Не мой, но самый родной

Тишина в комнате стала густой и тягучей, пропитанной мерцающим светом экрана и ровным дыханием семи уставших тел. «Цветок зла» бубнил на фоне, но уже никто не следил за перипетиями сюжета. Воздух был тяжелым от пережитых эмоций, от сытного рамена, от непривычной, но счастливой усталости.

Первым сдался Чонин. Его голова мягко упала на плечо Феликса, и он заснул с приоткрытым ртом, издавая тихие, похожие на всхлипы звуки. Феликс, кивая, сам едва держался, его веки слипались.

Минхо чувствовал, как его собственная голова становится ватной. Тепло от плеча Хёнджина, тяжесть его руки на своей — это было наркотиком, против которого у него не было иммунитета. Глаза сами закрывались. Он пытался бороться, цепляясь за обрывки диалогов из дорамы, но сознание уплывало, как корабль в тумане. Его последнее осознанное ощущение — это легкое движение пальцев Хёнджина, которые подсознательно сжали его ладонь, и тогда Минхо finally позволил себе рухнуть в бездну сна. Его голова склонилась и нашла точку опоры на плече Хёнджина. Через мгновение дыхание Хёнджина тоже стало глубоким и ровным. Они уснули, обнявшись, как два израненных солдата после боя, нашедшие друг в друге единственное укрытие.

Их силуэты, слившиеся воедино в свете экрана, были одновременно трогательными и неестественными. Как картина, которую все боялись потревожить.

Первым пошевелился Банчан. Он тихо, как опытный разведчик, поднялся с кресла и жестом подозвал Сынмина. Тот, казалось, и не спал вовсе — его глаза, блестящие в полумраке, были ясными и всевидящими.

— Смотри-ка, — тихо прошептал Банчан, кивая в сторону спящей пары. — Доигрались.

— Не доигрались, а наконец-то начали играть по-настоящему, — беззвучно парировал Сынмин, поднимаясь. — Хотя сценарий, надо признать, отвратительный. Сплошная мелодрама.

Банчан молча подошел к груде одеял, сваленных в углу после караоке-веселья, и выбрал самое большое и толстое — стеганое, с выцветшими звездами. Он вернулся и, затаив дыхание, накрыл им обоих. Одеяло опустилось на их спящие фигуры, как благословение, скрывая от мира эту новую, хрупкую реальность.

Сынмин наблюдал, скрестив руки на груди. Потом его губы тронула та самая, редкая, почти невидимая улыбка.
— Ну вот. Упаковали. Можно сдавать в архив под грифом «Свершилось».

Их действия разбудили остальных. Феликс, Чонин, Джисон и Чанбин стали просыпаться, протирая глаза, оглядываясь с заспанным недоумением. Их взгляды упали на накрытых одеялом Минхо и Хёнджина.

Джисон аж подпрыгнул на месте, судорожно хватая Феликса за рукав.
— Ёбаный насос! Они что, так и уснули? В обнимку? Это же… это же…

— Мило, — закончил за него Феликс, и на его лице расцвела такая умильная, сияющая улыбка, что могла бы осветить всю комнату и без телевизора. — Просто божественно мило. Я сейчас расплачусь от счастья.

— Мое сердце, — простонал Чонин, прижимая руки к груди. — Оно не выдержит такой концентрации милоты. Я слишком молод для этого.

Чанбин фыркнул, пытаясь сохранить суровость, но уголки его губ предательски дернулись.
— Идиоты. Спите, как убитые. Хотя… черт возьми, наконец-то.

Они стали потихоньку, на цыпочках, собираться. Банчан уже надевал кроссовки, жестом показывая на дверь — мол, валим отсюда, дадим им поспать.

Джисон, проходя мимо спящих, не удержался. Он приостановился, посмотрел на их мирные, беззащитные лица, и прошептал, подражая пафосу шекспировских героев:
— «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о…» ой, да хуй с ним. Главное, что хэппи-энд, а не как у тех двоих. Ребят, вы держитесь там.

Феликс, уже у двери, послал им воздушный поцелуй и скрестил пальцы на удачу.

Они выскользнули из квартиры, оставив за собой гробовую тишину, нарушаемую лишь мерным дыханием двух спящих под одним одеялом.

---

На улице их обдало непривычным ощущением. Дождь, ливший несколько суток подряд, прекратился. Воздух был промыт до кристальной чистоты и пах мокрым асфальтом, почкой и чем-то сладким, весенним. И сквозь рваные, уходящие облака пробивалось настоящее, теплое, почти забытое солнце. Его лучи, еще робкие, золотили мокрые крыши, играли в бесчисленных лужах, превращая их в слепящие зеркала. Было тихо, пустынно и по-новому, по-свежему красиво.

— Ничего себе, — прошептал Феликс, подставив лицо под солнечный луч. — Как будто специально для них.

— Вселенная наконец-то перестала истерить, — констатировал Сынмин, щурясь на свет. — Поздравляю. Теперь у нас есть свои личные Ромео и мать его Джульетта, которые, хочется верить, не собираются травиться друг без друга.

Банчан молча тронул его за плечо, заставляя идти.
— Всем по домам. Выспаться. Завтра будет новый день. — Он обернулся, бросая последний взгляд на окно своей квартиры. — И, похоже, для кого-то он будет совсем другим.

Они разошлись по своим направлениям, унося с собой это странное чувство облегчения и тихой, сонной радости. Город, отмытый дождем и согретый первым солнцем, казался другим. Более прощающим. Более мягким.

В квартире Банчана царил мир. Луч солнца, пробившись сквозь щель в шторах, лег золотой полосой прямо на сплетенные руки Минхо и Хёнджина. Они спали, не шевелясь, их лица были разглажены, без морщин тревоги и боли. Дорама давно закончилась, и экран телевизора потух, отражая в своем темном стекле их сонные фигуры под старым одеялом с звездами.

Они проспали так несколько часов, в полной тишине, в тепле, которое наконец-то шло не от батареи, а от другого человека. Проспали, не зная, что за дверью их маленького мирка уже все знают. Не зная, что буря, возможно, ненадолго отступила, подарив им эту передышку. Этот один, единственный, совершенный момент покоя, за который Минхо, возможно, отдал бы все, что у него есть. И даже больше.