Не мой, но самый родной

Дверь захлопнулась за спиной Минхо с таким грохотом, что эхо отозвалось в пустой лестничной клетке. Он оперся о холодную стену, пытаясь перевести дыхание. В ушах звенело, в висках стучало. Он чувствовал себя загнанным зверем, прижатым к краю пропости. Каждая клетка его тела кричала: «Беги!».

Шаги позади. Быстрые, решительные. Он узнал бы их из тысячи.

— Минхо! Стой!

Голос Хёнджина. Не сонный и расслабленный, как утром, а собранный, напряженный. В нем слышались нотки того самого сна, той неловкости, что висела между ними тяжелым одеялом.

Минхо замер. Бежать было некуда. Он медленно обернулся.

Хёнджин стоял в нескольких шагах, без куртки, только в тонком свитере. Он был бледнее обычного, его глаза, обычно такие ясные, сейчас были подернуты дымкой сомнения и чего-то еще… страха, что ли?

— Что? — выдавил Минхо. Его собственный голос прозвучал чужим, осипшим от бессонницы.

— Ты… — Хёнджин запнулся, перевел взгляд на мокрый асфальт, потом снова на него. — Ты странно себя ведешь. С утра. И ночью… Я что, сделал что-то не так?

Вопрос был искренним. Дружеским. И от этого еще больнее. Минхо хотелось закричать: «Да, сделал! Ты существуешь! Ты дышишь слишком близко! Ты снишься мне!».

— Всё нормально, — солгал он, глядя куда-то мимо его уха. — Просто голова болит. И на работу опаздываю.

— Подожди, — Хёнджин сделал шаг вперед. Минхо инстинктивно отступил. Эта маленькая дистанция больно кольнула их обоих. Хёнджин поправил непослушные пряди волос. — Ладно. Тогда… тогда после работы? Встретимся? В том кафе, у «Кота». Нужно поговорить.

Не было. Это был приговор. «Нужно поговорить». Самые страшные слова в любом языке.

Минхо хотелось отказаться. Придумать отмазку. Сказать, что занят. Сделать вид, что не слышал. Но он был слишком измотан. Слишком выпотрошен этой ночью. Он просто кивнул, коротко, резко.

— Хорошо. В семь.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и пошел, почти побежал, чувствуя на спине тяжелый, вопрошающий взгляд Хёнджина.

---

Тем временем в квартире Банчана царило утро понедельника. Пахло подгоревшим тостом и беспокойством. Банчан, Чанбин, Сынмин и Чонин молча уплетали яичницу. Тишину нарушал только звон вилок.

— Он вылетел как угорелый, — бросил в пространство Чанбин, сокрушая вилкой желток. — И Хёнджин за ним. Как будто поссорились.

— Не поссорились, — холодно констатировал Сынмин, отодвигая от себя тарелку. — Он просто достиг предела своих скудных эмоциональных ресурсов. Наступила фаза бегства.

Все посмотрели на него. Банчан хмуро вздохнул.
— Сынмин, хватит. Не нужно тут психоанализа за завтраком.

— Я лишь констатирую факты, — парировал Сынмин, пожимая плечами. — Но, судя по всему, процесс пошел. Драма неминуема.

Он встал, взял свою куртку.
— Я пошел. У меня занятия.

За ним потянулись Чанбин и Чонин. Банчан остался один, глядя в окно на хмурое небо. Он все видел. И чувствовал тяжесть надвигающейся бури.

В углу зала, на том самом тесном диване, притихли двое. Феликс и Джисон переглянулись. В их глазах читался немой вопрос, а потом — решимость.

— Пошли, — тихо сказал Джисон.
— Куда? — удивился Феликс.
— За ним. За Минхо. Посмотреть, что с ним черт возьми происходит. А то сдохнет тихонько в углу, а мы потом будем рыдать на его могиле.

Феликс, всегда готовый на авантюру и движимой заботой, тут же согласился. Два сыщика-любителя, движимые беспокойством и тягой к драме, отправились в путь.

---

Работа не стала спасением. Она была механической, отупляющей. Минхо мыл посуду в душной кухне кафе, ставил чашки на полки, вытирал столы. Его руки двигались автоматически, а голова была заполнена одним: вечером. Встреча. Разговор. Конец.

Он видел свое отражение в блестящей поверхности кофемашины — бледное, с темными кругами под глазами, с поджатыми губами. Он выглядел как призрак. Таким он и чувствовал себя.

Смена закончилась. Он сменил пропитанный запахом еды фартук на свою кожанку и вышел на улицу. Было без пяти семь. Сумерки сгущались, окрашивая город в синеву. Он медленно побрел в сторону кафе «Подслеповатый кот», чувствуя, как с каждым шагом тяжелеют ноги.

Он толкнул дверь. Колокольчик звякнул, словно похоронный звон.

Хёнджин уже сидел за их столиком у стены. Перед ним стояла тарелка с куском вишневого торта, но он даже не притронулся к нему. Его пальцы нервно барабанили по столешнице.

Минхо подошел и опустился на стул напротив. Спина его была абсолютно прямой, плечи напряжены.

— Заказал тебе торт, — неуверенно начал Хёнджин.
— Не хочу, — тут же отрезал Минхо. Его голос звучал плоско. — Только воду.

Он поймал взгляд официантки и просто показал пальцем на стакан с водой у соседнего стола. Та кивнула и ушла.

Повисло неловкое молчание. Оно было густым, липким, как патока. Минхо уставился в стол, чувствуя, как жжет его кожу взгляд Хёнджина.

В дальнем углу зала, за столиком, двое «шпионов» уткнулись в меню, прикрываясь им, как щитом. Феликс дышал слишком громко, а Джисон пытался сделать вид, что intensely изучает ассортимент сэндвичей.

— Смотри, смотри, он даже торт не стал есть, — прошептал Феликс, тыча локтем в Джисона. — Это плохой знак. Очень плохой.

— Заткнись, они сейчас говорить начнут, — шикнул на него Джисон, навострив уши.

Официантка принесла Минхо стакан воды. Он схватил его и сделал большой глоток, просто чтобы чем-то занять руки и рот. Ледяная жидкость обожгла горло, но не смогла потушить внутренний пожар.

Хёнджин глубоко вздохнул, словно собираясь с силами. Он отодвинул тарелку с тортом и сложил руки на столе. Его пальцы слегка дрожали.

— Минхо, — начал он, и его голос был тихим, но четким в тишине почти пустого кафе. — Я всю ночь не спал. И весь день думал. Про вчера. Про тот разговор. Про… мой сон.

Минхо замер, не отрывая взгляда от капель конденсата на своем стакане.

— И я все пытаюсь понять… — Хёнджин замолчал, подбирая слова. Его следующая фраза повисла в воздухе, тяжелая и неизбежная. — Сынмин… он не просто так говорил. Он что-то знал. Или догадывался.

Минхо ничего не сказал. Он просто сидел, превращаясь в камень.

— И я вспомнил, — продолжил Хёнджин, и его голос стал еще тише, почти шепотом, но от этого каждое слово било точнее пули. — Я вспомнил, как ты на меня смотришь иногда. Как ты злишься, когда я к кому-то другому близко. Как ты всегда… всегда рядом. Даже когда тебе это в тягость.

Он сделал паузу, вдохнул полной грудью, и задал тот самый вопрос. Прямо. Без обиняков. Голос его дрогнул, но не сломался.

— Минхо… ты любишь меня?

Время остановилось. Звуки кафе — тихая музыка, звон посуды, приглушенные голоса — пропали, уступив место оглушительному гулу в ушах Минхо. Он поднял глаза и встретился взглядом с Хёнджином. В тех глазах, обычно таких добрых и открытых, он увидел смятение, страх, надежду и что-то еще… что-то, что могло быть либо отвращением, либо жалостью.

В углу зала Феликс аж подпрыгнул на стуле, а Джисон со стуком уронил меню на пол.

Минхо сидел, парализованный. Его сердце бешено колотилось, угрожая вырваться из груди. Горло сжалось. Он пытался что-то сказать, но не мог выдавить ни звука. Весь его мир, вся его тщательно выстроенная крепость рухнула в одно мгновение от одного прямого, честного вопроса.

Он видел, как лицо Хёнджина медленно менялось. Как понимание, горькое и тяжелое, начало затягивать его, словно черная трясина. Хёнджин и сам увидел ответ. В его молчании. В его глазах, полих такой накопленной годами болью и тоской, что стало невозможно дышать.

Минхо не сказал ни «да», ни «нет». Он просто смотрел. И этого было более чем достаточно.