Не мой, но самый родной

Тишина после вопроса повисла в воздухе, густая, плотная, как смог, и такая же ядовитая. Минхо не дышал. Он видел, как лицо Хёнджина медленно меняется, как по нему ползет тень шока, неверия, а потом — медленного, ужасающего прозрения. Он видел, как тот самый «лучший друг» читает в его глазах всю правду, которую он так тщательно скрывал годами.

Он не выдержал этого взгляда. Резко отодвинув стул с оглушительным скрежетом, Минхо вскочил. Надо было бежать. Сейчас же. Пока не случилось непоправимого. Пока не прозвучали слова отвращения, жалости, ненависти.

— Извини, — его голос сорвался на шепот. — Я не могу…

Он сделал шаг к выходу, слепой, оглохший от собственного ужаса. Но Хёнджин был быстрее. Он не просто встал. Он оказался перед ним, преграждая путь. И затем, не говоря ни слова, он опустился на колени на грязный, липкий от пролитых напитков пол кафе.

Минхо замер, парализованный. Он смотрел сверху вниз на его затылок, на знакомую линию плеч. Это было сюрреалистично. Унизительно. Невыносимо.

— Встань, — сипел Минхо, пытаясь отшатнуться, но его ноги не слушались. — Что ты делаешь, идиот… Встань!

Но Хёнджин не встал. Он поднял голову. Его глаза были полны не отвращения. В них была какая-то дикая, неистовая решимость смешанная с болью. Он поднял руки и схватил Минхо за лицо. Ладони его были горячими, пальцы крепко сжимали скулы, не давая отвернуться.

— Это правда? — прошептал Хёнджин, и его голос дрожал, но не от гнева. В нем была какая-то надломленная, хриплая нежность. — Минхо. Говори. Это правда? Ты… ты ко мне? Так?

Минхо пытался вырваться, но его тело предало его. Оно обмякло, дрожа мелкой, неконтролируемой дрожью. Из глаз, против его воли, потекли горячие, предательские слезы. Он зажмурился, но было поздно. Они катились по пальцам Хёнджина, оставляя на его коже соленые следы.

— Отпусти, — это было похоже на стон раненого зверя. — Просто отпусти меня, Хёнджин. Пожалуйста.

Вместо ответа Хёнджин отпустил его лицо. И прежде чем Минхо понял, что происходит, его обняли. Обняли так крепко, так сильно, что у него перехватило дыхание. Это не было дружеским похлопыванием по спине. Это было что-то другое. Отчаянное, цепкое, не отпускающее.

— Нет, — прошептал Хёнджин ему в плечо, его голос был приглушен тканью куртки. — Я не отпущу. Я не понимаю… Я ничего не понимаю, но я не отпущу.

В дальнем углу Феликс аж подпрыгнул, схватившись за голову. Джисон выронил из рук телефон, который он тайком достал, чтобы записать происходящее. Их рты были открыты от немого шока.

Минхо не сопротивлялся больше. Он просто висел в этих объятиях, безвольный, раздавленный. Его слезы текли на плечо Хёнджина, впитываясь в ткань свитера. Он плакал тихо, беззвучно, всем нутром, всеми годами подавленной боли.

— Пойдем, — Хёнджин поднялся, не отпуская его. Его лицо было мокрым от минховых слез. Он не смотрел по сторонам, не видел двух шпионов, уставившихся на них с открытыми ртами. Он просто потянул Минхо за собой, к узкой, темной двери в конце зала с табличкой «Туалет».

Дверь захлопнулась. Они остались одни в крошечном, пропахшем хлоркой и затхлостью пространстве. Зеркало было грязным, свет мерцал. Минхо прислонился к кафельной стене, чувствуя ее леденящий холод сквозь ткань. Он не смотрел на Хёнджина.

Тот запер дверь на щеколду и повернулся к нему. Выражение его лица было нечитаемым.

— Говори, — сказал Хёнджин. Тихо, но с непоколебимой твердостью. — Всю правду. Сейчас. Ты… ты гей?

Минхо закрыл глаза. Дальше бежать было некуда. Ложь потеряла смысл. Он кивнул, не в силах вымолвить слово.

— И… — Хёнджин сглотнул. Его собственное дыхание стало сбивчивым. — И ты любишь меня? Все это время?

Минхо снова кивнул. Из его горла вырвался сдавленный, похожий на стон звук.
— Да, — прошептал он, наконец, голосом, поломанным и чужим. — Да, черт возьми. Да. Я люблю тебя. Сколько себя помню. Вот и вся правда. Теперь ты знаешь. Теперь ты можешь… можешь меня ненавидеть.

Он ожидал всего. Крика. Оскорблений. Хлопнувшей двери. Но Хёнджин просто стоял и смотрел на него. Смотрел так, будто видел впервые.

— Почему ты не сказал? — его вопрос прозвучал не как обвинение, а как боль. — Почему молчал? Все эти годы…

— А что я должен был сказать? — Минхо резко распахнул глаза, и в них плеснула вся накопленная горечь. — «Извини, лучший друг, я хочу тебя не так, как положено»? Чтобы ты смотрел на меня с отвращением? Чтобы наша дружба рухнула? Чтобы я потерял тебя навсегда? Это был единственный способ… хоть как-то оставаться рядом.

Хёнджин медленно покачал головой. Он сделал шаг вперед. Потом еще один. Они стояли так близко, что Минхо чувствовал его тепло, слышал его учащенное дыхание.

— Я не знаю, что чувствую, — честно сказал Хёнджин. Его глаза блуждали по лицу Минхо, по его мокрым щекам, по дрожащим губам. — Я в шоке. У меня в голове все перевернулось. Но… я не хочу тебя терять. Я не могу тебя ненавидеть. Ты — это ты.

Он медленно, словно боясь спугнуть, поднял руку и большим пальцем стер с его щеки слезу. Прикосновение было обжигающим.

Минхо замер, не дыша. Он боялся пошевелиться, боялся, что это сон, который вот-вот развеется.

— Я не знаю, что это… — снова прошептал Хёнджин, и его взгляд остановился на губах Минхо. — Но я должен… я должен попробовать понять.

И он наклонился. Медленно, неуверенно. Его дыхание смешалось с дыханием Минхо. А потом его губы коснулись его губ.

Это был не поцелуй страсти. Это было что-то хрупкое, испуганное, вопрошающее. Неумелое. Длилось оно всего секунду. Мгновение, в котором для Минхо остановилось время, рухнули все вселенные и родились новые.

Хёнджин отстранился, его глаза были широко распахнуты, в них читался шок от собственного поступка. Он тронул пальцами свои губы, как будто проверяя, реально ли это.

Минхо стоял, не двигаясь. Его губы горели. По телу разливалась теплая, пьянящая волна, сменяющая ледяной ужас. Он смотрел на Хёнджина, и в его душе, разорванной на части, впервые за долгие годы брезжил слабый, неуверенный свет.

---

Тем временем за дверью Джисон, трясящимися руками, поднял телефон.
— Банчан, — его голос сорвался на визгливый шепот. — Банчан, ты сиди? Лучше сядь. Тут такое творится… Они в туалете. Хёнджин на колени встал! Потом они ушли в туалет и… Банчан, я, кажется, стану свидетелем убийства или… или чего-то другого!

Он замолчал, слушая что-то на той стороне, его глаза стали еще круглее.
— Нет, пока тихо. Но я… я слышал, как Минхо плакал. Да, плакал! Охренеть, да? Я вообще сейчас обосрусь от нервотрепки.

---

Дверь туалета открылась. Первым вышел Хёнджин. Его лицо было серьезным, но спокойным. За ним, чуть сзади, Минхо. Его глаза были красными от слез, но губы… уголки его губ были чуть приподняты. Он пытался скрыть это, но не мог. Он выглядел опустошенным, но… просветленным.

Их взгляды упали на стол в углу, где сидели два прикидывающихся невидимками идиота. Феликс пытался сделать вид, что усердно считает узоры на скатерти, а Джисон замер с телефоном у уха, застигнутый врасплох.

Наступила неловкая пауза. Потом Хёнджин вздохнул и слабо улыбнулся.
— Идите к нам. И закажите четыре порции того вишневого торта.

Они ели торт молча. Никто не знал, что говорить. Феликс украдкой поглядывал то на одного, то на другого. Джисон ковырял вилкой в креме, явно желая провалиться сквозь землю.

Первым нарушил тишину Минхо. Он вдруг фыркнул. Потом рассмеялся. Тихим, срывающимся, истеричным смехом, в котором было все: и боль, и облегчение, и абсурдность ситуации.
— Вы… вы идиоты, — выдохнул он, вытирая пальцем слезу у глаза. — Выглядели так, будто собирались вызвать ОМОН.

Хёнджин тоже неуверенно улыбнулся, и напряжение немного спало.

В этот момент дверь в кафе открылась. На пороге стоял Сынмин. Он окинул взглядом их стол: четыре тарелки с тортом, красные глаза Минхо, растерянное, но спокойное лицо Хёнджина, виноватые рожи «шпионов».

Он подошел к их столику, его взгляд скользнул по лицам, и на его губах появилась та самая, холодная, всепонимающая улыбка.

— Ну что, — произнес он своим ровным, безразличным голосом. — Поздравляю. Наконец-то дурная романтика победила здравый смысл. Надеюсь, игра стоила свеч? Или свечи уже потушили?