Не мой, но самый родной

Тишина в квартире Банчана была иной. Не давящей, не ожидающей взрыва, а мягкой, обволакивающей, как теплое молоко. Минхо проснулся первым. Его сознание возвращалось медленно, и первым, что он ощутил, было тепло. Тяжелое, живое тепло другого тела, прижатого к нему спиной. И вес одеяла сверху. И чью-то руку, все еще лежащую на его бедре, пальцы слегка сжавшие ткань его штанов во сне.

Он не двигался, боясь спугнуть этот хрупкий мирок. Он просто лежал и слушал, как дышит Хёнджин. Ровно, глубоко. Его собственное сердце билось ровно, без привычной панической дроби. Было странно. Спокойно.

За окном светило солнце. Луч падал прямо на их ноги, заливая золотом складки одеяла. Минхо уставился на него, завороженный. Как давно он последний раз видел солнце? По-настоящему видел, а не просто отмечал его наличие?

Хёнджин пошевелился, кряхнул во сне и перевернулся на другой бок, чтобы лицом к нему. Его рука непроизвольно скользнула с бедра Минхо на талию, притягивая его ближе. Минхо замер. Его дыхание сперлось. Лицо Хёнджина было так близко. Он видел каждую ресницу, каждую пору на его коже, разглаженной сном. Его губы были приоткрыты.

И тогда Минхо позволил себе то, на что никогда не решался. Он медленно, боясь дышать, протянул руку и кончиками пальцев коснулся пряди волос, упавшей Хёнджину на лоб. Он отвел ее назад, за ухо. Прикосновение длилось микросекунду, но от него по всему телу Минхо пробежали мурашки.

Хёнджин что-то пробормотал во сне и уткнулся носом в его шею. Его дыхание обожгло кожу. Минхо закрыл глаза. Это был рай. И ад одновременно. Потому что он знал — это может закончиться в любую секунду.

Но оно не заканчивалось. Они лежали так еще maybe полчаса, пока Хёнджин наконец не начал просыпаться. Он поморщился, заворчал, потянулся, и его колено случайно ткнуло Минхо в голень.

— Агх, — крякнул Хёнджин, открывая один глаз. — Где я? Что я? Кто я?

Минхо не смог сдержать улыбку. Идиот. Его идиот.
— Ты в квартире Банчана. Ты проспал пятьсот лет. И ты все еще идиот.

Хёнджин открыл второй глаз. Его взгляд сфокусировался на Минхо. На их близости. На его руке, все еще лежащей на талии Минхо. На его собственной ноге, заплетенной между ног Минхо. На его щеках проступил яркий румянец. Но он не отдернул руку. Не отпрянул.

— О, — сказал он умно. — Это… не сон.

— Нет, — тихо подтвердил Минхо.

Они лежали молча, глядя друг на друга. Никто не знал, что делать дальше. Протокол таких утренних «после» не был прописан.

Первым зазвонил телефон Хёнджина. Настойчиво, раздражающе. Он вздохнул и нехотя высвободился из объятий, чтобы достать его из кармана джинсов, скомканных на полу. Минхо почувствовал холодок там, где только что было его тепло.

Хёнджин глянул на экран и фыркнул.
— Феликс. Наверное, хочет узнать все пикантные подробности, — он отправил вызов на беззвучный и отложил телефон. Но через секунду на экране загорелось уведомление. Потом еще одно.

Минхо достал свой телефон. Там тоже было несколько сообщений. От Джисона. Спросить, жив ли он. И от Сынмина. Сухое: «Поздравляю с первой совместной ночью. Надеюсь, его храп не слишком разрушителен».

Минхо shook his head с усмешкой и… написал Хёнджину. Просто так. Сидя в полуметре от него.

Минхо: Твой храп разрушителен. Мне пришлось будить тебя пинком.
Он увидел, как на лице Хёнджина расплывается улыбка, когда тот прочитал сообщение.

Хёнджин: Врешь. Я не храплю. Это ты сопел, как маленький барашек. Миленько.
Минхо felt a blush creep up his neck.

Минхо: Заткнись. Иди готовь кофе, барашек бесплатный не работает.
Хёнджин: Угу. А ты мой милый, сопящий, бесплатный барашек?
Минхо не ответил. Он просто поднял на него взгляд и показал средний палец. Хёнджин рассмеялся, настоящим, радостным смехом, и этот звук заполнил комнату, согревая ее лучше любого солнца.

Они провели утро так. Вместе, но каждый занятый своим. Минхо разбирал завал на кухне после вчерашнего пира, а Хёнджин отвечал на бесконечные вопросы в групповом чате. Они перекидывались сообщениями, хотя могли просто говорить вслух.

Хёнджин: Феликс требует фото на память. Говорит, это исторический момент.
Минхо: Скажи ему, что я пришлю ему фото его похорон, если он не заткнется.
Хёнджин: Он говорит «ми-и-и» и ставит сердечки.
Минхо: Заблокируй его.
Хёнджин: Не могу. Он тогда прибежит сюда и будет орать под дверью.
Минхо вздохнул и, отложив тряпку, сделал селфи — свою недовольную физиономию и на заднем плане Хёнджин, корчащий рожу. Отправил лично Феликсу. Тот ответил шквалом восторженных стикеров.

Казалось, мир наконец наладился. Но это был всего лишь затишье.

---

Тем временем в общежитии, где жили Джисон и Сынмин (после ссоры с соседом Джисон временно переехал к Сынмину), бушевала буря. Причем совсем другого рода.

— ГДЕ МОИ НОСКИ?! — рев, больше похожий на вопль раненого носорога, вырвался из комнаты Сынмина. На пороге стоял сам виновник, бледный от ярости. В руках он сжимал одинокий, черный, совершенно не примечательный носок. — Джисон! Я тебя спрашиваю в последний раз! Где второй?!

Джисон, сидевший в наушниках на полу и что-то яростно программирующее, снял один наушник.
— Чего орешь? Не видишь, человек работает?
— Носок. Мой носок. Из чистой мерсеризованной хлопчатобумажной нити. Где он? — голос Сынмина был ледяным, но в глазах плясали чертики.

Джисон пожал плечами, делая вид, что невиновен.
— Какой носок? Я твои носки не трогал. У меня свои есть.
— Врешь! — Сынмин сделал шаг вперед. — Они пахнут твоим дешевым энергетиком! Ты опять таскаешь мои вещи без спроса! Я тебя предупреждал!

— Да отстань! — заверещал Джисон, вскакивая. — Ну взял! Ну и что? Ты как старая дева со своими носками! У тебя их миллион пар!
— Это не просто носки! Это вопрос личных границ, ты неспособный к социализации дикарь!

Дверь в комнату с такой силой распахнулась, что чуть не слетела с петель. На пороге стоял Чанбин. Его лицо было красно от ярости.
— ВЫ ЧТО, ОПЯТЬ?! — заорал он так, что задрожали стены. — КАЖДЫЙ БЛЯДЬ ДЕНЬ ИЗ-ЗА КАКОЙ-ТО ХЕРНИ! ИЗ-ЗА НОСКОВ! Я ВАС ЩАС РАЗНЕСУ ВЪЕБУ, ГОВНО ВЫ ДРАМАТИЧНОЕ!

Он вломился в комнату, казалось, готовый крушить все на своем пути. Сынмин и Джисон, momentarly объединенные общей угрозой, отступили.

— Да мы ничего! — запищал Джисон.
— Он начал! — в тот же миг указал на него Сынмин.

Чанбин был уже между ними, его грудная клетка вздымалась от гнева. Он тыкал пальцем то в одного, то в другого.
— МНЕ НАДОЕЛ ВАШ БЗДЁЖ! КАК ТИФОЗНЫЕ БАБЫ! ЗАКРОЙТЕ РТЫ И… АААРГХ!

Он резко развернулся, чтобы, видимо, швырнуть чем-нибудь, но его нога зацепилась за провод от ноутбука Джисона. Чанбин, могучий, неповоротливый Чанбин, с громким воплем потери равновесия полетел вперед.

Прямо на Банчана, который как раз в этот момент зашел в комнату, услышав грохот и крики.

Все произошло в долю секунды. Чанбин, пытаясь удержаться, схватился за Банчана. Тот, застигнутый врасплох, не устоял. Они оба с грохотом рухнули на пол. Чанбин сверху.

И в этой неразберихе падающих тел, взмахов рук и матерных воплей случилось нечто.

Их губы встретились.

Случайно. Недолго. Но совершенно недвусмысленно.

Мир замер. Джисон аж присел от shockа. Сынмин застыл с открытым ртом, его драгоценный носок забыт.

Чанбин оторвался первым. Его глаза, широко распахнутые от ужаса, уставились в лицо Банчана, которое выражало полную и абсолютную прострацию. Они лежали так, спутанные конечности, в гробовой тишине.

— Я… — прохрипел Чанбин. — Я…

Он откатился, поднялся на ноги так быстро, как только мог, и, не сказав больше ни слова, выбежал из комнаты. Они слышали, как он сорвался с лестницы, снося все на своем пути.

Банчан медленно поднялся. Он молча поправил кофту. Его уши были алыми. Он посмотрел на Джисона, потом на Сынмина. Его взгляд был остекленевшим.

— Если кто-то… — его голос был хриплым. — Если кто-то кому-то что-то скажет… Я вас прибью. Обоих.

И он развернулся и вышел, оставив двух «тифозных баб» в полнейшем, оглушительном молчании.

Джисон первым нарушил его. Он медленно повернулся к Сынмину, его глаза все еще были круглыми от неверия.
— Ты… ты видел? Это… это как в дораме. Только… с Чанбином. И Банчаном.

Сынмин, наконец, закрыл рот. Он посмотрел на носок в своей руке, потом на дверь, потом на Джисона. И внезапно, неожиданно для всех, включая себя, он рассмеялся. Тихим, истеричным, почти безумным смехом.

— Носоки, — выдавил он сквозь смех. — Господи, это все из-за твоих ебучих носок, Джисон. Они свели с ума всю вселенную.

Он отшвырнул носок в угол и, все еще смеясь, опустился на кровать. Джисон, подхваченный этой истерикой, тоже захихикал.

А в соседней комнате Банчан стоял, прислонившись лбом к холодной стене, и пытался понять, что, черт возьми, только что произошло. И почему его губы все еще горели.