыса с лысым хвостом!
Выслушивая громкую ругань Хёнджина, Минхо пребывал в смешанных чувствах. С одной стороны, Хёнджин всех обманул, многократно преувеличив угрозу жизни в случае долгих перерывов без еды, с другой стороны, никто не мешал им перепроверить информацию. Да и день у Хёнджина, действительно, вышел без преувеличений наипаршивейший. Но радовало одно — бурное негодование помогало справиться со штопкой не хуже наркоза.
Когда лапу зашили и перебинтовали, Хёнджин уже выплеснул негодование от дня идущего, но настроение он уже крепко поймал, потому принялся, дотошно припоминая все мельчайшие детали, вслух жаловаться на жизнь, соседей, нетизенов, вечные диеты, боль в мышцах от вечных тренировок, собственную никудышную дыхалку, бесчеловечные требования к айдолам, безграмотную социальную политику, пугающие экологические тенденции и стабильно ухудшающуюся внешнеэкономическую ситуацию. Так что, стоило женщине прекратить манипуляции с лапой и коснуться хвоста, Хёнджин на автомате, лишь бы не отвлекаться от мысли, перелёг на пузико, вытянул повреждённую зафиксированную лапу в сторону, задрал хвост вверх и принялся постукивать кулачком здоровой лапки по столу в такт собственному монологу.
Минхо же почти облегчённо выдохнул. Его непосредственное участие почти не требовалось. Он присел в уголочке кабинета, стараясь ненароком не привлечь внимание и лениво вслушиваясь в бурчание Хёнджина. Вообще в животном обличии они отлично понимали друг друга в общих чертах, но сейчас Минхо совершенно не понимал, в какие политические ебеня уплыли размышления Хёнджина.
Ветеринарша, закончив обработку хвоста, даже как-то смешалась. Отношение хозяина ласки как к кому-то очень осознанному заставило и её чувствовать себя неловко от необходимости прервать долгий, разнообразный, подозрительно похожий на монолог писк пациента. Но Минхо заметил её смущение и с суровым «в машине доматеришься» подхватил Хёнджина на руки.
Ласка с тремя лапами и двумя негнущимися забинтованными палками в позиции «брюхом кверху» выглядела как битая жизнью морская звезда. Эта самая звезда сделала над собой усилие и умолкла, внимательно вслушиваясь в инструкции по уходу за ранениями от женщины, вертевшей его интимнее любой иной (а стилистов и портних его вертело немало). В целом, все было ожидаемо, и слабо отличалось от лечения ран человеческих. Но перспектива домашних перевязок пугала, даже с учётом брошюры, перекочевавшей в карман Минхо. На крайний случай можно попросить менеджера. Гигантский хён славился своими колоссальными объятиями и мелкой моторикой.
В коридоре их ждал тот самый Гигантский хён, не сумевший заставить себя остаться в машине, и в ожидании намотавший по приёмной пару километров. Минхо бережно передал Хёнджина ему в руки и отправился на ресепшн для решения организационных вопросов. Всё же хозяином Хёнджина был записан он, а не хён.
Мужчина прижал ребро ладони с Хёнджином к груди, от чего зверёк оказался в прикрывающем от всех невзгод тёплом гнезде, и вышел на улицу. Пройдя двадцать метров по парковке, он одной рукой снял машину с сигнализации, открыл и сел внутрь, продолжая невесомо прижимать к себе подопечного.
По субъективным ощущениям Хёнджина, Гигантский хён был едва ли не единственным, чья привычка к сюсюканью с Хёнджином-лаской за время вынужденного обращения не усилилась. Но оценка рисковала нарваться на коррекцию, ведь Гигантский хён, едва устроившись в водительском кресле, принялся вертеть ладонью со зверьком и так и эдак, пытаясь разглядеть крохотную тушку со всех сторон, и осыпать исследуемого вопросами о здоровье и самочувствии. Хорошо, что вопросы в основном были на «да/нет», но плохо, что вылетали они с такой скоростью, что уставший Хёнджин едва успевал кивнуть на каждый второй и покачать головой на каждый третий вопрос. Такая суетливость была совершенно ему не свойственна. Закончив осмотр-допрос, мужчина принялся осторожно указательным пальцем поглаживать Хёнджина ото лба до поясницы мягкими плавными движениями и бормотать утешения. Подобная же забота, пусть и менее тактильная, была хорошо знакома Хёнджину, много раз испытавшему на себе подобное сразу после травм, когда свежеподвёрнутый голеностоп распухает на глазах и жжёт, словно под кожей кто-то смазал кочудяном, или после отработки слишком сложного элемента совсем нестерпимо начинает болеть многострадальная спина, вечно перетянутая тейпами. Но Хёнджин упорно не мог ответить на ласку. Будучи человеком, когда больно или плохо, Хёнджин мог завалиться рядом с хёном даже легче, чем с многими из мемберов, но в животном обличии почему-то не мог ни прилобуниться, ни ткнуться носом в ладонь. Словно человек воспринимал его как близкого друга, а ласка упорно не замечала в Гигантском хёне члена своей разношёрстной группы. Потому он просто подставлял спинку под приятные поглаживания и благодарно попискивал, пока в машину не залез Минхо с пакетом медикаментов, не пристегнулся и не забрал Хёнджина к себе на руки.
— Чани и Чанбинни звонили по четыре раза, остальные по разу. Спрашивали, как ранения и когда вы вернётесь, — Гигантский хён передал чужую просьбу Минхо и завёл машину.
Под сосредоточенное печатание Минхо и плавный гул мотора Хёнджин размышлял о будущем. В самом обозримом его ждала долгая реабилитация, ограничение подвижности и сокращение пайка. А ещё чувствовал его бритый хвост, обращение с ним мемберов в ближайшее время не будет прежним...