Огромная крохотная проблема

Поездка в гости к Минхо в итоге Хёнджину понравилась. И, к сожалению, не только ему. Приехавшие вместе с ним блохи тоже были в восторге. В не меньшем восторге был Чан, перед которым извивающийся ужом Хёнджин устроил представление, пытаясь поймать зубами или хотя бы когтями хоть одну блоху, чтобы показать, что он дико чесаться начал не от того, что плохо моется. Особенно лидера впечатлила та часть представления, где наколовшая наконец на коготь паразита ласка торжественно протягивает к нему лапку с добычей, оступается и падает в тарелку горячего супа.

Когда Хёнджин был отмыт от супа и немного подсушен, состоялось экстренное совещание. Первым откреститься от поездки к ветеринару смогли менеджеры. Их аргумент «мы вашу звериную речь не понимаем» бить было нечем. Сынмин и Чонин сослались на уроки вокала, на которые и так успевают впритык из-за совещания. Пока Чан судорожно придумывал, как бы убедить всех, что вечерняя комната Чана не позволит отвести Хёнджина к ветеринару утром, Чанбин, Хан и Феликс решили сыграть не на выбывание, а на избрание. Крайним предсказуемо был избран Минхо.

— Почему мы должны вести его к ветеринару, если блохи изначально принадлежат Минхо и его кошкам? Вот он пусть и отдувается! — Хан изо всех сил хорохорился и старательно избегал взгляда Минхо, чтобы не сдаться и не пойти на попятную.

— Да! — Поддержал обвинения Чанбин, — Это целиком и полностью результат недосмотра Минхо! Мы ему доверили здоровую ласку, а он вернул блохастую.

— Вот–вот! — Поддержал наступление Феликс, старательно не глядя ни на возмущённого Минхо, ни на вопреки влажности распушившегося от негодования названного блохастым Хёнджина. — Пусть сам несёт ответственность за возвращение нам не блохастого Хёнджина.

Поперхнувшийся от такой наглости, так ещё и не способный для переубеждения поймать ни одного взгляда Минхо был вынужден согласиться. Тянуть и заставлять Хёнджина лишние часы страдать и чесаться, рискуя испортить шкуру, не было смысла, так что Минхо обречённо вздохнул и начал набирать телефон сети ветклиник, в которой наблюдались его коты. Записаться удалось на через час.

Везти вокалистов и блохоносцев было решено одним заездом, так что едва собравшись, квартет уселся в машине. Категорически не желавший вести Хёнджина в клинику самостоятельно менеджер без проблем согласился всех отвезти, куда надо.

Выходя возле студии, Сынмин и Чонин в меру ехидно пожелали старшим удачного лечения и счастливые скрылись в стеклянных дверях.

Им вдогонку из кастрюльки, зажатой в руках Минхо, понеслись матерные писки, но слишком поздно. Так и метался, то матерясь, то почёсываясь, всю оставшуюся дорогу Хёнджин по своей посудине, в которой оказался "чтобы блохи с него на одежду и прочие вещи не переползли". Акустические свойства кастрюли пришлись Хёнджину по душе, так что в какой-то момент в машине началось соревнование. Менеджер повышал громкость музыки, Хёнджин повышал мощность своих негодующих воплей. Кастрюля ответственно улавливала все писки и многократно повторяла, искажая и усиливая. Минхо в данном конкурсе выпала роль пострадавшего, но он переизбрал себя арбитром и прервал какофонию, вытащив более бесящего спортсмена из его инструмента. Пойманный за шкирку Хёнджин разразился новыми оттенками возмущённых писков, теперь адресованных лично Минхо. Но болтаясь в воздухе, ласка была лишена кастрюли-сабвуфера, так что вскоре яростные вопли зверька едва пробивались сквозь приглушённую музыку.

До ветеринара Хёнджин добрался уже сонным и немного охрипшим. Так что звуки, доносившиеся из кастрюли, распугали ожидающих на ресепшн живой очереди.

На холодном ветеринарном столе Хёнджин ощутил себя максимально крохотным и беззащитным. Он прижался пузиком к металлу и с опаской косился то на натягивающую новые перчатки ветеринаршу, то на стоящего рядом Минхо.

Осмотр оказался унизительным и болезненным для его гордости, как если бы его принесли к проктологу. Его тушку крутили и вертели во всех позах, широко раздвигали шерсть во всех направлениях, выискивая гнезда, кладки яиц или что-то в этом роде с такой тщательностью, словно искали по меньшей мере обогащённый уран.

Приговор был неутешителен: на ласке яиц нет, значит, блохи уже отложили их в квартире. Теперь Хёнджина ждала неделя изоляции, а парней — месяц генеральных уборок.

Обратно Хёнджин ехал во всё той же кастрюле, вот только внутри стало много теснее. Спрей от блох, шампунь от блох и мелок от блох оказались зловещими соседями по кастрюле. Но ещё более гнетущие покупки ехали в багажнике.

Когда Минхо и Хёнджин вернулись, в общаге подходила к концу глобальная уборка. Чан, Чанбин и Феликс домывали полы и укромные уголки горячей водой. Джисон отсутствовал: он шпарил четырнадцать комплектов постельного белья на девяноста градусах в прачечной.

Первым же делом Минхо отдал Чану на сбор клетку и новую лежанку. Вторым делом он заперся в ванной комнате с Хёнджином и шампунем от блох.

Тазик тёплой воды с обильной пеной при прочих равных для Хёнджина был приятным событием. Вот только на этот раз пена была от противоблошиного шампуня, а вместо зубной щётки в руках Минхо был металлический гребень с ужасающе частыми зубьями. Как старший ни осторожничал, всё равно вычёсывание блох было болезненным, Хёнджин пищал, скрипел, вырывался, но Минхо был непреклонен, и на гребне оседали тушки паразитов.

После вычёсывания Минхо приступил к намыливанию. И если спину, лапы, голову, грудь и даже пузико Хёнджин подставлял вполне покорно, не желая страдать от блох дольше возможного, стоило очереди дойти до подхвостья, закатил натуральную истерику. Разражаясь яростными писками, грозно потрясая лапами и кусаясь каждый раз, стоило рукам приблизиться, Хёнджин таки выгнал Минхо в коридор. Пару минут Минхо слушал через дверь плавно затихающие раздражённые комментарии, а потом, выждав контрольные три минуты, вернулся. Хёнджин сидел в тазике на заднице, старательно начёсывая коготками передних лапок пену на хвосте, гениталиях и животе, да с таким энтузиазмом, что лёгкое облысение в этих зонах стало бы ожидаемым последствием. Мордочка с вывалившимся от чрезмерной концентрации языком лениво повернулась на скрип открывшейся двери. Хёнджин замер, что-то обдумал, почесал задницу ещё разок и встал на задние лапки, вытягиваясь к Минхо, смывай мол.

Подняв Хёнджина в руку, Минхо слил воду и налил новую, где Хёнджин поплескался, вымывая шампунь, и ещё раз сменил воду, и ещё, пока в шёрстке не осталось ни намёка на бытовую химию.

Довольный намытый Хёнджин сидел в пушистом полотенце на бёдрах Минхо, пока старший мягко обтирал его полотенцем, и с любопытством прислушивался к грохоту и злобным спорам из спальни Чана. Впрочем, уже через полчаса всё в той же комнате сам Хёнджин стал источником грохота и злобных споров, так как, едва подсушив, Минхо запер его в тесной металлической клетке с лотком, миской, поилкой, парой лежанок и гамаком. Предсказуемо неудовлетворённый своим новым статусом Хёнджин рвал и метал, распотрошив одноразовую клеёнку в лотке на мелкие волокна. Но старшие были непоколебимы, а младшие неподкупны. Когда силы ярости иссякли, оскорблённый до глубины души зверёк свернулся в клубок на лежанке и со слезинками на глазах-бусинках незаметно для самого себя уснул.

Безвылазно сидеть в клетке было смертельно скучно, тоскливо и невыносимо, но блохи начали отступать, так что Хёнджин смирился с неизбежным злом ради победы над кусачим врагом и лениво зыркал со своего гамачка на бессовестно проживающего в своей комнате Чана. В качестве компенсации за страдания Хёнджину давали развлекаться в мыльном тазике чаще обычного, а после сушки Минхо обязательно его наглаживал так, как умеет только истинный кошатник.

День проходил за днём, неделя за неделей, и вот дверца клетки открылась чтобы больше не закрыться.

Блохи остались в далёком прошлом, равно как и история с неудачными прятками, котом–насильником и плинтусом.