Он знал моё имя

Вечер опустился на дворец тихо, как вор. Снег перестал идти, но мороз усилился, выстудил камни, заставил слуг кутаться в тёплые одежды и бегать быстрее между постройками.

В покоях Минхо, спрятанных в глубине дворцового комплекса, где даже стражники редко появлялись без надобности, горел лишь один масляный светильник. Тени плясали по стенам, делая комнату похожей на пещеру.

Бан Чан сидел на циновке, скрестив ноги, и мрачно смотрел в маленькую чашку, которую держал в руках. Напротив него, прислонившись спиной к стене, сидел Минхо с точно такой же чашкой.

— За что пьём? — спросил Чан, поднимая глаза.

— За то, что живы, — усмехнулся Минхо. — Пока.

Они чокнулись краями чашек и выпили залпом. Рисовое вино обожгло горло, разлилось теплом по груди. Дешёвое, крепкое, не для дворцовых банкетов — для настоящих мужских разговоров.

— Хорошо идёт, — крякнул Чан, наливая себе ещё. — Где достал?

— У конюхов. У них всегда есть. Главное — знать, кому платить.

— А ты знаешь.

— Моя работа — знать.

Они выпили ещё. В комнате пахло деревом, старой бумагой и алкоголем. Где-то в углу пискнула мышь, но оба не обратили внимания.

— Слушай, Минхо, — Чан посерьёзнел, отставил чашку. — Что думаешь про нашу ситуацию? Японцы на подходе, королева-мать крутит как хочет, король... ну, король сам знаешь какой.

— Король стал крепче, — неожиданно сказал Минхо. — Раньше был тряпкой, теперь — человек.

— Из-за Хёнджина?

— Из-за него.

Чан покачал головой.

— Странная парочка. Принц из будущего и король, который только сейчас учится жить.

— А ты откуда знаешь про будущее? — прищурился Минхо.

— Догадываюсь. Слишком много странного. И ты тоже знаешь.

— Знаю, — кивнул Минхо. — Но не лезу. Не моё дело.

— А чьё?

— Ничьё. Пусть сами разбираются.

В дверь постучали — условным стуком, три коротких, два длинных. Минхо расслабился.

— Входите, открыто.

Дверь раздвинулась, и в комнату ввалились двое — Джисон, потирающий озябшие руки, и Сынмин с небольшим свёртком под мышкой.

— О, а вы тут уже без нас, — притворно обиделся Джисон, плюхаясь на циновку рядом с Чаном. — Не стыдно?

— Тебя никто не звал, — усмехнулся Минхо, но подвинулся, освобождая место.

— Сам пришёл. И не один. Сынмин, давай, хвастайся, что принёс.

Сынмин развернул свёрток. Внутри оказались сушёная рыба, солёные овощи и ещё одна бутылка вина, побольше.

— Лекарь должен заботиться о здоровье коллег, — серьёзно сказал он, но глаза его смеялись. — А здоровье требует закуски.

— Садись, лекарь, — Минхо махнул рукой. — Наливай.

Они расселись кружком, плечом к плечу. Чан разлил вино по новым чашкам, Джисон разорвал рыбу на куски, Сынмин разложил овощи на чистой тряпице.

— За что пьём сегодня? — спросил Джисон, поднимая чашку.

— За выживание, — сказал Чан.

— За тайны, — добавил Минхо.

— За правду, — кивнул Сынмин.

— За то, чтобы всё это не угробило нас раньше времени, — усмехнулся Джисон.

Чокнулись, выпили. Вино кончилось быстро, открыли вторую бутылку.

— Слышали новость? — Джисон заговорщически понизил голос. — Королева-мать отложила женитьбу обоим принцам. И Хёнджину, и Феликсу.

— Серьёзно? — Чан удивился. — С чего бы?

— Говорят, разговаривала с каждым по отдельности. И после разговоров... ну, вы поняли.

— Поняли, — кивнул Минхо. — Она не дура. Видит, что к чему.

— И что же она видит? — прищурился Сынмин.

— То же, что и мы, — Минхо отпил из чашки. — Что эти двое... того.

— Чего — того? — не понял Чан.

— Влюблены, дурак, — фыркнул Джисон. — По уши. Друг в друга.

Чан поперхнулся вином.

— Чего? Они же... оба парни.

— И что? — Минхо пожал плечами. — Любовь не спрашивает, кого любить.

— С ума сойти, — Чан покачал головой. — А королева-мать... не против?

— Не знаю, — Джисон развёл руками. — Но пока не трогает. И то хлеб.

Дверь снова распахнулась, на этот раз без стука. На пороге стоял Чонин, растрёпанный, красный от холода и, кажется, от возмущения.

— Вы тут пьёте?! — завопил он, врываясь внутрь. — А я там сижу, как дурак, «Книгу сыновней почтительности» переписываю в сотый раз! Из-за той дурацкой книги! А вы тут...

— Чонин-а, — Джисон встал, шагнул к нему, затаскивая в комнату. — Тихо, тихо. Садись, выпей, остынь.

— Не хочу я пить! — брыкался Чонин, но его уже усадили на циновку и сунули в руки чашку с вином. — Я хочу справедливости!

— Справедливости, — хмыкнул Минхо. — Во дворце? Ты серьёзно?

Чонин замер, потом выпил залпом, закашлялся.

— Гадость какая, — прохрипел он. — Чем вы тут питаетесь?

— Жизнью, — усмехнулся Сынмин, пододвигая ему закуску. — Закуси.

Чонин схватил кусок рыбы, сжевал, запил ещё вином. Постепенно отпустило.

— Ненавижу эту книгу, — буркнул он. — Сто раз переписывать одно и то же. У меня рука отсохнет.

— А ты не пиши, — посоветовал Джисон. — Найми кого-нибудь.

— Матушка узнает — убьёт.

— Не узнает, если хорошо заплатишь.

Чонин задумался. Потом вдруг вспомнил:

— Кстати, о книгах! Та, из-за которой меня наказали, у вас? Верните!

Джисон и Минхо переглянулись. Потом Джисон полез за пазуху и извлёк на свет тот самый томик — небольшой, в твёрдом переплёте, с красивыми иероглифами.

— Вот, — протянул он Чонину. — Держи.

Чонин схватил книгу, прижал к груди, как сокровище.

— Спасибо! Я думал, её конфисковали!

— Конфисковали, — усмехнулся Джисон. — Но я конфисковал у конфисковавших. У меня свои методы.

— Ты гений, — выдохнул Чонин.

— Погоди, это не всё, — Джисон снова полез за пазуху и вытащил ещё одну книгу, точно такую же по формату, но с другой обложкой. — Держи. Это подарок.

Чонин вытаращил глаза, взял книгу, открыл наугад — и залился краской до корней волос. На странице красовалась картинка, ещё откровеннее, чем в первой: двое мужчин в очень... выразительной позе.

— Это... это... — заикаясь, выдавил он.

— Редкий экземпляр, — довольно сказал Джисон. — Из самой китайской столицы. Цветная печать, тонкая работа. Береги.

— Но зачем? — Чонин не знал, куда девать глаза.

— Затем, что ты уже взрослый, — серьёзно ответил Джисон. — И должен знать, что бывает. А то вырастешь неучем.

Чан засмеялся, Минхо усмехнулся в усы, Сынмин покачал головой, но улыбался. Чонин спрятал обе книги за пазуху и налил себе ещё вина.

— Ладно, — сказал он. — За это можно и выпить.

— Вот это правильный настрой, — одобрил Чан. — Давайте, за дружбу!

— За дружбу! — подхватили все.

Они пили, ели, болтали до поздней ночи. Говорили о японцах, о политике, о дворцовых сплетнях, о девушках (и не только). Чонин рассказал, что Джису, та маленькая девочка, теперь помогает королеве-матери и что Минхо за ней приударяет — все заулыбались, а Минхо сделал вид, что не слышит.

В общем, ночь удалась.

---

А в это время на мосту через реку Хан стоял Хёнджин.

Он закутался в тёплый ханбок, накинул сверху ещё одно одеяло, которое стащил у слуг, и смотрел на замёрзшую реку. Луна отражалась во льду, делая его похожим на зеркало. Красиво. Спокойно.

В голове крутились мысли. Столько всего случилось за эти месяцы. Он попал в прошлое, чуть не погиб, нашёл друзей, встретил Феликса... Феликс.

Хёнджин улыбнулся сам себе.

— Блядь, — прошептал он в морозный воздух. — Я реально влюбился. В парня. В короля. В Чосоне, мать его.

Он вспомнил свою прошлую жизнь. Сеул, школа, драки, уличные танцы, отец с его дурацкой клубникой. Телефон в руке, бесконечная лента новостей, музыка в наушниках. Интернет, где можно найти всё что угодно. Друзья по переписке, которых он никогда не видел вживую.

— Скучаю, — признался он тихо. — По музлу... по музыке. По тому, как можно врубить на полную и танцевать, пока соседи не начнут стучать по батареям. По тупым роликам в интернете. По тому, что можно просто взять и позвонить отцу, сказать, что живой.

Он вздохнул, пар изо рта смешался с холодом.

— Но, блин, — продолжил он. — Здесь тоже хорошо. Странно, но хорошо. Здесь есть Феликс. Есть эти придурки — Минхо, Чан, Джисон. Даже Чонин, хоть и бесит иногда. И королева-мать... она странная, но, кажется, правда заботится.

Он посмотрел на свои руки. Не те, что были в прошлой жизни — чистые, без ссадин и татуировок. Но это всё ещё он. Его мысли, его чувства, его душа.

— Я изменился, — понял он вдруг. — Раньше я был злым. На всех. На отца, на школу, на весь мир. А теперь... теперь я просто живу. И мне не хочется драться. Хочется быть рядом с ним. С ними.

Он улыбнулся, глядя на звёзды. Такие же, как в его времени. Те же созвездия, та же луна. Только люди другие.

— Надеюсь, у тебя всё хорошо, пап, — прошептал он куда-то в небо. — Не скучай сильно. Я тут... я тут в порядке. Правда.

Сзади послышались шаги. Хёнджин обернулся.

Феликс шёл по мосту, закутанный в тёплую накидку, с фонариком в руке.

— Замёрзнешь, — сказал он, подходя ближе.

— Не замёрзну, — Хёнджин шагнул к нему. — Ты чего не спишь?

— Тебя искал. Слуги сказали, ты на мост пошёл. Я испугался.

— Не бойся, — Хёнджин взял его за руку. — Я просто думал.

— О чём?

— О жизни. О том, как всё изменилось.

Феликс посмотрел на него, на льдинки в волосах, на покрасневший нос.

— Жалеть не будешь?

— Нет, — твёрдо сказал Хёнджин. — Ни о чём не жалею.

Феликс улыбнулся, прижался к нему, и они стояли так, обнявшись, посреди замёрзшей реки, под звёздами, которые светили одинаково для всех времён.

— Пошли в дом, — сказал наконец Хёнджин. — А то реально околеем.

— Пошли.

Они пошли обратно, рука в руке, оставляя на снегу две дорожки следов, которые вели в одно место — туда, где тепло. Где ждали. Где был дом.