Не мой, но самый родной

Дождь стучал по асфальту мертвым, монотонным ритмом, размывая отражения неоновых вывесок в лужах. Влажный холод пронизывал до костей, забираясь под одежду, цепляясь за кожу липкой изморосью. Они стояли под козырьком кинотеатра, и Минхо чувствовал, как каждый мускул на его лице застыл в маске безразличия.

— Боже, какой треш, — Хёнджин беззвучно смеялся, вытирая слезу с ресниц. — Я же говорил, что это будет нечто. Ты видел, как он там сверкал на солнце? Как дешевая гирлянда!

Его плечо тепло и прочно соприкасалось с плечом Минхо. Точечный удар током. Ожог. Минхо сделал глоток ледяного воздуха, пропуская его через сжатые зубы.

— Гениальный кинематограф, — выдавил он, голос нарочито плоским, саркастичным. — Прямо за душу взяло. Особенно сцена с бейсбольным мячом. Я чуть не рыдал. От смеха.

Он рискнул взглянуть на него. Хёнджин все еще улыбался, его глаза, обычно такие задумчивые, сейчас сияли простодушным весельем. Он был красивым. Несправедливо, по-идиотски красивым. Свет фонаря играл в его каштановых волнах, падавших на лоб, а капли дождя застревали в длинных ресницах. Минхо хотелось провести большим пальцем по его скуле, стереть эту влагу, почувствовать тепло его кожи. Вместо этого он сунул руки в карманы кожанки, сжав кулаки так, что кости затрещали.

— Мне понравилось, — тихо, почти в пространство, сказал Феликс. Он стоял чуть поодаль, кутая нос в огромный шарф цвета спелой хурмы. — В этом есть что-то… милое. Наивное.

— Вот потому ты и «луч света», Феликс, — фыркнул Минхо, но беззлобно. Ненавидеть Феликса было все равно что ненавидеть щенка или солнечное утро. — Ты находишь милое в тонущем «Титанике».

Хёнджин обнял Феликса за плечи, притянул к себе. Естественно, легко, как дышит.
— Он прав. Ты наше солнышко. Без тебя мы тут все с цинизмом сдохли бы.

Минхо отвел взгляд. Его горло сжалось тугим, болезненным узлом. Он наблюдал, как фары проезжающей машины выхватывают из темноты их троих — счастливый треугольник, где он был лишним углом. Хёнджин, излучающий тепло. Феликс, это тепло принимающий. И он — черная дыра, которая все это поглощает и ничего не возвращает.

Зашипел, завибрировал в кармане телефон. Минхо вытащил его, почти уронив от неловкости. На экране — Банчан.

— Говори, старик, — скомандовал он, прижимая трубку к уху. Голос прозвучал хриплее, чем он хотел.

— Где вы, трое непутевых? — раздался в трубке низкий, спокойный баритон. Банчан всегда говорил так, будто держал в руках кружку с чем-то горячим и обжигающим ладони. — Чанбин тут уже полчаса как ржет над каким-то мемом с вампирами. Говорит, вы пошли на этот ужас.

На заднем плане четко и громко прозвучал раскатистый, немного дикий смех Чанбина. Он всегда смеялся так, будто его душили, и это было настолько заразительно, что даже у Минхо дрогнули уголки губ.

— Мы как раз выживаем после просмотра, — сказал Минхо. — Феликс плакал. Хёнджин истерил. Я сохранял лицо.

— Идиоты, — беззлобно бросил Банчан. — Ладно, разбирайтесь сами. Только Феликса не заморозьте, он же вечно забывает перчатки.

Трубка отключилась. Минхо опустил телефон, чувствуя, как прилив какой-то иррациональной, детской обиды накрывает его с головой. Банчан всегда обо всех заботился. О Феликсе. О Хёнджине. Даже о нем, Минхо, холодном и колючем. Но эта забота была общей, братской. Она не была той, о которой он бессонно думал по ночам.

— Банчан? — переспросил Хёнджин, все еще не убирая руки с плеча Феликса. — Что сказал?

— Что Чанбин ржет. И чтобы мы Феликса не заморозили.

— Ой, да я в порядке! — воскликнул Феликс, но его нос уже был красен от холода.

Хёнджин повернулся к нему, вся его внимание теперь было приковано к младшему. Минхо перестал существовать.
— Да ну? А ну-ка дай руку.

Он взял руку Феликса, маленькую, с тонкими пальцами, в свои и начал интенсивно тереть, согревая дыханием.
— Ледяная. Я же говорил, нужно было thermal wear надеть.

Минхо смотрел на его пальцы, обвившиеся вокруг запястья Феликса. На его сконцентрированное, серьезное лицо. Внутри что-то рвалось, кричало, билось о ребра, как испуганная птица. Это должно было быть его рукой в его руках. Его холодные пальцы, которые он бы отогревал своим дыханием. Его смех. Его забота.

Он чувствовал вкус крови на языке — прикусил щеку, чтобы не сделать чего-то глупого. Чтобы не рявкнуть. Не оттащить Хёнджина за шиворот. Не признаться в любви здесь и сейчас, под противным моросящим дождем, на фоне дурацкого постера с вампирами.

— Пойдемте уже, — его голос прозвучал как скрип ржавой двери. — Я замерз сильнее, чем Феликс. И мне нужно очень сильно выпить кофе. Или чего покрепче.

Хёнджин поднял на него глаза, на мгновение выпустив Феликса из поля зрения.
— Ты в порядке? Выглядишь бледным.

Его взгляд был полон искреннего беспокойства. Дружеского. Только дружеского. Это было хуже любого равнодушия.

— Да прекрасно, — Минхо оскалился в подобие улыбки. — Просто хочу согреться. И забыть этот фильм.

Он развернулся и пошел по мокрому тротуару, не оглядываясь, зная, что они пойдут за ним. Он всегда был тем, кто вел. Даже если за его спиной рушился весь его мир.

Из динамиков у входа в кинотеатр, провожая их, поплыл знакомый саундтрек. И тот самый, дурацкий, пафосный диалог, который они только что высмеивали.

«— Сколько ты уже ждешь?
— Сказать тебе по правде… Я всегда ждал тебя.»

Минхо ускорил шаг, но слова настигли его, впились в спину лезвиями. Он зажмурился. Да. Именно так. Он всегда ждал. И будет ждать. И это ожидание, тихое и безнадежное, будет разъедать его изнутри, пока от него не останется одна лишь эта холодная, саркастичная оболочка.

Он шел вперед, в темноту, под аккомпанемент дождя и приглушенный смех друзей, идущих за ним. Совершенно один.