Не мой, но самый родной

Ночь тянулась бесконечно. Каждая минута была каплей раскаленного свинца, падающей на оголенные нервы Минхо. Он лежал на спине, уставившись в потолок, который тонул во мраке. Тело одеревенело от напряжения, он боялся пошевелиться, боялся даже сглотнуть слишком громко. Каждый звук — шорох ткани, скрип пружин дивана — отдавался в нем громоподобным эхом. Он молился, чтобы Хёнджин не почувствовал дичайшее напряжение, исходящее от него волнами.

А потом это случилось.

Во сне Хёнджин повернулся. Не просто повернулся на другой бок. Он повернулся к нему. Его рука, тяжелая и теплая, бесцельно легла Минхо на грудь. Голова с мягким стуком нашла себе место на его плече. Теплое, ровное дыхание обожгло кожу на шее. Нога перекинулась через его бедро, зафиксировав его в этом плену.

Минхо застыл. Его сердце остановилось, а потом рванулось с места, забилось с такой бешеной силой, что ему показалось, его слышно на всю комнату. В горле пересохло. Все тело пронзила одна-единственная, всепоглощающая молния панического желания и абсолютного ужаса. Это была самая жестокая пытка, какую только можно было придумать. И самый сладкий миг его никчемной жизни.

Он не смел дышать. Боялся, что одно неверное движение разрушит этот хрупкий, сюрреалистичный миг. Он лежал, впитывая каждое ощущение: вес его руки, тепло его щеки, запах его шампуня, смешанный с потом и сном. Это было так по-дружески, так невинно для Хёнджина. И так сокрушительно для него.

Где-то в этом кошмаре-сне Хёнджину тоже было неспокойно. Его дыхание сбилось, он тихо застонал, и его пальцы непроизвольно сжали ткань футболки Минхо.

Ему снился тот же разговор. Но голос Сынмина звучал иначе — не холодно и отстраненно, а гулко, навязчиво, как на забойном конвейере, повторяя одно и то же.
«Он гей, Хёнджин. Твой лучший друг. Он смотрит на тебя и хочет тебя. Ему снится, как он целует тебя, как ты стонешь под ним. Он больной извращенец, а ты спишь с ним в одной постели. Он гей. Гей. Гей».
Хёнджин ворочался во сне, пытаясь отогнать этот голос, но тот проникал внутрь, в самое ядро. Он видел лицо Минхо, но искаженное — не саркастичной ухмылкой, а голодом, животной, неприкрытой страстью. Это было чуждо и пугающе. Его собственная рука во сне тянулась к Минхо не для дружеского объятия, а для чего-то другого, темного, запретного, и от этого по спине бежал ледяной ужас.

Минхо почувствовал, как тело Хёнджина внезапно напряглось. Тот резко дернулся, как от удара током, и его сонный стон оборвался. И тогда Минхо понял — надо убирать руку. Сейчас. Пока он не проснулся и не осознал.

С нечеловеческим усилием он приподнял его руку — тяжелую, безвольную — и аккуратно, словно обезвреживая бомбу, переложил ее на матрас. Откатился на самый край, в холодную пустоту, сердце бешено колотясь, а по телу разливалась ледяная дрожь.

Хёнджин кряхнул, повернулся на спину, и его дыхание снова стало ровным. Он не проснулся. Но семя было посеяно. Не только в реальности, но и в его снах.

Утро пришло серое, бесцветное. Дождь прекратился, оставив после себя только хмурое, низкое небо и лужи, в которых тонул мир. Минхо не сомкнул глаз ни на секунду. Он встал первым, едва первые лучи света пробились в щель между шторами. Его тело болело, как после драки.

Он вышел на кухню пустым, выжженным изнутри. Механически поставил воду на кофе, насыпал в миску овсяных хлопьев, залил их кипятком. Он не чувствовал голода. Ел безвкусную, липкую массу, глотая комками, запивая ее обжигающим, горьким кофе. Он пытался сжечь этим кипятком комок в горле, который стоял там всю ночь.

Из зала доносились голоса. Проснулись остальные.

— Боже, я будто спал в сауне, — это ноющий, сонный голос Джисона. — Кто-то все время пихался. И было оч-чень жарко.

— Это Чонин все время прижимался, как прилипала, — фальцетом отозвался Феликс. — Я с краю висел, еле не свалился.

— Я не прилипала! — возмутился Чонин. — Это диван тесный! Нас трое, а он на двоих рассчитан. Естественно, жарко и тесно.

«Тесно. Жарко». Слова били по натянутым нервам Минхо. Он сжал кружку так, что кофе расплескалось. Его ночь не была тесной или жаркой. Она была ледяной и бесконечно одинокой, даже когда его обнимали.

Хёнджин вышел из комнаты. Минхо почувствовал его появление спиной — каждый волосок на затылке зашевелился. Он не обернулся.

— Доброе, — хрипло бросил Хёнджин, направляясь к кофейнику. Он выглядел помятым, под глазами были легкие синяки. Он не смотрел на Минхо.

«Он помнит, — пронеслось в голове у Минхо с леденящей ясностью. — Он помнит свой сон. Помнит мое напряжение. Помнит все».

— Кофе есть? — спросил Хёнджин, глядя в пустоту.
— В чайнике, — коротко бросил Минхо, уставившись в свою пустую тарелку.

Он чувствовал, как между ними выросла стена. Невидимая, но абсолютно непроницаемая. Стена из невысказанных слов, неловких вопросов и образов из сна.

Хёнджин налил кофе, повернулся к нему спиной, прислонился к столешнице. Молчание стало густым, давящим.

— Спилось плохо, — наконец произнес Хёнджин, не оборачиваясь. — Что-то снилось… странное.

Минхо ничего не ответил. Он просто встал, отнес свою тарелку к раковине и поставил ее со звоном, от которого вздрогнул даже Джисон в зале.

— Я пойду, — сказал он в пространство. — На подработку. Уже опаздываю.

Он не смотрел на Хёнджина. Он не мог. Он схватил свою куртку и выскользнул из квартиры, хлопнув дверью. Он бежал по лестнице, спотыкаясь, вдыхая сырой утренний воздух, который не мог заполнить его легкие.

Он понимал. Всего одна ночь, одно неловкое прикосновение, один глупый сон — и трещина пошла. Трещина в их идеальной, вечной дружбе. И теперь он бежал от нее, как от пожара, зная, что остановить его уже невозможно. Он сломался. И хрупкое стекло их отношений вот-вот должно было рассыпаться на тысячи острых осколков.