Не мой, но самый родной

Дорама закончилась предсказуемым хеппи-эндом, от которого заныли зубы. Все разом потянулись, застонали, заскрипели суставами. Воздух в комнате стал спертым, густым от дыхания семи человек, пропитанным запахом острого супа и пота.

— Ладно, цирк окончен, — Банчан щелкнул пультом, и экран погас, погрузив комнату в полумрак, нарушаемый только светом уличного фонаря, пробивающимся сквозь занавески и потоки дождя. — Расходимся по норам. Комнат мало, так что располагайтесь, кто где может.

Началась неразбериха с подушками и одеялами. Чанбин сразу застолбил себе место на полу, раскинувшись как звезfish и мгновенно издавая первые похрюкивающие звуки. Феликс и Чонин устроились на большом диване, споря вполголоса, кому достанется больше места. Джисон, съежившись, пристроился в кресле, словно большая птица, а Банчан, вздохнув, повалился на второй, поменьше.

— Минхо, Хёнджин, вам в гостевую, — бросил Банчан, уже натягивая одеяло на голову. — Там диван-кровать. Только не деритесь из-за одеяла.

Минхо почувствовал, как желудок проваливается куда-то в пятки. Целую ночь. В одной комнате. В нескольких сантиметрах от него. Это было одновременно и пыткой, и исполнением какого-то извращенного желания.

— Пошли, — буркнул он, стараясь, чтобы голос не дрогнул, и направился в узкий коридор, даже не оглянувшись, идет ли Хёнджин за ним.

Гостевая комната была маленькой, заставленной коробками со старым музыкальным оборудованием Банчана. Диван, раскладывающийся в неровное ложе с проседающей серединой, стоял прямо под окном. Дождь стучал по стеклу уже не с тоской, а с яростью, словно хотел выбить его и смыть все это место к чертям.

Минхо молча принялся раскатывать диван. Пружины противно скрипели. Он чувствовал за спиной присутствие Хёнджина, его тепло, его спокойное, ровное дыхание.

— Ну и денек, — раздался его голос. Расслабленный, довольный. — Весело было.

Минхо лишь кивнул, не оборачиваясь. Он не мог смотреть на него сейчас.

Они легли спиной друг к другу. Минхо у самого края, впиваясь взглядом в стену, заставленную стопками пластинок. Он был напряжен как струна, каждый мускул screamed от необходимости контролировать себя, чтобы не обернуться, не прикоснуться.

Тишина растягивалась, становилась плотной, звенящей. Было слышно, как за стеной ворочается Чанбин, как скрипят половицы под кем-то, идущим в туалет.

— Слушай, Мин… — тихо начал Хёнджин.

Минхо замер. Сердце ушатало в груди с такой силой, что он почувствовал его в висках.

— А что Сынмин имел в виду? — продолжил Хёнджин. Его голос был задумчивым, без тени подозрения. Просто любопытство. — Там, на кухне. Про сигналы и… что я слепой. И про тебя. Он намекал, что ты… Ну, что у тебя какие-то тайны. Типа, ты в кого-то влюблен?

Минхо перестал дышать. Весь мир сузился до стука дождя и ровного гула в ушах. Проклятый Сынмин. Проклятый, всевидящий, холодный ублюдок. Он вонзил-таки свое лезвие и оставил рану, которая теперь медленно сочилась.

— Сынмин — ебнутый циник, — выдавил он, голос прозвучал хрипло и неестественно громко. — Он любит умничать и считать себя умнее всех. Не ведись на его дешевые провокации.

— Ну, я знаю, но… — Хёнджин повернулся на другой бок, теперь его дыхание касалось затылка Минхо. Тот зажмурился. Пытка. — Он же не на пустом месте сказал. Может, правда, есть кто-то? Ты бы сказал мне? Я же твой лучший друг.

Лучший друг. Эти слова обожгли сильнее, чем кипяток из раковины. Они были клеймом. Приговором.

— Нету никого, — прошипел Минхо, впиваясь ногтями в ладони. Боль помогала сосредоточиться. — И не будет. Завяжи уже с этим допросом.

Наступила пауза. Слишком долгая. Минхо чувствовал, как по спине бегут мурашки. Он знал этот вид задумчивости Хёнджина. Он копался.

— А… — Хёнджин снова заговорил, и в его голосе появилась нотка неуверенности, будто он собирался с мыслями. — А Сынмин еще одну странную вещь ляпнул, когда ты отошел к швабре. Спросил, как я отношусь к геям. Типа, вдруг кто-то из наших…

Мир рухнул. Просто остановился. Звуки дождя, дыхание, биение сердца — все пропало. Осталась только ледяная, всепоглощающая пустота. Сынмин не просто намекал. Он готовил почву. Он методично, шаг за шагом, разбирал стену, за которой Минхо прятался годами.

Минхо резко перевернулся на спину, уставившись в потолок, залитый тенями. Он должен был соврать. Сейчас. Идеально. Убедительно. Обругать Сынмина, посмеяться, сделать вид, что это абсурд.

Но из горла ничего не шло. Только короткий, сдавленный хрип.

Хёнджин, видимо, принял эту реакцию за недоумение.
— Я, конечно, сказал, что мне похуй. Главное, чтобы человек хороший был. Но просто… странно, что он это вообще поднял. Как будто что-то знает. Или догадывается о ком-то.

Он замолчал, и в тишине его следующий вопрос прозвучал как выстрел.
— Минхо… а ты? Ты как? К ним? К геям?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый, густой, как смог. Минхо чувствовал, как его лицо горит, как по спине струится холодный пот. Он был прижат к стенке. Любой ответ теперь будет уликой. Слишком яростный протест выдаст страх. Слишком спокойное согласие — причастность.

— Я… — его голос сломался. Он сглотнул, пытаясь смочить пересохшее горло. — Я ненавижу, когда лезут в чужую личную жизнь. Всех ебет, кто с кем спит. Это никого не должно касаться.

Он сказал это с такой внезапной, злой горечью, что сам испугался. Это была не игра. Это была чистая, неподдельная правда его отчаяния.

Хёнджин замер. Тишина снова стала давящей, но теперь она была другого качества — настороженной, неловкой.
— Ладно… прости, — тихо сказал он. — Я не хотел… Я просто…

Он не закончил. Просто перевернулся на другой бок, спиной к Минхо, и затих.

Минхо лежал, не двигаясь, глядя в темноту широко открытыми глазами. Он все испортил. Своей реакцией. Своей злостью. Он сам подтвердил все догадки Сынмина и посеял в голове у Хёнджина семя сомнения.

Он слушал, как дождь за окном постепенно стихает, переходя в нудную, монотонную морось. Слушал, как дыхание Хёнджина становится ровным и глубоким. Он заснул. Легко, без забот. Пока Минхо горел заживо в сантиметре от него.

Он не спал всю ночь. Лежал неподвижно, боясь пошевелиться, боясь даже вздохнуть громче. Он был в клетке. Клетке, сделанной из его собственного страха, из молчания, из дружбы, которая душила его сильнее любых оков. А снаружи, у самой двери, уже стоял холодный, безжалостный дрессировщик с ключом в руках. И Минхо знал, что рано или поздно дверь откроется.