Не мой, но самый родной

Глава 3: Осколки под ливнем

Последние ложки супа были съедены в почти благоговейной тишине, нарушаемой лишь приглушенным чавканьем и вздохом удовлетворения. Острая, обжигающая жаром волна прошла по желудкам, согревая изнутри, заставляя кровь бежать быстрее. Наступила та самая, комфортная истомка после сытной еды, когда все проблемы кажутся временно приглушенными.

Первым нарушил спокойствие Банчан, вставая с характерным стуком отодвинутого стула.
— Ладно, бездельники. Общественные работы начинаются. Кто моет, кто вытирает, кто подметает.

Поднялся нестройный, но доброжелательный ропот. Все знали правила — за едой Банчана всегда следует уборка. Это был незыблемый ритуал. Минхо встал первым, схватив пустую кастрюлю, все еще теплую от жара. Ему нужно было движение, физическая задача, чтобы отвлечь мозг от навязчивой картинки: Хёнджин, причмокивающий от удовольствия, его расслабленная улыбка, капля супа на его подбородке, которую он смахнул большим пальцем.

Он уткнулся в раковину, включил почти кипяток. Пар окутал его лицо, скрывая выражение. Он слышал за спиной возню, смех, звон посуды. Феликс и Чонин вытирали стол, толкаясь и хихикая. Банчан убирал остатки еды. Чанбин, с присущей ему прямолинейной эффективностью, уже достал швабру.

— Значит, все-таки от смога, — раздался рядом голос Джисона. Он пристроился слева от Минхо, начиная ополаскивать тарелки. — Тираннозавр. Мегаполис его просто добил бы. Представь — несчастная рептилия, кашляет, слезы из глаз, не может понять, где этот проклятый трицератопс, а вокруг сплошной бетон и вонь.

Минхо стиснул губку так, что из нее брызнула горячая вода.
— Ты все еще об этом? — его голос прозвучал устало. — Он бы сдох от одиночества, Джис. Или от твоего занудства. Выбери более поэтичную причину.

— Одиночество — это антропоморфизм, — парировал Джисон, нервно потирая пальцем пятно на тарелке. — Они не страдали такими сложными психологическими конструктами. В отличие от нас. Вот мы — да. Мы сдохнем именно от одиночества. Или от любви. Это практически одно и то же.

Минхо резко повернулся к нему, но его опередил ледяной, точный голос Сынмина, подошедшего с другой стороны. Он ставил на сушилку чистые стаканы, и каждый его движение был выверенным и беззвучным.

— Одиночество — это привилегия, — сказал Сынмин, не глядя ни на кого. — Оно позволяет видеть вещи без прикрас. А вот безответная влюбленность… Это уже клинический случай. Особенно когда объект обожания настолько слеп, что может перепутать не только двери в туалет, но и простейшие человеческие сигналы.

Он медленно повернул голову и посмотрел прямо на Хёнджина, который как раз проходил мимо с охапкой ложек.
— Вот скажи, Хёнджин, ты ведь мастер по пропуску очевидного мимо ушей? Например, если бы кто-то рядом с тобой заливал кофе в сахарницу и называл его твоим именем, ты бы заметил?

Хёнджин остановился, на его лице застыла глупая, непонимающая улыбка.
— Что? Нет, я бы, наверное, подумал, что человек устал. Или пошутил. А что?

Сынмин усмехнулся, коротко и сухо, как щелчок затвора фотоаппарата.
— Ничего. Просто подтверждаю теорию. Прямолинейность. Крайняя степень.

Минхо замер. Внутри все оборвалось. Он чувствовал, как по спине бегут мурашки. Этот ебучий Сынмин играл с ним, как кошка с мышкой. Наливал яд в уши Хёнджина капля за каплей, и тот был слишком глуп, чтобы почувствовать вкус.

— Эй, перестаньте копаться в психоанализе и займитесь делом! — крикнул Банчан из гостиной, и его голос прозвучал как спасение.

В этот момент Феликс, видимо, заигравшись с тряпкой, шлепнул ею по спине Чонина. Тот взвизгнул и, недолго думая, схватил с дивана небольшую подушку и запустил ею в Феликса. Полет подушки, громкий смех, всеобщая суматоха — напряжение на кухне momentarily shattered.

Минхо воспользовался моментом, чтобы отойти. Он схватил швабру у Чанбина, который уже заканчивал с полом, и начал с остервенением водить ею по и так чистому полу, стирая невидимые пятна, пытаясь смыть собственное бессилие.

За окном дождь усилился. Он уже не стучал, а бил по стеклам сплошным, грохочущим потоком, превращая мир в размытое акварельное пятно. Свет в квартире казался еще желтее, еще уютнее на фоне этого безумия стихии снаружи.

Наконец, последняя тарелка была вытерта, последний угол подметен. Все повалились в гостиную на диваны и на пол, на подушки, сбитые в одну большую мягкую кучу. Банчан, как верховный жрец, взял пульт и включил телевизор.

— Награда трудящимся, — провозгласил он, листая меню. — Что-нибудь историческое. Чтобы мозги не закисли.

На экране вспыхнули яркие краски костюмов, зазвучала пафосная оркестровая музыка. «Королева Чхорин». Банчан откинулся на спинку кресла с удовлетворенным видом.

Минхо устроился в самом дальнем углу дивана, поджав ноги. Он смотрел на экран, но не видел ни интриг двора, ни красивых актеров. Он видел профиль Хёнджина, освещенный мерцающим синим светом телевизора. Видел, как тот увлеченно следит за сюжетом, как его губы шевелятся, когда он пытается угадать следующую реплику героя. Видел, как Феликс, сидящий на полу, прислонился спиной к его ногам, и Хёнджин автоматически, не глядя, положил руку ему на голову, словно гладя собаку. Доверительно. Привычно.

Боль была тупой, физической, где-то в районе солнечного сплетения. Она накатывала волнами с каждым вздохом Хёнджина, с каждым его смешком над шуткой на экране.

На экране главная героиня, с глазами полными слез, признавалась в любви холодному и недоступному принцу. Она говорила что-то о вечности, о боли, о том, что ее сердце разорвется, если он ее отвергнет.

Хёнджин фыркнул.
— Ну и глупости. Сразу все на чувства, на эмоции. Нет чтобы тактику выбрать, подождать, окружить заботой.

— Романтика, — лениво бросил Чанбин с пола.
— Идиотизм, — поправил его Хёнджин, но беззлобно.

Минхо закрыл глаза. Он чувствовал, как по его щеке скатывается одна-единственная предательская слеза. Он быстро смахнул ее, надеясь, что никто не заметил в полумраке.

Он был согласен с Хёнджином. Это был идиотизм. Полнейший, беспросветный идиотизм — сидеть здесь, в полуметре от него, и разрываться на части из-за его глупой, невинной улыбки, из-за его тепла, которого ему никогда не достать.

Он был пленником этой комнаты, этого уюта, этой дружбы. Самым одиноким человеком на свете, запертым в клетке из собственного молчания, под аккомпанемент льющегося с неба ада и пафосных реплик с телеэкрана. И ключ от этой клетки лежал так близко, в кармане того, кто даже не подозревал о ее существовании.