Глава 21. Возвращение
Сознание возвращалось медленно, тягуче, как смола.
Первое, что почувствовал Хёнджин — запах. Не ладан, не дым, не сушёные травы. А резкий, стерильный, чужой запах. Медицина. Антисептик. Больница.
Он открыл глаза.
Белый потолок. Белые стены. Белый свет, льющийся из ламп дневного света, от которого заломило в висках. Рядом что-то пикало, мерно, монотонно, раздражающе.
— Блядь, — прошептал он пересохшими губами. — Где я?
— Хёнджин! — чей-то крик, женский, пронзительный. — Хёнджин очнулся! Врача! Скорее!
Он попытался повернуть голову и чуть не застонал от боли. Шея затекла, тело казалось чужим, тяжёлым, будто налитым свинцом. Рядом с кроватью стояла женщина — незнакомая, с заплаканными глазами, в простой одежде. И мужчина. Отец.
Его отец.
Хёнджин смотрел на них и не верил своим глазам. Отец выглядел постаревшим лет на десять — седина в волосах, мешки под глазами, небритое лицо. Он сжимал руку женщины и смотрел на Хёнджина с таким выражением, будто тот воскрес из мёртвых.
— Сынок, — выдохнул отец, подходя ближе. — Сынок, ты... ты как?
— Где я? — хрипло спросил Хёнджин, пытаясь приподняться. Тело не слушалось. — Что случилось?
В палату влетел врач в белом халате, за ним медсестры. Началась суета: измерение давления, проверка рефлексов, вопросы. Хёнджин отвечал механически, не понимая, что происходит. Голова гудела, мысли путались.
— Пульс нормальный, давление стабильное, реакция зрачков в норме, — бормотал врач, делая пометки в карте. — Удивительно, просто удивительно. Месяц в коме, и такое восстановление.
— Месяц? — переспросил Хёнджин, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Какой месяц?
— Хёнджин-сси, — врач посмотрел на него с сочувствием. — Вы попали под машину месяц назад. Были в коме всё это время. Мы уже не надеялись... но сегодня вы очнулись. Это чудо.
Хёнджин смотрел на него и не верил. Месяц. Он пробыл в Чосоне месяцы, а здесь прошёл всего месяц? Или наоборот? Он не понимал. В голове был полный хаос.
— А где... — начал он и запнулся. Где Феликс? Где дворец? Где та жизнь? Не спрашивать же.
— Отдыхайте, — сказал врач. — Мы ещё проведём обследование, но пока всё выглядит хорошо. Родители, не утомляйте его.
Врач ушёл. Медсёстры вышли следом. В палате остались только Хёнджин, его отец и та женщина, которая плакала.
— Хёнджин-а, — отец подошёл ближе, сел на край кровати. Взял его руку в свои — тёплые, живые, настоящие. — Ты не представляешь, как мы испугались. Когда мне позвонили из больницы... я думал, умру на месте.
— Пап, — хрипло сказал Хёнджин. — Я... я не понимаю.
— И не надо понимать, — отец сжал его пальцы. — Главное, что ты жив. Главное, что ты очнулся.
Женщина, стоявшая рядом, вдруг шагнула ближе и взяла его за другую руку. Хёнджин посмотрел на неё. Красивая, лет сорока, с тёмными глазами, в которых плескалась такая боль и такая любовь, что у него защемило сердце.
— Ты не знаешь меня, — тихо сказала она. — И имеешь полное право ненавидеть. Но я твоя мать, Хёнджин. Настоящая.
Он замер.
— Что?
— Я бросила тебя, когда ты был совсем маленьким, — её голос дрожал, но она держалась. — Не могла растить. Была слишком молодой, слишком глупой, слишком трусливой. Я отдала тебя отцу и исчезла. Но все эти годы я следила за тобой. Знала, как ты рос, как дрался, как страдал. И ненавидела себя за это.
— Мать? — повторил Хёнджин, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — У меня есть мать?
— Была, — кивнул отец. — Я не говорил тебе, думал, так лучше. Но когда ты попал в аварию, я разыскал её. Она приехала сразу. И все эти месяцы сидела с тобой, не отходя ни на минуту.
Хёнджин смотрел на неё и не знал, что чувствовать. Злость? Обиду? Радость? Всё смешалось внутри в один огромный, болезненный ком.
— Я не жду, что ты простишь меня сразу, — тихо сказала она. — Или вообще когда-нибудь. Но я хочу, чтобы ты знал: я люблю тебя. Всегда любила. И буду рядом, сколько позволишь.
— Мать, — повторил Хёнджин, пробуя слово на вкус. Странное слово. Чужое. Но почему-то тёплое.
Отец достал откуда-то пакет, поставил на тумбочку.
— Вот, фрукты принесли. Яблоки, груши, виноград. Ты же любишь. Врачи сказали, можно понемногу.
Хёнджин посмотрел на яркие, настоящие, пахнущие летом фрукты. И вдруг вспомнил гранат. Тот гранат, который они с Феликсом ели на лугу. Гранатовый сок на его губах. Его улыбку.
— Феликс, — прошептал он одними губами, и сердце сжалось от боли.
— Что? — не расслышал отец.
— Ничего, — Хёнджин отвернулся к стене. — Устал я. Поговорим потом.
Отец и мать переглянулись, но спорить не стали.
— Отдыхай, сынок, — сказал отец, погладив его по голове. — Мы завтра придём.
— Да, — эхом отозвалась мать. — Отдыхай. Мы рядом.
Они вышли, тихо прикрыв дверь.
Хёнджин лежал, глядя в белый потолок, и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Он не плакал много лет. А тут слёзы лились сами, и он не мог их остановить.
— Феликс, — шептал он в пустоту. — Феликс, прости. Я не хотел уходить. Я не знал, что так получится.
За окном шумел город. Где-то сигналили машины, играла музыка, люди спешили по своим делам. Мир 2026 года жил своей жизнью. А Хёнджин лежал на больничной койке и чувствовал себя чужим в этом мире.
Потому что его дом остался там. В Чосоне. В том времени, где пахло ладаном и дымом, где по ночам светили звёзды, где был Феликс.
Он закрыл глаза и попытался представить его лицо. Получилось. Чётко, ясно, до мельчайших деталей.
— Я вернусь, — прошептал он. — Я не знаю как, но я вернусь. Жди меня.
Монитор пикал ровно, отмеряя секунды новой жизни. А Хёнджин засыпал, надеясь, что во сне снова увидит его. Увидит Чосон. Увидит свой настоящий дом.
---
Утром пришли врачи. Делали анализы, смотрели, щупали, задавали вопросы. Хёнджин отвечал, но мысли его были далеко.
— Восстановление идёт удивительно быстро, — сказал врач на обходе. — Ещё неделька наблюдения, и можно домой.
— Хорошо, — кивнул Хёнджин.
— Родители сегодня придут?
— Наверное.
Врач ушёл. Хёнджин остался один. Смотрел в окно на серое небо, на мокрые крыши, на редких прохожих. Весна. В его мире весна. А там, в Чосоне, была зима. Снег, мороз, замёрзшая река.
— Как ты там? — прошептал он. — Скучаешь?
Ответа не было. Только пиканье монитора и шум дождя за окном.
---
Через неделю Хёнджина выписали.
Отец и мать забрали его домой. В ту самую квартиру на семнадцатом этаже. Всё было по-прежнему: затхлый воздух, вчерашний рамен на столе, сигареты на балконе. Но что-то изменилось. Или в нём самом?
— Посиди, отдыхай, — суетилась мать. — Я суп сварю. Ты любишь суп?
— Люблю, — ответил Хёнджин, и это было правдой. Там, в Чосоне, он полюбил их супы. С кунжутом и чесноком.
Отец сидел рядом, не зная, что сказать. Просто смотрел на сына и улыбался.
— Пап, — вдруг сказал Хёнджин. — Я люблю тебя. Спасибо, что не бросил.
Отец замер. Потом его глаза наполнились слезами.
— Сынок, — только и смог выдохнуть он.
— И ты, — Хёнджин повернулся к матери, которая застыла в дверях с поварёшкой в руке. — Я не знаю, что было тогда. Не знаю, почему ты ушла. Но спасибо, что вернулась.
Мать расплакалась, уронила поварёшку, подбежала и обняла его, прижимая к себе.
— Прости, — шептала она. — Прости меня, родной.
Хёнджин обнял её в ответ. И почувствовал, как внутри отпускает та боль, которую он носил в себе всю жизнь.
Но на сердце всё равно было пусто. Потому что его настоящая любовь осталась там. За сотни лет до него.
— Я вернусь, — пообещал он себе. — Обязательно вернусь.
А за окном шёл дождь. Такой же, как в тот вечер, когда его сбила машина. Но Хёнджин больше не боялся дождя.
Он боялся только одного — что никогда больше не увидит Феликса.