Он знал моё имя

Четыре дня прошло с тех пор, как голова Ким Суён скатилась по заснеженной площади, оставляя на белом ярко-красный след.

Хёнджин не пошёл смотреть. Не смог. Но слухи долетали даже до его покоев, забиваясь в уши, как холодный ветер в щели.

Говорили, что она держалась гордо до последнего. Что шла к плахе с высоко поднятой головой, даже с одной рукой, перевязанной окровавленными бинтами. Что перед смертью плюнула в сторону королевской ложи и прокляла всех, кто её предал.

Говорили, что палач был пьян — или делал вид, что пьян, чтобы рука не дрогнула. Что меч вошёл в шею под неудачным углом, и пришлось бить дважды. Что толпа сначала ахала, а потом затихла, глядя, как голова катится по снегу, а тело ещё дёргается в конвульсиях.

Говорили, что её отец, министр, стоял на коленях в грязи и выл, как побитый пёс, пока стражники волокли его прочь. Что его лишили всех титулов, всех званий, всех богатств. Что отправляют в ссылку на север, в места, где даже летом снег не тает, и что он не доедет — либо замёрзнет, либо сгинет в сугробах, либо руки на себя наложит от позора.

Говорили много. Во дворце только об этом и судачили. Служанки перешёптывались за спинами, чиновники прятали глаза, даже стражники косились на Хёнджина с каким-то новым выражением — смесью страха и уважения.

— Ты стал знаменитостью, — усмехнулся Феликс, когда они сидели вечером в его покоях, пили чай и слушали, как за окном воет ветер.

— Спасибо, не хотелось бы, — буркнул Хёнджин, кутаясь в тёплый ханбок. — Я до сих пор не могу поверить, что её... того. Из-за меня.

— Не из-за тебя. Из-за неё самой. Она сделала выбор.

— Знаю. Но всё равно погано.

Феликс протянул руку, сжал его пальцы.

— Привыкай. Здесь так.

— Не хочу привыкать к такому.

— Тогда не привыкай. Оставайся собой.

Хёнджин посмотрел на него и улыбнулся. Впервые за эти дни.

---

На пятое утро, когда Хёнджин уже начал думать, что жизнь налаживается, за ним пришли.

— Ваше высочество, — служанка, та самая младшая, которая всегда суетилась вокруг него, стояла на пороге с испуганным лицом. — Госпожа требует вас к себе. Немедленно.

— Опять? — Хёнджин застонал. — Чего ей?

— Не знаю, ваше высочество. Но она... она не в духе.

— Когда она в духе? — проворчал Хёнджин, вставая с циновки.

Он оделся, причесался кое-как и поплёлся за служанкой, чувствуя, как внутри завязывается тугой узел тревоги. Последний разговор с королевой-матерью закончился более-менее нормально, но кто знает, что у этой женщины в голове?

---

Покои королевы-матери встретили его запахом благовоний и неестественной тишиной. Сегодня здесь не было слуг, не было советников, никого. Только она — сидящая на возвышении в тёмно-пурпурном ханбоке, с лицом, напоминающим ледяную маску.

— Садись, — кивнула она на подушку напротив.

Хёнджин сел, стараясь не трястись. Получилось плохо.

— Ты знаешь, зачем я тебя позвала? — спросила она, глядя ему прямо в глаза.

— Нет, госпожа.

— Думай.

Хёнджин лихорадочно перебирал в голове возможные причины. Казнь Суён? Вроде утрясли. Его поведение? Вроде не бузил. Может, опять про женитьбу?

— Не знаю, — честно признался он.

Королева-мать помолчала, потом медленно, с расстановкой произнесла:

— Та книга. Которую ты «случайно» держал в руках несколько дней назад. С картинками.

У Хёнджина внутри всё оборвалось.

— Я... это не моё! — выпалил он. — Чонин сунул, а сам сбежал, а я просто...

— Помню, — перебила она. — Чонин уже получил своё. Три дня домашнего ареста и переписывание «Книги сыновней почтительности» сто раз. Но речь не о нём.

Она поднялась, подошла ближе, остановилась прямо перед ним. Хёнджин чувствовал её запах — дорогие духи, смешанные с чем-то тревожным.

— На той картинке, — продолжила она, — были двое мужчин. Ты смотрел на неё. И не с отвращением, Хёнджин. Я видела твоё лицо.

— Я просто... удивился, — прошептал он.

— Удивился? — она усмехнулась. — Или заинтересовался?

Хёнджин молчал, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Я задам тебе прямой вопрос, — королева-мать наклонилась, заглядывая ему в глаза. — И ты ответишь честно. Потому что если соврёшь, я узнаю. Я всегда узнаю.

Он сглотнул.

— Тебе нравятся мужчины, Хёнджин?

Тишина повисла в комнате такая густая, что можно было резать ножом. Хёнджин слышал, как стучит его сердце — гулко, испуганно, отчаянно.

— Я... — начал он и осёкся.

Что сказать? Что он из другого мира, где это нормально? Что он сам до конца не разобрался? Что Феликс... про Феликса нельзя ни слова. Феликса убьют. Или сошлют. Или сделают что-то похуже.

— Я не знаю, — выдохнул он.

— Не знаешь? — её бровь взлетела вверх.

— Не знаю, — повторил он твёрже. — В моём... — он запнулся, — я не думал об этом. Там, откуда я, это неважно. Любят не за пол, а за человека.

Королева-мать смотрела на него долго, очень долго. Потом вдруг выпрямилась, отошла к окну.

— Там, откуда ты, — повторила она задумчиво. — Интересное место.

Хёнджин понял, что проговорился, но было поздно.

— Это поэтому ты не хочешь жениться? — спросила она, не оборачиваясь. — Потому что тебе не нужны женщины?

— Я... — он снова замялся. — Может быть. Я не знаю. Я просто не готов. И те девушки... они не для меня.

— А для кого ты?

Вопрос прозвучал неожиданно мягко. Хёнджин поднял глаза. Королева-мать смотрела на него с выражением, которого он никогда раньше не видел — смесь боли, нежности и чего-то ещё, неопознаваемого.

— Я не знаю, — прошептал он.

Она кивнула, будто ожидала этого ответа.

— Знаешь, Хёнджин, — тихо сказала она. — В этом дворце много запретов. Много правил. Но есть вещи, которые сильнее правил.

Она помолчала.

— Я не скажу, что это правильно или неправильно. Я не знаю. Но я знаю одно: если ты будешь прятаться, если будешь врать себе — сломаешься. А ты мне нужен целым.

— Зачем? — вырвалось у него.

Она долго смотрела на него, и в глазах её плескалась такая тоска, что у Хёнджина защемило сердце.

— Затем, что ты мой... — она осёклась, — ты мой приёмный сын. Часть этой семьи. Я не хочу тебя потерять.

Хёнджин чувствовал, что она не договаривает. Что за этими словами скрывается что-то большее, но не мог понять что.

— Я постараюсь, — тихо сказал он. — Не сломаться.

— Постарайся, — она отвернулась к окну. — А насчёт женитьбы... мы пока отложим. Но не навсегда. Ты должен подумать.

— О чём?

— О том, что тебе нужно. И о том, что ты готов за это отдать.

Она махнула рукой.

— Ступай.

Хёнджин встал, поклонился и вышел, чувствуя себя так, будто его выжали и выбросили.

---

В коридоре его ждал Феликс. Бледный, встревоженный, сжимающий в руках какой-то свиток, явно для отвода глаз.

— Что она сказала? — спросил он шёпотом, хватая Хёнджина за руку.

— Потом, — так же тихо ответил Хёнджин. — Не здесь.

Они дошли до покоев Феликса, закрыли двери, отослали слуг. Хёнджин рухнул на циновку и закрыл лицо руками.

— Она спросила, нравятся ли мне мужчины, — глухо сказал он.

Феликс замер.

— И что ты ответил?

— Сказал, что не знаю. Что там, откуда я, это нормально. Что любят не за пол.

— Она... рассердилась?

— Нет. Наоборот. Сказала, что не хочет меня потерять. Что мы отложим женитьбу. Но чтобы я подумал.

Феликс сел рядом, осторожно коснулся его плеча.

— Ты в порядке?

— Не знаю, — Хёнджин убрал руки от лица. Глаза у него были красные, но сухие. — Она смотрела на меня так... будто я ей действительно дорог. Не как принц, а как... как сын. Странно это.

— Может, она действительно тебя любит, — тихо сказал Феликс. — По-своему.

— Может, — Хёнджин повернулся к нему. — Но я боюсь. Боюсь за тебя. Если она узнает про нас...

— Не узнает, — твёрдо сказал Феликс. — Мы будем осторожны.

— А если уже знает?

Феликс помолчал.

— Тогда... тогда будем решать по ситуации.

Хёнджин вдруг рванулся к нему, обнял, прижался лицом к плечу.

— Я не хочу тебя потерять, — прошептал он. — Ты единственное, что здесь держит.

Феликс обнял его в ответ, гладя по спине.

— И ты меня держишь. Мы справимся.

За окном падал снег, укрывая дворец белым покрывалом. Где-то в своих покоях королева-мать сидела у окна и смотрела на снежинки, думая о сыне, который никогда не узнает правду. А двое мальчишек, прижавшись друг к другу, пытались согреться в этом холодном, жестоком мире.

И у них получалось.