Не мой, но самый родной

Кафе «Подслеповатый кот» было тем самым местом, где время текло густо и медленно, как засахарившийся мед. Воздух плотно пах жареным кофе, старыми книгами и чуть затхлой сыростью, которую не мог победить даже мощный осушитель, день и ночь гудящий в углу. Они ввалились внутрь, сбив с ног колокольчик над дверью, принеся с собой запах мокрого асфальта и ноябрьского холода.

Минхо сразу направился к своему углу, к тому столику у дальней стены, где свет от бра был тусклым и не бил в глаза. Он сбросил кожанку на спинку стула, и она повисла, как сброшенная шкура. Он чувствовал себя именно так — ободранным заживо, сырым и уязвимым. Каждый нерв оголен.

Хёнджин, все еще под впечатлением от фильма, болтал без умолку, размахивая руками.
— И главное, почему все-таки пельмени? — удивленно поднял брови Феликс, изучая меню, написанное мелом на старой грифельной доске.
— Традиция! — объявил Хёнджин, как будто это было что-то само собой разумеющееся. — После плохого кино — только пельмени. И чай. Крепкий, черный, чтобы горел. Как совесть режиссера.

Минхо молча уставился в запотевшее окно, за которым дождь уже превратился в сплошную стену воды. Он видел в нем свое отражение — бледное, искаженное мазками стекающих капель. Уродливое.

Официантка, девушка с усталыми глазами и татуировкой паука на запястье, приняла заказ: три порции говяжьих пельменей, чайник черного чая. Хёнджин заказал еще мед. Для Феликса. Потому что он «любит сладкое». Минхо стиснул зубы. Каждая такая мелочь была иглой, вогнанной под ноготь.

Дверь снова звякнула. В кафе вошли двое, сбивая с плеч капли воды. Сынмин и Чонин. Сынмин — в идеально сидящем на нем черном пальто, лицо аристократично-бесстрастное. Чонин — промокший до нитки, с взъерошенными волосами и выражением заблудившегося щенка.

— Какая неожиданная встреча, — произнес Сынмин, его голос был низким и ровным, как поверхность озера в безветренную погоду. Он подошел к их столику без приглашения, словно так и было задумано. Чонин молча последовал за ним, сгорбившись.

— Присоединяйтесь, — буркнул Минхо, не глядя на них. Ему было все равно. Чем больше людей, тем проще раствориться, стать частью фона, перестать быть центром собственного болезненного напряжения.

Они расселись. Сынмин приказал официантке принести два дополнительных бокала для чая, даже не спрашивая. Его взгляд скользнул по Минхо, потом по Хёнджину, который что-то оживленно рассказывал Феликсу, жестикулируя ложкой. Взгляд Сынмина был похож на сканер — холодный, аналитический, видящий слишком много.

— Значит, «Сумерки», — констатировал Сынмин, делая маленький глоток чая, который принесли молниеносно. — Интересный выбор для коллективного самоуничижения. Наблюдать за тем, как бледный имбецил с прической эпохи романтизма мучается из-за обыкновенной школьницы, это, безусловно, высшая форма мазохизма.

— Он не имбецил! — вступился Хёнджин, но с улыбкой. — Он… романтичный!
— Романтичный идиот, — парировал Сынмин. — Это как «красивая гангрена». Эстетично, но суть от этого не меняется. В конечном счете все равно все сгниет.

Минхо почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он ненавидел, когда Сынмин вот так вот — точно и безжалостно — вскрывал суть вещей. Это было слишком похоже на правду. На его правду.

Зашипел телефон. На этот раз у Минхо. Джисон. Он вздохнул и принял вызов, отойдя взглядом в сторону стены.
— Говори быстро, я занят.

В трубке раздался напряженный, срывающийся на фальцет голос.
— Слышь, а вот интересно… Если бы тираннозавр попал в наш мир, он бы сдох сразу? Или успел бы кого-нибудь сожрать? Я тут с Чанбином спорим. Он говорит, что от смога. А я думаю, его бы добили паникующие обыватели. Как думаешь?

Минхо закрыл глаза. Абсурдность вопроса, оторванность от той агонии, что происходила у него внутри, была настолько оглушительной, что он едва не рассмеялся. Или не зарыдал.
— Джис, — сказал он с мертвой серьезностью. — Ты ебанутый. И тираннозавр сдох бы от того, что ему пришлось бы слушать твой трепет. Иди лечись.

Он бросил трубку, даже не дослушав возмущенный визг. Когда он повернулся назад, Хёнджин уже вставал.
— Я отлучусь, — объявил он, разминая шею. — Чай уже просится наружу.

Он направился к узкому коридору, где висели таблички с силуэтами. Минхо, Сынмин и Чонин молча наблюдали, как он, не глядя, толкает дверь с силуэтом в пышной юбке.

Повисла тишина, нарушаемая только завыванием ветра снаружи и тихим сопением Феликса, который уже начал клевать носом. Пельмени остывали.

Сынмин медленно поднес бокал к губам, его глаза сузились.
— Интересно, — произнес он тихо, так, что слышно было только им с Минхо. Чонин сделал вид, что увлечен разглядыванием этикетки на чайнике. — Он всегда выбирает путь, который кажется ему самым прямым. Даже если он ведет в женский туалет. Прямолинейность мышления, граничащая с идиотизмом. Прямо как у того вампира. Романтично и глупо.

Минхо впился в него взглядом. Он ненавидел эти игры, эти шифрованные послания, которые Сынмин бросал, как кости, точно зная, где они упадут.
— Заткнись, Сынмин, — прошипел он. Голос сорвался, выдавая больше, чем он хотел.

Сынмин лишь улыбнулся своей холодной, беззубой улыбкой. Он все понял. Конечно, понял.

Из туалета вышел покрасневший Хёнджин, за ним шла возмущенная девушка, поправляющая юбку.
— Там дверь криво повесили, я не посмотрел! — оправдывался он, садясь на место. Все засмеялись, даже Минхо выдавил из себя что-то похожее на усмешку. Идиот. Его идиот.

В этот момент зазвонил телефон Хёнджина. Банчан.
— Да, гигант? — ответил Хёнджин, все еще смеясь. Помолчал, слушая. — Суп? Серьезно? Ладно, мы уже все тут в сборе, почти. Едем. Да, да, на такси. Не волнуйся.

Он опустил телефон.
— Банчан варит тот самый острый суп. С мясом и тофу. Говорит, всех замерзших и несчастных ждет дома. Едем.

Они повалили на улицу, под непрекращающийся ливень. Ловили такси, кричали, толкались. Минхо шел последним, вглядываясь в спину Хёнджина, который, смеясь, натягивал капюшон на голову Феликсу.

Квартира Банчана пахла чесноком, имбирем и чем-то глубоко домашним, уютным, что резануло Минхо по живому. В небольшой кухне было тесно и жарко. Банчан, в фартуке с идиотским надписью «Kiss the Cook», помешивал в огромной кастрюле что-то дымящееся и красное. Чанбин нарезал зеленый лук мощными, точными движениями.

— Наконец-то, — проворчал Банчан, но на самом деле был явно рад. — Раздевайтесь и занимайте места. Суп готов.

Все сгрудились вокруг маленького стола, толкаясь локтями, смеясь над историями о том, как Хёнджин перепутал туалет. Минхо сидел в углу, прижав колени к груди. Он наблюдал, как Хёнджин дует на ложку горячего супа, как он смеется, запрокинув голову, как его нога под столом нечаянно касается ноги Феликса, и он не отдергивает ее.

Он взял свою ложку, зачерпнул обжигающую жидкость. Острая, почти болезненная волна прошла по горлу, ударила в голову. Слезы выступили на глазах. Он даже не понял, от боли или от чего-то другого.

— Ну как? — спросил Банчан, смотря прямо на него.
— Отлично, — хрипло ответил Минхо, глотая комок в горле, который был гораздо больше и острее, чем любой перец. — Просто отлично.

Он снова зачерпнул, желая, чтобы суп сжег его изнутри дотла. Чтобы не осталось ничего — ни этой боли, ни этой любви, ни этой вечной, нескончаемой ночи внутри, которую не мог разогнать даже свет с этой теплой, дружеской кухни. Дождь стучал в окно, а он горел тихо и безнадежно, словно свеча, зажженная в глубине пещеры, где никто и никогда не увидит ее света.